Судьбы без черновика | Марина

В конце ноября Люба приехала последним автобусом и увидела два окна. «Пока горит окно», ч. 30, финал Осень 1964-го. Вера дала району ответ, которого сама от себя не ждала. Люба нашла угол на Кооперативной. Тоня съездила в Калинин в октябре. А в конце ноября выпал первый снег. — Я не поеду, — сказала Вера. — Погоди, — сказал Степан. — Ты сядь.

Сентябрь 1968-го. На ночь обещали мороз до минус семи, и в поле оставалось двенадцать гектаров. Матрёна Ильинична сказала: копаем до темноты, а в темноте — дальше. Светить было нечем. — Изольда Марковна! Это что? — Это самовар, Лев Тихонович, — сказала Изольда Марковна. — Вы разве не видите? Лев Тихонович видел. Все видели. Было шесть утра, ещё не рассвело как следует, над полем висел белый туман, и трава под ногами хрустела от инея. И по краю поля, по разбитой колее, Изольда Марковна катила тачку. В тачке стоял самовар — ведёрный, медный, председательский, из конторы, — а вокруг него, обложенные тряпками, лежали две буханки, шмат сала, мешок с кружками и кастрюля, накрытая крышкой. Сама Изольда Марковна была в Матрёниной телогрейке поверх своего пальто, в резиновых сапогах, с платком, повязанным по-деревенски, узлом на затылке. Она толкала тачку, и тачка виляла. — Сегодня, — объявила она, остановившись и переводя дух, — кухня переезжает в поле. Кто хочет есть — ест здесь. Кто н

Август 1964-го. Накануне свадьбы они поссорились, и Вера всю ночь жгла лампу в окне, которое не выходит на дорогу. А в шесть утра во дворе скрипнула калитка. Он пришёл в шесть. Вера не спала — она сидела на кухне одетая, в старом халате поверх платья, и лампа на подоконнике догорала, потому что керосину в ней оставалось на донце. Скрипнула калитка. Потом вторая ступенька крыльца — та самая, новая, которую он поставил в июне, и которая не скрипела. — Не скрипит, — сказал Степан, входя. — Я думал, скрипнет. Вера встала. Он стоял в дверях, в рабочей рубахе, небритый, и в руке у него был бидончик. — Это что? — Керосин, — сказал Степан. — Ты всю ночь жгла. Я из своего окна видел. Он поставил бидончик на пол у порога и остался стоять. — Вер. Я коротко, у нас с тобой три часа. — Говори. — Я тебе вчера неправильно сказал, — сказал Степан. — Не то, что неправду. А неправильно, при Зинке и при Тоньке. Я тебя за то же самое отчитал, за что ты меня. Ты при людях объявила, и я при людя

Сентябрь 1968-го. Капа принесла мне чистый бланк с печатью и попросила нарисовать подпись председателя. Я могла. Я это умела лучше всех в деревне. А на рассвете у колодца меня ждал Слава. — Нет, Капа. Она смотрела на меня, и я видела, что она не поверила. — Ты не поняла, — сказала она. — Никто не узнает. Дядька их не считает, бланки. У него в столе пачка, он их на подтирку рвёт. — Я поняла. — Так чего? Мы сидели на ступеньке крыльца, в темноте, и у меня на коленях лежали два листка: бланк колхоза «Рассвет» с синей печатью в углу и бумажка с подписью. «Е. Рябов». Завитушка на «Р». Длинный хвост у «в», уходящий вниз, как у человека, который расписывается сорок раз на дню. Я могла её нарисовать. Я это знала, и Капа это знала. Три минуты, простой карандаш, потом обвести чернилами. Никто бы не отличил, даже сам Ефим Никанорович. — Капа, — сказала я. — Вот ты уедешь с этой бумажкой. Придёшь в техникум. Тебя спросят: справка откуда? Ты скажешь: председатель дал. И это будет неправда.

Август 1964-го. Шестнадцатого в десять утра у входа вывесили списки. Люба стояла одиннадцатой. А дальше выяснилось, что в общежитие её не берут — и до первого сентября надо найти угол. — Ты снизу смотри, — сказал Паша. — Почему снизу? — Потому что если снизу и не найдёшь, то сверху ещё есть надежда, — сказал Паша. — А если сверху начнёшь и не найдёшь, то всё. Список вывесили в две минуты одиннадцатого. Вывешивала его та самая молодая женщина, которая на собеседовании всё время писала и ни разу не подняла головы. Она пришпилила два листа кнопками, отошла на шаг, поправила верхний угол и ушла, ни на кого не глядя, — и на неё тут же навалились человек сорок. Люба к доске не полезла. Она стояла в трёх шагах, у колонны, и держала Пашу за рукав так, что потом на рукаве остался след. — Люб, я не пройду, тут танк не пройдёт. — Стой. — Да я гляну и вернусь. — Стой, — сказала Люба. Впереди кто-то заплакал. Слева закричали сразу в несколько голосов. Из толпы, задом, выбралась Эмма —

