Лана Лёсина | Рассказы

Загородный дом на берегу озера встретил Тамару Сергеевну запахом сырой хвои, стоялой воды и въевшейся в стены, плесени. Ледяной ветер долетал до самого крыльца, с противным скрипом раскачивая ржавый флюгер. Прошло совсем немного времени с тех пор, как из озера достали тело её дочери Жени. В протоколе районного следователя всё выглядело гладко: «Несчастный случай. В условиях ночной грозы и сильной видимости гражданка потеряла равновесие на скользком мостку пирса, упала в воду и утонула». Тамара Сергеевна поднялась на второй этаж в детскую комнату. Под ногами стонали половицы. Она раскрыла большую дорожную сумку и принялась складывать вещи внуков: свитеры, аккуратно отглаженные брюки Ильи, любимого плюшевого медведя пятилетней Алисы. Тридцать лет работы детским врачом-педиатром научили её подмечать детали, недоступные обывателю. В детской стояла не просто брошенность — здесь висел дух спешной, панической эвакуации. На столе лежал перевернутый стаканчик с карандашами, а на полу у крова

Ламинат цвета выбеленного дуба был уложен в квартире Артема с точностью до полумиллиметра. Каждая стыковочная линия сходилась идеально, как грани швейцарского хронографа. Два года Артем жил здесь в абсолютной, хирургической стерильности: кабели от техники были спрятаны в кабель-каналы, книги на полках ранжировались по высоте, а на белоснежном кухонном острове из искусственного камня не допускалась даже высохшая капля воды. Работа старшим инженером по качеству в крупной IT-компании только закрепила эту въевшуюся привычку. Артем искал чужие ошибки, ловил критические баги в алгоритмах и точно знал: один незамеченный дефект в системе способен обрушить всю архитектуру. Загородный рюкзак Киры лежал прямо у порога. Артем остановился на коврике, не разуваясь. На идеальной белой консоли в прихожей красовался темный, жирный след от графитового карандаша. — Кира, рюкзак снова на проходе, — произнес он, стараясь удерживать голос в границах сдержанной вежливости. — Сколько раз мы с тобой это обсуж

Горький мёд 24 Начало В один из дней в дом Неретиных принесли письмо для Александра. Это случилось перед самым обедом. В зале уже зажигали лампы, Софья Васильевна стояла у камина и говорила с Нюрой о каком-то домашнем распоряжении, когда лакей вошёл с серебряным подносом. — Письмо Александру Ильичу, — сказал он. Софья Васильевна невольно обернулась. — Александру Ильичу? В голосе её не было прямого удивления, но взгляд задержался на письме слишком долго. Она тотчас отметила всё: почерк широкий, мужской, печать простая. Кто мог писать молодому человеку, который приехал в Петербург почти без связей и, как она уже успела понять, без состояния? Родня? Прежний товарищ? Кредитор? Эта последняя мысль скользнула неприятно, и Софья Васильевна нахмурилась. Александр, вошедший в залу почти следом, тоже удивился. — Мне? — Очевидно, вам, — сухо сказала Софья Васильевна. — Письмо ждёт вас на подносе. Он взял его и сразу узнал руку. Лицо его прояснилось. — От Тихона, — сказал он почти с радостью. —

Рука затекла так, что гудел даже сустав большого пальца. Маргарита разулась, со стоном вытянула ноги из тяжелых ботинок и прислонилась затылком к прохладному зеркалу в прихожей. Двенадцать часов в круглосуточной аптеке, где каждый второй покупатель требовал «что-нибудь от сердца, но чтобы без рецепта и за копейки», вытянули из нее все соки. Белый кафель, гул холодильников с вакцинами и бесконечные скандалы из-за подорожавших капель в нос остались за дверью. Мечта была одна: дойти до дивана, отключить телефон и провалиться в тишину. Из кухни выскочила Даша. От неё пахло поджаренным хлебом, сливочным маслом и растопленным сыром. — Мам, ты дома! Быстрей переодевайся,тебе через пятнадцать минут нужно быть в ДК. Маргарита даже глаза не открыла, прислонившись спиной к косяку. — В каком еще ДК, Даша? Я стояла с восьми утра. Ног не чувствую, и голова трещит так, будто по ней стучат молотком. — Ну мам, экстренное собрание родительского комитета танцевальной студии! Перед финалом турнира. — Пу

Запах лекарств и старых газет въелся в стены двухкомнатной квартиры за те полгода, пока из жизни уходила мать. Когда Елены не стало, девятилетний Кирилл нашел в тумбочке забытый пустой флакон и долго вдыхал из него, пытаясь удержать ускользающий аромат маминых духов. Отец, Сергей, сломался быстро и бесшумно. Он не устраивал дебошей и не приводил собутыльников, а просто выключился из жизни. Высокий, поджарый мастер по ремонту бытовой техники, превратился в тень: молча сидел на табурете, глядя в темное окно, и пил дешевую водку прямо из горлышка. Заводские подработки сошли на нет, плита покрылась слоем черной гари, а в холодильнике поселилась звенящая пустота. В школе Кирилл стал невидимкой. Он донашивал старую куртку с коротковатыми рукавами, на уроках садился на последнюю парту и засыпал под ровный голос учителя. — Кирилл, останься после урока, — сказала однажды классная руководительница, Инна Петровна, закрывая журнал. Когда остальные дети выбежали в коридор, она подошла и мягко по

Горький мёд 23 Начало Александр почувствовал то, чего прежде не испытывал: он действительно нравился. Не как бедный родственник, которого нужно устроить. Не как ученик Натальи. Не как любопытная новинка, окружённая вопросами. А как молодой мужчина — неловкий, честный, чуть смущённый, но замеченный и желанный. Это чувство было тёплым и опасным. Оно ударило в кровь тихо, но верно. Когда музыка умолкла, Ланская подала руку и сказала: — Видите? Вы напрасно боялись. — Благодаря вам. — Нет, теперь уже немного благодаря вам самому. Она улыбнулась так открыто, что Александр снова слегка покраснел. Наталья смотрела на них издали. Фёдор Мамотин всё ещё что-то рассказывал, Леонид Каменев лениво смеялся рядом, в зале шумели, спорили, готовили новую игру. Но Наталья не слышала ничего. Она видела только, как Елизавета Ланская смотрит на Александра. И впервые за всё время ей стало ясно: защищать кузена от Петербурга будет куда труднее, чем она думала. Потому что Петербург уже протянул к нему руку —

В жизни всякое бывает От Андрея всегда пахло работой, когда он возвращался из длительных инспекционных поездок. Ольга обняла мужа прямо в прихожей. Семь дней разлуки в пустой квартире тянулись медленно, и сейчас звук его тяжелых шагов в коридоре казался самым уютным шумом на свете. — Ты ужасно устал, — сказала она, прижимаясь щекой к его колючей, небритой щеке. — Снимай ботинки, я чайник поставила. — Не то слово, — Андрей гулко вздохнул, сбрасывая с плеча тяжелый рюкзак. — Три объекта за неделю. На последнем прорабы пытались арматуру эконом-класса в перекрытия загнать, пришлось два часа горло драть, пока нормальную не привезли. Но главное — всё закончил. До понедельника я абсолютно свободен. Он улыбнулся, и вокруг его глаз собрались мелкие, лучистые морщинки. — Дочка где? — спросил он, оглядывая тихую гостиную. — У мамы, — ответила Ольга, уводя его на кухню. —Мама обещала с ней по музеям походить и на выставку съездить. Так что мы в квартире одни. — Слушай, — Андрей прислонился к кухо

Горький мёд 22 Начало Музыка зазвучала вскоре. Это был не большой торжественный танец, а что-то более лёгкое, домашнее, позволявшее молодым людям смеяться, ошибаться и тут же снова входить в движение. Александр пригласил Наталью, как она велела. Поклон его был безупречен; рука, которую он подал ей, чуть напряжена. — Вот видите, начало прекрасно, — сказала она. — Вы ещё не видели продолжения. — Потому и улыбайтесь. Люди охотнее прощают ошибки тем, кто не выглядит осуждённым заранее. Они вошли в круг. Первые движения Александр исполнил верно, но скованно. Он помнил уроки, помнил порядок, знал, где следует повернуться, когда подать руку, когда отступить. Но знание не сразу становилось лёгкостью. Музыка шла быстрее, чем его уверенность. Он иногда опаздывал на долю мгновения, слишком осторожно поворачивал Наталью, слишком серьёзно следил за тем, чтобы не ошибиться. — Не думайте так громко, — прошептала она. — Разве это слышно? — Почти всем. — Что я делаю не так? — Пока ничего ужасного. Но

Горький мёд 21 Начало Наталья чуть наклонила голову. Александр помолчал, потом спросил: — Наталья Михайловна, почему я не вижу на этих приёмах Марии Степановны Звоновой? Вместе с её знакомой… Надеждой Андреевной. Натали быстро подняла брови. — Марии Степановны? Она произнесла это почти спокойно, но в голосе мелькнуло нечто острое. — Да. — Вам понравилась Маша? Вопрос был слишком прямым. Натали и сама поняла это в ту же минуту, но не стала отступать. Она смотрела на Александра с тем живым, пристальным любопытством, которое он уже начинал узнавать. Александр смутился. — Нет… я не думал об этом. — Не думали? — То есть… она мила. Очень жива. Но я хотел сказать другое. — Что же? — У них спокойнее. Там не нужно каждую минуту опасаться, что твой ответ окажется не тем, каким должен быть. Там я чувствовал себя увереннее. Натали молчала. Внутри у неё что-то неприятно дрогнуло. Она спросила о Маше, а он упомянул и Надежду Андреевну. Особенно Надежду. Произнес её имя просто, без выражения, но Нат

Артём вернулся домой ближе к десяти вечера. День ушел на тяжелые, иссушающие переговоры с инвесторами. Новая студия веб-студия, которую он поднимал последние два года, требовала постоянных вливаний. А платежи по кредиту за серверное оборудование и ипотека за двухкомнатную квартиру висели над ним ежедневным напоминанием о цене независимости. Сняв в прихожей пальто, он услышал из спальни тихое шуршание плотной упаковочной бумаги и щелчки замков. Виктория стояла перед зеркалом. На фоне простых домашних штанов и растянутой футболки новая сумка из гладкой темно-шоколадной кожи смотрелась вычурным чужеродным пятном. Виктория крутилась из стороны в сторону, то вешая тяжелую золотистую цепочку на плечо, то перехватывая жесткую ручку на локте. — Красивая? — спросила она, не оборачиваясь, едва заметила Артёма в отражении. В её голосе прозвучало не столько удовольствие, сколько вызов. — Настоящая телячья кожа, итальянская фурнитура. В нашем агентстве у Жанны точно такая же, только бежевая. Артём