Валентина Короткова (Захарова)

РАССКАЗ. ГЛАВА 1. — А ты, Асенька, никак мужика себе присматриваешь? — крикнула Фёкла, баба широкая, краснолицая, ловко поддевая вилами стог сена. — Что всё молчишь да вздыхаешь? Аль жениха высматриваешь в суслонах? Асенька даже головы не подняла. Она шла за граблями ровно, молча, босиком по стерне — колкая, ещё влажная от росы, стерня щипала пятки, но она привыкла. Глаза прикрыла от солнца ладонью да смотрела себе под ноги. Трава, срезанная косами, лежала ровными полосами, и надо было её переворошить, чтобы сохла. — Ишь, молчит, — подхватила Дарья, молодуха с хвостом кос, перетянутых тряпицей. — Ласковая, видно, не идёт никто. Погоди, косить кончим, после Петрова дня сваты зачалят. — Не зачалят, — буркнула третья, старая Марфа, сидя на меже и выколачивая трубку о лапоть. — Не по нраву она парням. Худа больно да смурная. Кто такую возьмёт — одни рёбра да коса. Асенька промолчала. Привыкла. С семи лет она в поле — сперва подносила воду, потом полола, потом жала. Матер

Анна Ивановна стояла у плиты, и колени её дрожали так, что кухня перед глазами ходила ходуном. Всё в ней от злости тряслось и кипело – как суп на огне, который она варила. А душа, выжженная дотла и почерневшая от измучивших её мыслей, не знала покоя ни днём, ни ночью. Будто не замечая Семена и маленького внука Артёмку, Анна хваталась то за нож, то за половник, движения её были резкими, нервными, будто она воевала с невидимым врагом. Крышка кастрюли с дребезгом отлетела в сторону, брызги кипятка обожгли руку, но она даже не почувствовала боли – только сильнее сжала зубы и швырнула крышку в раковину. Казалось, всё вокруг было против неё. Луковица выскользнул из мокрых пальцев и покатилась по столу. Она схватила её и с такой силой вонзила нож, что лезвие с хрустом врезалось в доску. Лук резался крупными, неровными кусками – ей было всё равно. Она не готовила – она вымещала злость на продуктах, на посуде, на самом воздухе, который, казалось, давил на неё со всех сторон. Под ногами верт

Анна Ивановна стояла у плиты, и колени её дрожали так, что кухня перед глазами ходила ходуном. Всё в ней от злости тряслось и кипело – как суп на огне, который она варила. А душа, выжженная дотла и почерневшая от измучивших её мыслей, не знала покоя ни днём, ни ночью. Будто не замечая Семена и маленького внука Артёмку, Анна хваталась то за нож, то за половник, движения её были резкими, нервными, будто она воевала с невидимым врагом. Крышка кастрюли с дребезгом отлетела в сторону, брызги кипятка обожгли руку, но она даже не почувствовала боли – только сильнее сжала зубы и швырнула крышку в раковину. Казалось, всё вокруг было против неё. Луковица выскользнул из мокрых пальцев и покатилась по столу. Она схватила её и с такой силой вонзила нож, что лезвие с хрустом врезалось в доску. Лук резался крупными, неровными кусками – ей было всё равно. Она не готовила – она вымещала злость на продуктах, на посуде, на самом воздухе, который, казалось, давил на неё со всех сторон. Под ногами верт