Сентябрь 1968-го. Комиссия уехала, машину признали, а по радио обещали первые заморозки. В тот вечер Матрёна Ильинична достала из кармана фартука ключ и открыла голубую дверь. — Лисицын. Где чемодан? Газик стоял у конторы с работающим мотором. Щербаков уже сидел впереди, Голубев сзади, с папкой на коленях, и оба смотрели на крыльцо. Вадим спускался с крыльца без чемодана. В руке у него был транзистор, больше ничего. — Вениамин Семёнович, — сказал он. — Я остаюсь. Дроздов снял шляпу. — Куда остаётесь? — Сюда. До двадцать девятого, со всеми. — Лисицын. — Дроздов сказал это почти ласково, как говорят с больными. — Опытная партия. Завод. Технические условия. Вы три года ждали. — Я знаю. — Так какого же… — Вениамин Семёнович. — Вадим встал у машины. — Здесь тридцать два гектара. Заморозки обещают. Машина одна, и знаю её только я. Если я сегодня уеду, через три дня Петька на развороте свернёт ей транспортёр — не со зла, а от души. И Кочетова опять прицепит свою копалку, а наша бу

Август 1964-го. Двести четырнадцать заявлений на двадцать пять мест, общежитие на восемь коек, чужой город и три экзамена. Люба уехала из деревни в половине седьмого утра, с банкой варенья и куском синей клеёнки. — Банку-то поставь в середину, — сказала Клавдия Ивановна. — В середину, я говорю. Не с краю. — Она в середине. — Она с краю. Дай сюда. Клавдия отобрала у Любы сумку, поставила её на подножку и сама переложила банку — в самую глубину, между кофтой и свёрнутым одеялом, и обложила с двух сторон полотенцами. Было двадцать минут седьмого. Над рекой стоял туман, из которого торчали одни верхушки ветел, и было холодно так, как бывает холодно только в начале августа, за час до того, как станет жарко. У машины стояли все. Вера. Тоня. Зина — пришла в шесть утра, в платке, с узелком. Степан — он молчал и держал в руках второй чемодан, тот самый коричневый, кожаный, который Тоня отдала Любе насовсем. Клавдия Ивановна. И Кузьмич, которого никто не звал, а он пришёл и стоял чуть в

Сентябрь 1968-го. В понедельник в Кривушино ехала комиссия из области, и машине надо было пройти гектар. Председатель раздал бабам праздничные платки, а я после бессонной ночи едва стояла на ногах. — Платки чтобы все одинаковые, — сказал председатель. — Белые. У кого нет белого — Глаша раздаст. — Ефим Никанорович, — сказала Матрёна Ильинична. — В поле в праздничном не ходят. — Сегодня ходят. — Сегодня копают, — сказала Матрёна Ильинична. — Как вчера копали, так и сегодня. Председатель стоял посреди конторского двора в новой шляпе, и шляпа эта его сильно беспокоила: он всё время трогал поля — проверял, на месте ли. Было семь утра. Бабы стояли кучкой у крыльца, и Глаша держала на руке стопку белых платков, сложенных вчетверо, — я потом узнала, что председатель достал их в сельпо под расписку, из запаса к Октябрьской. — Матрёна, — сказал председатель уже по-другому, тихо. — Ты пойми. Из области едут. Щербаков сам едет. Это ж не шефы. — Мне хоть Щербаков, хоть кто. Картошке всё ра

Июль 1964-го. Николай простоял в калитке с машинкой на плече ровно столько, сколько Вере понадобилось, чтобы вынуть изо рта прищепку. Дальше было два дня, которые в деревне потом вспоминали до осени. — Ставь, — сказала Вера. — Куда? — На крыльцо ставь, куда. Ты её сейчас уронишь. Николай нагнулся и опустил машинку на нижнюю ступеньку — аккуратно, сперва одним краем, потом другим. Чемодан снял с плеча и поставил рядом. Потом выпрямился и снял кепку. Вера стояла среди мокрых простыней с прищепкой в руке. — Двенадцать километров? — спросила она. — От района, — сказал Николай. — Автобус до почты, а от почты я пешком. — Пешком. — Так двенадцать километров и есть. — Я слышала, сколько. — Вера посмотрела на его рубашку, тёмную на спине и на плече. — Тонька, чего стоишь. Воды принеси человеку. Тоня ушла в дом. Они остались вдвоём во дворе, и белье хлопало между ними, и от этого было немного легче, потому что не надо было всё время смотреть друг на друга. — Вера Ивановна. — Пого

Сентябрь 1968-го. Девять лет он объезжал эту деревню стороной. В ту ночь Надя вышла к калитке и задала вопрос, который задавать не имела никакого права. А под утро соврала. — Вы Кочетов. Он не обернулся. Он стоял с той стороны забора, метрах в трёх от калитки, засунув руки в карманы телогрейки, и смотрел не на меня, а выше — на тёмное окно с той стороны дома, где под окном росли золотые шары. Окно комнаты за голубой дверью. — Кочетовых в области как Ивановых, — сказал он. — И она Кочетова. — И что? — И вы девять лет объезжаете эту деревню стороной, — сказала я. — И знаете тут каждый просёлок. И мостик, который поставили в прошлом году. Слава молчал. Ночь была холодная, тихая, с высокими чистыми звёздами — первая такая ночь за всю нашу картошку. Изо рта шёл пар. — Иди спать, — сказал он. — Вы её сын. Он повернул голову. И вот тут я поняла, что не ошиблась, — потому что он не сказал «нет». Он мог сказать «нет», это было проще всего, и я бы, наверное, отстала. Он сказал: