Брусникины рассказы

Утро выдалось холодным, над Заслонным висел белёсый туман, цеплялся за крыши, оседал на плетни и сараи седой изморозью. Настя, накинув тёплую шаль поверх ватника и сунув в карман варежки, которые ещё с вечера выстирала и высушила у печи, вышла из дома чуть раньше обычного. Сердце билось в груди пойманной в силки птицей. Она пошла к околице, где обещал ждать Алексей. Он уже стоял там. Воротник шинели был поднят, из-под ушанки выбивались светлые пряди. Когда он увидел Настю, лицо его чуть дрогнуло в улыбке, и эта улыбка была такой простой и тёплой, что у девушки перехватило дыхание. Он шагнул навстречу чуть наклонив голову, чтобы разглядеть её в сером предрассветном мареве. — Доброе утро, — поздоровалась, подойдя ближе, Настя. — Утро доброе, — ответил парень. — Ну что, пошли? — Полину дождаться надо, она сейчас подойдёт, — попросила девушка. — Мы всегда вместе ходим. —Подождём, время ещё есть, — кивнул он. Минут через десять из-за поворота показалась невысокая фигурка, это была Полина —

Осень в Заслонном выдалась ненастная, пропахшая пылью и прелой соломой. В эти дни, когда по утрам землю уже сковывал первый мороз, в Бехтеевскую МТС пришли двое: Алексей и Семён. Оба как на подбор — высокие, плечистые, в добротных армейских шинелях, которые сидели на них ладно, по-военному. В МТС пополнению были рады: трактористов не хватало, а тут — крепкие парни, сноровистые, привыкшие к технике, оба воевали в танковых войсках. Настя в тот день занималась ремонтом своего трактора, когда дверь распахнулась, и появились эти двое. Тот, что был повыше, со светлыми, почти льняными волосами и пронзительно-голубыми глазами, смотрел прямо на неё. Это был Алексей. — Нам бы механика, — сказал он, голос у него оказался глубоким, с лёгкой хрипотцой. Девушка почувствовала, как к щекам прилила краска. Она вытерла замасленные руки о ветошь и указала на дверь в глубине помещения, где сидел старый мастер Михалыч. — Эй, ты чего как рак красная? — спросила её Полина. — Да так, ничего, — скрывая смущени

пролегла между Князевыми и Остаповыми затаённая вражда. Причём вражда эта была только с одной стороны — со стороны Князевых. Там все, кроме Александры, относились к Ольге и её дочерям как к прокажённым. В магазине отворачивались, на улице переходили на другую сторону, если Ольга или Настя навстречу шли. Катерина ревновала Гаврилу к Насте, Марфа исходила злобой уже просто по привычке, а Гаврила и сам не понимал, за что недолюбливал Остаповых, наверное, потому, что бабка на них была сердита. Даже в колхозе, на общих работах, старались держаться поодаль: если надо было вместе вязать снопы или чистить ток, непременно находили повод разойтись по разным углам. Александра же, хоть и здоровалась, разговаривала, но и она быстро опускала глаза, когда свекровь зыркала на неё исподлобья — не хотела масла в огонь подливать. А Ольга делала вид, что не замечает косых взглядов. Идёт мимо, поздоровается и дальше проходит. Сорок седьмой год выдался ещё хуже, чем предыдущий. Опять засуха сгубила на корн

Особенно убивалась по козе Маша. Она ведь так старалась для Зинки. И траву по оврагам всё прошлое засушливое лето собирала, и поила только тёплой водой, и вот теперь её нет. — Не плачь, — успокаивала Ольга дочь, хоть самой впору было выть по-волчьи. За козу ведь Настей заработанные деньги были отданы. Но она крепилась. — У нас козлик с козочкой остались, огуляется Кнопка, и опять с молочком будем. — Я не из-за молока, — говорила Маша, вытирая кулаком градом катившиеся из глаз слезинки. — Я любила её, она такая послушная была. Настя переносила гибель козы молча, а в душе всё сжималось от тяжёлой, колючей боли. Для неё эта коза была не просто скотиной, а частью упрямой заботы, которой она пыталась удержать семью на плаву, и теперь казалось, будто вместе с животным ушла частица её стараний, её веры, что всё понемногу наладится. — Хватит, Машута, хватит, — тихо сказала Ольга, поглаживая девочку по спине. — Зинку рыданиями не вернёшь, а сердечко своё надорвёшь расстройством. Во двор вошла П

Постепенно до Катерины стали доходить слухи, что Гаврила перед тем, как на ней жениться, собирался свататься к соседской девушке, Насте, но та ему отказала. Услышала она это впервые от продавщицы в местной лавке, и внутри что-то неприятно кольнуло. Она ведь и не надеялась уже, что повезёт выйти замуж. Из-за лица, изуродованного оспой, и бельма на глазу, крест на себе поставила. Характер из-за этого стал жёстким, неуживчивым. И когда узнала, что из Заслонного собираются прийти сваты, в ноги отцу повалилась, стала уговаривать, чтобы не отказал. Потому что Ефим Григорьевич через дальних знакомых всё разузнал о семье Князевых. И то, что услышал, не сильно ему понравилось. Оказывается, женишок был не слишком прилежным в работе, выпить любил, да к тому же грешил игрой в карты. Не то чтобы совсем уж пропащим был, но и ладного в нём было мало. Он уже подумывал отказать Князевым, когда Катерина, услышав об этом, буквально бросилась к нему в ноги. — Батюшка, не отказывай! — молила она, сжимая ег

Характер свой Катерина показала через неделю после свадьбы. Вечером после работы Гаврила собрался было уйти к приятелю, Кеше Угрюмову, поиграть в карты. Он накинул старенькую телогрейку, уже потянулся к дверной скобе, а Катерина вдруг шагнула вперёд, заслонив собой выход. — Куда это ты собрался? — Голос у неё был спокойный, даже тихий. Гаврила замер, будто наткнулся на ледяную стену. — К Кеше… с мужиками посидеть, — надменно проговорил он. — Уйди в сторону, не мешайся под ногами. Он попытался отодвинуть жену плечом, но Катерина даже не шелохнулась. Она стояла, уперев руки в бока, и смотрела на него так, будто он был нашкодившим щенком, который наделал лужу посреди избы. — К Кеше, значит? — переспросила она. — А кто во дворе снег расчистит? Кто дров на завтра в избу принесёт, у телушки в хлеву почистит? Гаврила выпятил грудь и пошёл на Катерину: — Ты мне тут порядки не устанавливай! Я в этом доме хозяин, и сам решу, когда мне дрова колоть, а когда с мужиками посидеть. Сказал — пойду! Т

В субботний день Марфа с Александрой отправились в Терновку. Всем соседям старуха сказала, что едет на воскресную службу в единственном сохранившемся на всю округу храме. Был ещё храм в Виноградовке, но туда ехать дольше. А на самом деле они хотели разузнать всё о невесте, что сватала ей кума, Дуня Скороходова. Дорога до Терновки вилась белой лентой меж полем и лесом. Марфа сидела в санях прямо, как аршин проглотила, вцепившись узловатыми пальцами в край полушубка. Александра, сноха её, правила лошадью молча, глядя куда-то поверх ушей животного. В её бесцветном взгляде читалась усталость — та самая, что накапливается годами от жизни под одной крышей с властной свекровью. — Ты, Саня, не дуйся, — нарушила тишину Марфа, не поворачивая головы. — Я знаю, как правильно. Гаврила наш — без царя в голове. Боюсь, как бы с дурной компанией не связался. Поэтому женить его надо как можно скорее. Женится — остепенится. Семья, хозяйство — они человека к земле прижимают, а детишки пойдут, глядишь, и

На следующий день после собрания, когда Марфа вышла на улицу, чтобы постоять около своего плетня, к ней подошла бабка Евдошиха. — Здорово, Мархута. Как поживаешь? Здоровье как? — обратилась она к Князевой. — А тебе какое дело до моего здоровья? — огрызнулась та в ответ. Евдошиха, не обращая внимания на грубость Князевой, прислонилась сухонькой спиной к покосившемуся плетню, прищурилась на солнце, и потыкав палкой снег, ответила. — Вчерась на собрании видела, как ты с лица спала, когда Ольгуниной девке грамоту вручали. Ты ж её хаяла по-всякому, чего только не наговаривала. А выходит, врала всё? Если бы она была такой, как ты говоришь, разве бы сам районный уполномоченный вручил ей подарок? Марфа только плечом дёрнула и уставилась куда‑то в сторону. — Много ты понимаешь, — буркнула она, не глядя на Евдошиху. — Районный уполномоченный… да он и не знает ничего про нашу деревенскую жизнь. Ему лишь бы галочку поставить да отчёт сдать. Евдошиха покачала головой и снова потыкала палкой в снег:

Откладывать поход в правление колхоза Ольга не стала. На следующий день, подоила свою группу коров и пошла. Утро выдалось пасмурное, небо затянуло низкими серыми тучами, обещавшими снег. Она шла по деревенской улице, мысленно перебирая слова, которые скажет председателю. Важно было всё — и то, как она начнёт разговор, и то, как она обоснует свою просьбу. Не хотела показаться жалобщицей, но и молчать, когда Марфа распускает сплетни, тоже не могла. В правлении колхоза было тихо. В небольшой комнате за столом сидел председатель — Карп Петрович, рядом с ним, склонившись над какими-то ведомостями, — счетовод. Оба подняли головы, когда дверь скрипнула. — Ольга? А ты чего тут в такую рань? — спросил Карп Петрович, сдвинув брови. Женщина переступила с ноги на ногу, чувствуя, как внутри всё дрожит, но постаралась говорить ровно, чтобы голос не подвёл: — Дело у меня к тебе, Карп Петрович, личное. Счетовод хмыкнула и снова уткнулась в бумаги, но Куксин жестом велел ей выйти. Ольга прошла к столу,

В распускаемые Марфой сплетни поначалу мало кто верил, но нашлись и такие, что были с нею согласны. Может быть, от зависти, а может, и не от большого ума, только разносимую склочной бабкой молву подхватывали и несли дальше. Словом, Марфа, как тот паук, плела свою паутину лжи. И пошло-поехало. По деревне поползли слухи, подхваченные завистливыми языками. Теперь, когда Настя шла по улице, прохожие бросали на неё косые взгляды, шептались за спиной. Марфа же потирала руки, наблюдала за всем этим. Ей было в радость видеть, как её ядовитые слова прорастают в душах односельчан, как падает тень сомнений на светлую репутацию Ольгиной дочери. Она знала, что сплетни — самое страшное оружие, способное уничтожить человека без единого удара. И она мастерски владела им. Слухи о том, что воспитала беспутную дочь, дошли и до Ольги. Она выносила золу из печи, когда к ней подошла Фёкла, суетливая, вечно куда-то спешащая, с платком, сбившимся набок. Остановилась, потопталась рядом с ней и наконец произнес