Валентина Соколан

– Открывай шире, я промок насквозь. И помоги сумку занести, там ручка оторвалась, тяжелая невероятно, все вещи в одну свалил. Татьяна Ивановна замерла, так и не опустив руку, лежащую на металлической ручке входной двери. В подъезде гулял сквозняк, пахло сырой штукатуркой и мокрой шерстью. На пороге ее квартиры стоял взрослый, грузный мужчина. С его дорогой, но сейчас безнадежно испорченной кожаной куртки на чистый придверный коврик стекали мутные капли. В тусклом свете подъездной лампы его лицо казалось одутловатым и раздраженным. Это был ее сын. Максим. Человек, чей голос она не слышала уже очень, очень давно. Он попытался протиснуться боком в прихожую, тяжело дыша и подталкивая коленом огромную спортивную сумку, но Татьяна Ивановна не сдвинулась с места. Она стояла ровно по центру дверного проема, непреодолимой преградой между холодным подъездом и теплой, уютной квартирой, пахнущей свежей выпечкой и лавандой. – Ты оглохла? – Максим недовольно поморщился, смахивая мокрые волосы со лба

В этой квартире пахло нищетой и одиночеством. Пока там не поселился человек с помойки. Родные дети не приезжали к ней десять лет. А он появился через час после того, как она упала и собралась умирать... Нотариус проводила его до двери. — Вам нужно собрать документы, — сказала она. — Свидетельство о смерти, правоустанавливающие документы на квартиру, ваш паспорт. Если будут вопросы — звоните. Палыч стоял в коридоре, сжимая в руке конверт с письмом. Листок бумаги жег пальцы даже сквозь плотную бумагу. — Она правда… — голос его сорвался. — Правда всё это мне оставила? — Да, — нотариус смотрела на него спокойно, без жалости. — Квартиру и денежные средства на счетах. Четыре миллиона триста тысяч рублей. — Четыре… — он не договорил. — Это были ее накопления. Она копила всю жизнь. Кажется, для вас. Палыч молчал. Смотрел в пол. — Вы знали? — спросил он. — Знали, что она мне оставит? — Знала, — ответила нотариус. — Она приходила полгода назад. Сказала: «У меня есть человек, он меня спас. Я хочу