Судьба Человека (истории из жизни)

#интерактив

Поиграем?

Всё происходит так, как должно Ноябрь стоял сырой, тяжёлый. Утром я проснулась от того, что спина не разгибалась. Лежала на печи, смотрела в потолок и думала: встать бы. Чугунок с водой стоит на полу, поднять его теперь целое дело. Раньше я одной рукой его на шесток ставила, а теперь вот лежу и жду, пока тело послушается. Сын Степан ушёл засветло. В колхозе работы хватает, хоть и ноябрь. Вернётся к вечеру, поест молча, ляжет. Так каждый день. Уже лет пять так — с тех пор, как я совсем сдавать стала. Ему тридцать три. Мужик в самой силе. А живёт со старухой, будто и нет у него своей жизни. Я села на край печи, спустила ноги. Холодно. Пол каменный от сырости. Накинула шаль, стянула платок потуже на лбу. Привычка такая — сначала платок, потом всё остальное. Дом стоял тихий. Пустой стол у окна, лавка без никого, печь остывшая. Когда-то за этим столом сидели вчетвером: муж, я, Стёпа и его сестра Марья. Марья вышла замуж ещё до Великой Отечественной, уехала под Калугу. А Степан вот — здесь. Со мной. Как я и хотела. *** Нюра появилась в тридцать шестом году. Сыну было восемнадцать, мне — тридцать восемь. Муж ещё был с нами, но всё больше болел, работал через силу. Хозяйство держалось на мне. Я сразу её разглядела — эту Нюру. Ходила мимо нашего двора, платочек беленький, глаза большие. На Степана смотрела так, будто уже своим считала. Один раз я вышла к воротам, когда она опять мимо шла. — Чего ходишь? — спросила прямо. Она остановилась, покраснела. — Так я к колодцу, тётя Евдокия. — Колодец в другой стороне. Она промолчала. Стояла, переминалась с ноги на ногу. Я смотрела на неё и видела всё наперёд: выйдет за Стёпу, заберёт его в свой дом, а я тут останусь одна с больным мужем. Кто мне поможет? Кто дров наколет? Кто воды принесёт? — Иди, Нюра, — сказала я. — Нечего тебе тут ходить. Степан при мне будет. Она ушла. Больше не появлялась. Вечером сын пришёл с поля, сел за стол. Я поставила перед ним миску с кашей. — Мам, — начал он, — Нюра говорит, ты её прогнала. Я поставила кружку на стол, села напротив. — А ты что хотел? Чтоб она тебя забрала? А мы с отцом как? Он опустил глаза. — Да я просто спросил. — Нечего спрашивать. Ты мне нужен здесь. Без тебя мы не справимся. Он кивнул. Доел кашу молча. Больше про Нюру не заговаривал. Она через год вышла замуж за парня из соседней деревни. Родила троих. Я иногда слышала, как бабы на колодце обсуждают — мол, хорошо живут, крепко. А я думала: и правильно. Не нашего она поля ягода. Степану другая нужна. Потом. Когда время придёт. *** Клавдия пришла в сороковом. Сыну было двадцать два. Муж мой к тому времени совсем слёг, последние месяцы лежал, почти не вставал. Я крутилась одна — и по дому, и в колхозе, и за больным ходила. Степан помогал, но он же мужик, ему в поле надо. Клавдия работала в сельсовете, писарем. Грамотная, аккуратная. Приходила к нам с бумагами — то справку какую оформить, то учёт переписать. И всё на Стёпку поглядывала. Один раз я застала их в сенях. Стояли близко, разговаривали тихо. Девчушка смеялась — легко так, звонко. Сын улыбался, и я вдруг увидела, какой он молодой ещё. Какой живой. Сердце у меня ёкнуло. Не от радости. Я вышла в сени, будто по делу. — Клавдия, бумаги готовы? Она обернулась, кивнула. — Да, Евдокия Петровна. Вот, занесла. — Хорошо. Иди тогда. Стёпа, отцу воды надо. Он послушно ушёл в дом. Клава стояла у двери, смотрела на меня. — Я вот что хотела сказать... — начала она. — Не надо, — перебила я. — Я знаю, что ты хотела сказать. И отвечу сразу: нет. Она помолчала. — Я ведь ничего плохого не хочу. Степан хороший человек. Мы бы... — Вы бы уехали в райцентр. Ты там работаешь, там и жить будете. А я тут с мужем почти ушедшим останусь одна. Так? Она опустила глаза. — Я думала, может, мы бы здесь... — Здесь вам делать нечего. Дом маленький. Хозяйство на мне. Мне помощь нужна, а не лишний рот. Клавдия молчала. Потом кивнула и ушла. Сын вечером ничего не спросил. Может, и хотел, но не решился. Я видела, как он смотрел в окно — долго, задумчиво. Но промолчал. Муж ушёл в начале сорок первого года. А летом началась Великая Отечественная. *** Степана забрали в августе. Я осталась одна. Четыре года жила одна — без мужа, без сына, без никого. Соседи помогали, когда могли. Я работала в колхозе, пока ноги носили. Ждала. Письма приходили редко. Сын писал коротко: жив, здоров, бьёмся. Я целовала эти письма и прятала под матрас. Каждое утро вставала с одной мыслью: только бы вернулся. Только бы здоровенький. Он вернулся осенью сорок пятого. Худой, седой на висках, с негнущейся рукой. Мой... мой мальчик. Я плакала у него на груди, а он стоял молча, гладил меня по голове. — Вернулся, мам, — сказал тихо. — Домой вернулся. *** Валентина появилась через год, осенью сорок шестого. Ей было двадцать пять, вдова — муж ушёл навсегда. Работала в нашем колхозе, на ферме. Красивая была — тёмные глаза, коса до пояса. И смотрела на Стёпку так, как когда-то Нюра смотрела. Сыну было двадцать восемь. Пора бы уже, думали все в деревне. Пора семью заводить, детей растить. Всё закончилось, жизнь продолжалась. Я видела, как они разговаривают у правления. Как Степан несёт ей вёдра с водой. Как она смеётся — тихо, почти виновато, будто стесняется своего смеха. Один раз Валентина пришла к нам. Принесла молока — у неё корова была, хорошая, молочная. — Евдокия Петровна, вот, возьмите. Свежее, утрешнее. Я взяла крынку, поставила на стол. — Спасибо, Валентина. Добрая ты. Она стояла у порога, не уходила. Сын был в поле, мы с ней были одни. — Я вот что хотела сказать... — начала она. — Знаю, — ответила я. — Про Степана хотела. Она кивнула. — Я понимаю, что вам тяжело одной. Но я бы помогала. Мы бы вместе... — Вместе? — я посмотрела на неё прямо. — Ты, значит, хозяйкой станешь, а я — старухой в углу? Так? — Нет, что вы... — Я этот дом тридцать лет держу. Своими руками держу. Мужа пережила, сына ждала. А теперь ты придёшь и будешь тут распоряжаться? Валентина побледнела. — Я не хочу распоряжаться. Я просто... — Ты просто молодая и думаешь, что всё просто. А я старая и знаю, как оно бывает. Сначала «вместе», потом «отдельно», а потом меня вообще не станет в его жизни. Я подошла к ней близко. Она была выше меня на голову, но сжалась, будто маленькая. — Слушай меня, Валентина. Степан — мой сын. Он при мне будет. Так было, так и останется. Ты молодая, найдёшь себе другого. А мне он нужен здесь. Она молчала. — Иди, — сказала я. — И молока больше не носи. Не нужно. Валентина ушла. Я смотрела ей вслед через окно. Шла медленно, опустив голову. Ни разу не обернулась. Вечером Стёпа вернулся с поля. Сел за стол, стал есть. Я смотрела на него и ждала. — Валентина приходила? — спросил он, не поднимая глаз. — Приходила. — И что? — Молока принесла. Я сказала, чтоб больше не носила. Он помолчал. Доел кашу. Встал, подошёл к окну. — Мам... — начал он. — Что? — Ничего. Он ушёл во двор. Я слышала, как стукнула дверь. Потом — тишина. Валентина через год вышла замуж за бригадира из соседнего колхоза. Уехала к нему. Говорили, хорошо живут, дети есть. А сын остался со мной. Через года. Пять лет прошло. Стёпка работал в колхозе, приходил поздно, ложился рано. Мы почти не разговаривали — да и о чём говорить? Всё сказано давно, всё решено. Он при мне, как я и хотела. Только вот здоровье моё стало сдавать. Сначала спина, потом руки. Теперь я с трудом поднимала ведро с водой. Сын носит, когда успевает. Но он же не всегда дома. А когда дома — молчит. Сидит у печи, смотрит в огонь. Иногда мне кажется, что он вообще забыл, как разговаривать. Разучился за эти годы. Я сижу напротив и тоже молчу. Тихо. Пусто. Никого, кроме нас двоих. *** Дарья пришла в обед. Соседка, вдова, как и я. Только у неё дети есть — сын в армии, дочь в райцентре, внуки приезжают на лето. Принесла хлеба — у неё получается лучше, чем у меня. Руки уже не те, тесто не слушается. Сели за стол. Я налила кипятку, она достала хлеб. — Как ты, Дуня? — спросила она. — Живу, — ответила я. — Стёпа как? — Работает. Дарья помолчала. Отломила кусок хлеба, пожевала. — Я вот что хочу сказать, Дуня. Ты не обижайся. Я посмотрела на неё. — Говори. — Сыну тридцать три. Мужик здоровый, работящий. А живёт с матерью, как малой. Ни жены, ни детей, ни радости. Это ж неправильно, Дуня. Я поджала губы. — А что мне делать было? Одной оставаться? — А теперь ты одна и есть, — сказала Дарья прямо. — Одна, Дуня. Стёпа рядом, а ты всё равно одна. Потому что он не с тобой живёт — он при тебе. Как привязанный. А это разное. Я молчала. Руки на столе лежали, и я видела, какие они стали — тонкие, в пятнах, слабые. Не те руки, которыми я когда-то хозяйство держала. — Ты ж сама всех отвадила, — продолжила Дарья. — Нюру помнишь? Клавдию? Валентину? Хорошие бабы были, любая бы за ним пошла. А ты не пустила. — Мне помощь нужна была, — сказала я глухо. — А теперь что? Теперь он один, и ты одна. Вот и вся помощь. Она встала, взяла платок. — Не со зла говорю, Дуня. С правдой. Ты всю жизнь его при себе держала, а теперь держать нечего. Он и не знает, как по-другому жить. Ты его таким вырастила. Соседка ушла. Я сидела за столом и смотрела на пустую крынку. За окном темнело. Скоро Сын придёт. *** Он пришёл, когда уже стемнело. Снял сапоги в сенях, вошёл молча. Сел к столу. Я поставила перед ним миску с похлёбкой. Он взял ложку, стал есть. Я села напротив. Руки сжала на коленях. — Стёпка. Он поднял глаза. — Что, мам? — Я вот думаю... Может, тебе жениться пора? Он замер с ложкой в руке. Смотрел на меня, будто не понял. — Что? — Жениться, говорю. Тебе тридцать три. Пора уже. Семья, дети... Он медленно положил ложку. — Мам, ты чего? — Ничего. Просто думаю. Вот уйду я — как ты будешь? — Не говори так. — А как говорить? Правда же. Я старая, больная. Долго не протяну. А ты один останешься. Совсем один. Сын молчал. Смотрел в стол. — Вон, Зинаида из Берёзовки, — продолжила я. — Вдова, двадцать восемь лет. Хозяйственная, добрая... — Мам, — перебил он. — Что? — Не надо. Я замолчала. Он сидел неподвижно, руки на столе. — Почему? — спросила я тихо. Он поднял голову. Посмотрел на меня, не отводя глаз. — Потому что поздно уже. — Как поздно? Тебе тридцать три... — Не про годы я, мам. Про другое. Он встал из-за стола. Подошёл к окну, отвернулся. — Я привык один. Понимаешь? Привык. Раньше хотел — и Нюру хотел, и Клавдию, и Валентину. А ты не пустила. Говорила — при тебе буду. Вот я и при тебе. Всю жизнь при тебе. Голос у него был ровный, без злости. Просто усталый. — А теперь уже не хочу. Не умею. Разучился. Ты этого хотела — вот и получилось. Я сидела, не шевелясь. Слова его падали на меня, как камни. — Стёп... — Спокойной ночи, мам. Он вышел. Дверь закрылась тихо, без стука. Я осталась одна. Сидела за пустым столом, смотрела на закрытую дверь. Печь остыла, в доме стало холодно. Надо бы подбросить дров, но сил не было. Вспомнилось всё разом: Нюра с её белым платочком, Клавдия с её тихим смехом, Валентина с тёмными глазами. Все они уходили через этот порог, и я смотрела им вслед с победным чувством. Отстояла. Удержала. Мой сын при мне. А теперь сижу в пустом доме, и нет никого. Степан в своей комнате, но он дальше от меня, чем если бы уехал на край света. Он здесь — и его нет. За что боролась — на то и напоролась. Я встала с трудом, подошла к порогу. За окном выл ветер. Ноябрь, холодная ночь, пустой дом. И села обратно на лавку. Руки положила на колени. И вдруг поняла: я могу это исправить. Не всё. Не сразу. Но попробовать — могу. Стёпка сказал «поздно». Может, и поздно. Но я хотя бы попробую. Потому что так больше нельзя. Ни ему, ни мне! *** Утром я встала рано. Спина болела, руки дрожали, но я оделась, натянула платок и вышла из дома. Степан уже ушёл в колхоз. Хорошо. Мне так проще. Я шла к Дарье медленно, останавливаясь передохнуть. Ноги не слушались, но я шла. Дошла. Соседка открыла дверь, увидела меня и ахнула: — Дуня, ты чего? Зачем пришла в такой холод? — Пусти, Дарья. Поговорить надо. Она провела меня в дом, усадила у печи. Налила кипятку. Я пила медленно, грела руки о кружку. — Что случилось? — спросила она тихо. — Помоги мне, — сказала я. — Ты вчера правду сказала! Я сама его таким сделала. Разучила жить. А теперь хочу всё исправить! Дарья молчала. Смотрела на меня долго. — Как исправить, Дуня? — Валентину помнишь? — Помню. Та, что за бригадира вышла? — Она. Как она там? Живёт как? Дарья вздохнула. — Муж её год назад ушёл. От сердца. Она теперь опять одна. Живёт с ребёнком в той деревне. Слыхала, хочет назад к нам перебраться. Я сжала кружку. — Дашуня, скажи мне правду. Она бы ещё за Степана пошла? Если б я её позвала? Женщина помолчала. — Не знаю, Дунь. Пять лет прошло с тех пор, как ты её выгнала. Может, и простила бы. Может, и нет. Спросить надо. — Ты мне адрес скажешь? Я к ней поеду. — Поедешь? Ты ж сама не ходишь почти. — Поеду. Скажи адрес. Соседка записала на бумажке. Я взяла, спрятала в карман. — Дуня, а ты уверена? Может, Степан уже и не захочет? — Не знаю, — сказала я. — Но попробую. Хуже уже не будет... Автор Марья Полесская

Как не сесть за решётку, спасая чужого ребёнка Пост, который должен увидеть каждый взрослый Помогать нужно. Но спасая других, не забывайте о собственной безопасности. Отказывать в помощи неправильно. Помогать бездумно — тоже. Спасайте. Но с головой 😌 Добрый поступок не должен оборачиваться проблемами для вас Наш канал в Макс: жми сюда

Одинокая старость, или некому подать ковш воды Солнце в деревне Озёрной было особенным — не городским, припорошенным смогом и отражением стекол, а густым, как топлёное молоко. Оно заливало покосившуюся избу Матрёны, ласкало щёки, похожие на высушенную кору яблони, и золотило единственное богатство — жестяной ковш, висевший у колодца. Ковш этот помнил всё. Как три пары детских рук тянулись к нему, смеясь. Как Матрёна, тогда ещё Мотя, поила мужа после покоса. А теперь он помнил только шершавую, в трещинах ладонь одной старой женщины. Каждый день она, согнувшись в три погибели, тащила его, полный ледяной влаги, к избе. Вода расплёскивалась на землю — слёзы колодца.

Постовой Участковый Кислицкий с детства мечтал стать героем, но как-то всё не складывалось. Вверенный ему район был тихим закутком на краю жестокой Вселенной. Новости здесь зарождались неохотно, а все конфликты решались пассивной агрессией. На тяжелых взглядах, бубнеже и сарказме карьеру не построишь, а потому Кислицкий медленно чах и стремительно набирал вес, пока однажды его рабочий телефон не зазвонил. Смахнув пыль с аппарата, Кислицкий дрожащей рукой снял трубку и, проглотив комок в горле, строго произнес: — Слушаю! — Алло, это отделение? — спросил встревоженный старческий голосок. — Да, отделение. Что у вас случилось? — Кислицкий уже мысленно представил, как спасает несчастную старушку от ломящегося в ее дверь вооруженного бандита. Возможно, при задержании даже придется стрелять или ругаться матом. Кислицкий был готов на всё. — Вы не могли бы посмотреть, приехал ли мой заказ? Я землю для цветов заказывала и горшки, а трек-номером этим вашим не умею пользоваться. В этот раз надежда умерла первой. — Вы не туда попали, — огорченный полицейский уже хотел положить трубку, но голос снова пропищал: — Но вы же отделение! — Вы в полицейское отделение звоните, а не в отдел выдачи заказов. Мы просто в одном здании находимся. Видимо, вы в интернете не тот номер телефона смотрите. Кислицкий и так был не в восторге от звонка, а тут услышал такое, от чего его буквально перекосило: — Вы не могли бы дойти до отделения и спросить, что там с моей землей? «Дожидается вас вместе с оградкой», — хотел было брякнуть полицейский, но вместо этого сказал: — Женщина, вы позвонили участковому Петру Кислицкому, а не курьеру. Понимаете разницу? — Понимаю, конечно, понимаю. Что же я, совсем, что ли? — засмеялась собеседница. — Просто я не особо ходячая, а других номеров, кроме вашего, у меня нет. Поможете? А я вам хороший отзыв напишу. Тут Кислицкий задумался. В последнее время все с ума посходили с этой обратной связью. Коллег буквально штрафовали за жалобы на различных онлайн-картах. За хорошие отзывы, правда, не премировали — начальство боялось накруток — парадокс системы. Но ему, Кислицкому, и просить накручивать было некого: из знакомых — только продавец в винной лавке да пара дворовых псов. А родные лишь критиковать и могли. — Ладно, давайте ваш трек-номер, — проворчал он и, накинув куртку, вышел в прохладный вечер. *** Мы в Макс: Судьба Человека (истории из жизни) *** — Вот, забирайте, — выдали Кислицкому три увесистых пакета с грунтом и целую пирамиду горшков. — Э-э, пусть ваши курьеры доставляют, я только проверить хотел, — отнекивался участковый. — У нас нет курьерской доставки. Либо забирайте, либо отказывайтесь от товара, — устало произнесла оператор и пригласила следующего по очереди. Чувствуя, что падать ниже все равно некуда, Кислицкий взял заказ и, отойдя в сторону, набрал номер женщины, представившейся тетей Людой. — Ой! Спасибо вам огромное и простите. Я не знала, что надо самой идти, думала, до двери донесут. Я первый раз заказывала. Мой адрес... — Конечно, не знала она… — бубнил себе под нос участковый, выходя из пункта выдачи. В сгущающихся сумерках он заметил копошащегося в кустах мужчину. «О, еще один любитель в земле покопаться», — подумал Кислицкий и, подойдя сзади, спросил: — Потеряли что-то? Вам, может, помочь? От неожиданности незнакомец подскочил на месте и выронил себе под ноги какой-то сверток. Повернувшись и увидев полицейскую форму, он тут же бросился наутек. Кислицкий, к собственному удивлению, среагировал быстро и закричал: — Стой, стрелять буду! Понимая, что стрелять не из чего, он бросился в погоню. Отрыв быстро увеличивался. Участковый чувствовал, что надо бы уже сбросить пару кило, а пока можно сбросить балласт. Он начал по пути избавляться от грунта и горшков. А когда в руке остался последний двухкилограммовый пакет, Петр со всего размаху бросил его в убегающего и, угодив тому в затылок, сшиб с ног. Задыхаясь и кряхтя, Кислицкий провел задержание и вызвал подмогу. Мужчина этот оказался закладчиком. Кислицкий поймал своего первого в жизни преступника и не мог поверить, что тот проворачивал свои дела прямо у него под носом. Как оказалось, уже достаточно давно. Собрав по пути разбросанные горшки и пакеты с грунтом, он добрел до тети Люды, которая жила на шестнадцатом этаже в доме напротив участка. — Оставьте у двери, я потом заберу, не могу пока встать с кровати, — крикнула через дверь женщина, и Кислицкий, сделав как она попросила, ушел. Утром женщина снова позвонила с радостной новостью: — Я вам отзыв оставила. Кислицкий проверил все карты и сайты, но ничего так и не нашел. Зато на сайте пункта выдачи обнаружил следующее: «Большая благодарность за помощь Петру Кислицкому, сработал оперативно. Грунт хороший. Одна упаковка была надорвана и грязная, поэтому 4 звезды». Снова потекли однообразные будни. Кислицкий лениво слонялся по району, от скуки проверяя устойчивость мусорных баков и проводя измерение усов у местных котов, как вдруг ему позвонили на мобильный. — Алло, Петр? Не знаю, как вас по отчеству… — Вениаминович. — Петр… Васильевич, это тетя Люда вас беспокоит. Вы же сейчас не заняты? — С чего это вы взяли? — возмутился участковый и, записав данные очередного кошака, вытянулся в полный рост. — Я провожу обход территории, — строго заявил он. — Вот! Вот как раз то, что нужно, — обрадовалась тетя Люда. — Знаете, где гаражи? — Ну-у-у до-пус-тим... — Как здорово всё складывается! — обрадовалась тетя Люда, и Кислицкий понял, что складывается как-то не очень и его снова собираются использовать. Он хотел сразу это пресечь, но только и успел, что набрать в грудь воздуха, а в динамике уже послышалось: — Мне Аркадий Палыч обещал мешок картошки. У него погреб в гараже, гараж номер четырнадцать. Не откажите старушке в помощи. — А при чем тут я?! — не выдержал Кислицкий. — Пусть ваш Аркадий Палыч и несет вам картошку. — Да не может он! — Почему?! — Потому что уже два месяца как у дочери живет в другой области. Ключ у него там в кирпичной кладке спрятан. Я вам все объясню, не откажите больной женщине! Проклиная всё на свете, особенно Петра I за то, что привез картошку из Голландии, участковый двинул в сторону гаражей, откуда на собственном горбу должен был притащить злосчастный мешок. Отыскав ключ, он уже начал было открывать калитку, как вдруг до него донеслись чьи-то негромкие голоса. Кто-то приближался. Прислушавшись, Кислицкий начал разбирать слова, и что-то — возможно даже интуиция, почти полностью атрофированная во время ленивой службы, — подсказывала, что надо затаиться. — Давай быстрее! Я, кажется, слышал, как кто-то гараж открывал. — Да иду я, иду! У меня уже руки отсохли. — У меня тоже, но я же не ною. Кислицкий спрятался за бочкой с дождевой водой и наблюдал. Вскоре из-за угла показались двое. У каждого было по два аккумулятора в руках. — Я ною, потому что поранился, пока эту «тойоту» вскрывал, — ответил один из мужчин. Этого хватило, чтобы Кислицкий с криком выскочил из-за бочки: — Руки вверх! — сегодня у него было с собой табельное, которое он взял на суточную смену. — Да мы… Мы же не сможем… На потных лицах Кислицкий увидел страдания. — Я сказал: руки вверх! — срывающимся голосом повторил участковый. Вооруженные аккумуляторами, мужчины поднимали руки очень долго. Один из них сделал рывок, да так и остался в приседе, а второй, кряхтя и рыча, все же смог поднять аккумуляторы над головой, но вскоре упал как подкошенное дерево. Оказалось, что эти двое снимали один из гаражей и решили подзаработать на местных, вскрывая замки и машины. При них были отмычки и другие инструменты, а в гараже Кислицкий обнаружил еще пять ворованных аккумуляторов. Вместе с нарядом пришлось вызвать и скорую. Приехавшие коллеги подвезли участкового вместе с картошкой к дому тети Люды и пожали ему руку. За один месяц три человека были пойманы им с поличным — и это серьезный результат. Кислицкого переполняла гордость, но он принял поздравления весьма сдержанно. Тетя Люда снова не смогла открыть дверь и попросила оставить картошку в подъезде, что было весьма странно, учитывая, что женщина не особо ходячая. Но Петр Вениаминович не стал спорить — он был слишком окрылен успехом. Вечером на сайте пункта выдачи заказов появился новый отзыв: «Петр Васильевич Кислицкий —лучший участковый города». Старушка объявилась через неделю. Надо сказать, к тому времени Кислицкий уже понял, что ему фартит только во время выполнения ее заданий и потому очень ждал этого звонка. — Вы ведь не заняты? — как всегда, угадала женщина. — Очень занят, — как всегда, соврал Кислицкий. — У меня к вам очень странная просьба… «А что, разве бывают другие?» —подумал участковый, но вслух произнес: — Что там у вас? Тетя Люда попросила прийти на закате к прудику, который находился вблизи трассы и покормить уток, которых она раньше кормила каждый день, но последнее время не может из-за проблем с ногами. Дальше были весьма четкие указания: чем кормить, с какой стороны кучкуются утки и в какое время нужно быть на месте. Опаздывать тетя Люда запретила, потому что утки весьма пунктуальны и приезжают в одно и то же время к левому берегу пруда — туда, где кусты. Еще женщина зачем-то посоветовала взять оружие. — Мне вам подстрелить самую жирную и принести на ужин? — уточнил Кислицкий. — Просто возьмите. На всякий случай, — настаивала тетя Люда. В восемь сорок пять Кислицкий был на месте с пакетом зерна и табельным оружием. Утки задерживались. В восемь пятьдесят вплотную к пруду подъехала грузовая машина. Двое мужчин вышли из кабины и, оглядевшись по сторонам, начали выкатывать из кузова бочки. Подкатив одну из них к берегу, они сняли крышку и уже хотели слить содержимое в воду, как на них из кустов выскочил Кислицкий, вооруженный кормом и табельным. — Кря! В смысле — стоять! — заверещал участковый. Две наглые «утки» были взяты с неочищенными пищевыми отходами одного небольшого промышленного предприятия. Отходы эти они сливали еженедельно в разные водоемы города. После задержания Кислицкий провел у пруда еще час, пока окончательно не стемнело. Утки так и не приплыли. Это дело стало самым громким в карьере Кислицкого, и вскоре о нем узнала вся область. Получив повышение и звание лучшего участкового города, Кислицкий буквально купался в благодарственных отзывах. Экоактивисты и зоозащитники пищали от восторга, а начальство, с подачи администрации, выделило бюджет на помощника. Это решение объяснялось огромным количеством правонарушений, происходивших на таком маленьком и, казалось бы, тихом участке. На следующий день после награждения в дверях отделения появилась незнакомая пожилая женщина. — Добрый вечер, Петр Васильевич. — Вениаминович, — лениво поправил Кислицкий женщину, а затем резко вскочил с места. —Тетя Люда, это вы, что ли? — он заулыбался во все двадцать семь зубов. — Что ли я, — кивнула тетя Люда. — Решила вот зайти, угостить вас домашними драниками,—она вытащила из сумки контейнер и поставила на стол, — и поблагодарить за помощь. — Да вы что! Не нужно было. Это я вам благодарен! Кислицкий начал подробно рассказывать, как он отважно боролся с преступностью, которая буквально наводнила район и действовала очень осторожно. Женщина слушала его истории с улыбкой, а потом достала из сумочки огромный профессиональный бинокль. — Что это? — удивился Кислицкий. — Так, хобби мое. Внуки подарили, когда я ногу сломала два года назад. — Два года назад? — нахмурился участковый. — Ты вы что же получается, ходячая? — И смотрящая, — подмигнула женщина. — Я уже два года фиксирую все, что происходит у нас на районе и, поверьте, вы сейчас срубили только верхушку айсберга. — Так вот откуда вы… Слушайте, так это же незаконно! — Кислицкий всполошился: он не знал, что делать в данной ситуации. Бинокль полагалось изъять. — Так я же в окна не смотрю. Кислицкий выдохнул. — Хотя в доме напротив живет моя подружка Лиза. Вы не могли бы сегодня к ней заскочить после работы — часиков в двенадцать ночи? — Двенадцать? — переспросил участковый. — Да. Она варенье делает. Мне бы баночку одну у нее заполучить. Квартира девяносто семь. Кислицкий записал в тетрадь. — Вы только с собой подмогу возьмите. — Чтобы варенье дотащить? — не понял полицейский. — Ага. Стодвадцатикилограммовая банка. Очень буйная. Жену и детей в это время обычно бьет так, что весь подъезд слышит, — сказала тетя Люда и забрав бинокль, пошла на выход. — Стойте! — окрикнул ее Кислицкий. — Мм?.. — А почему вы отзывы не там всегда оставляете? — А это чтобы вы не зазнались, — подмигнула старушка и ушла на свой пост. Автор Александр Райн

Счастье тихой женщины Жил у нас в Заречье Андрей. Мужику тридцать семь годков стукнуло, а он всё бобылем ходил. Работящий мужик был. Жил он с матерью, Марией. Мария-то последние годы совсем слегла, тяжело болела. И вот пока другие семьи заводили, Андрей всё мать по больницам возил. Он за ней ухаживал так, как не всякая дочь за матерью присмотрит. И с ложечки кормил, и на руках во двор выносил, чтобы она на солнышке погрелась.

Бабушка Зинаида была крепенькой старушкой: держала хозяйство и жила в деревне с самой своей бурной молодости. В то время как молодёжь стремилась в город — на заводы, за жильём, за судьбой, — Зинаида сказала, что из деревни ни ногой. Будет поднимать родной совхоз.На хрупкие женские плечи легла забота о целом коровнике — о телятах и дойных коровах. Некогда было Зинаиде устраивать личную жизнь, женихов искать и прочей ерундой заниматься. Но, тем не менее, дочку родить она всё-таки успела.

Поломанное счастье Сельские жители каждый день выходили расчищать дворы от снега. Вот и у бабы Жени худенькая невысокая девушка, одетая в залатанный тулуп, оставшийся от деда Петра, ловко работала старенькой лопатой. Катя Белкина неделю назад приехала в деревню Рябуха с двухлетней дочкой Настей к своей бабушке. Не в гости приехала, насовсем. Бабушка стояла на крыльце, завернувшись поверх шубы в старую шаль, смотрела, как внучка чистит снег у калитки и горестно вздыхала: - Катюшенька, ты понемножку на лопату-то набирай, тяжело, небось? - Бабуль, это тебе тяжело, а мне только в радость. Смотри, погода какая! Солнышко, деревья искрятся, у тебя здесь так хорошо, что мне опять жить захотелось! Давай лучше твою любимую песню споем. Подпевай! – и Катя звонко запела: - Мишка, Мишка, где твоя улыбка? Полная задора и огня! Бабушка и не заметила, как улыбка раздвинула ее сморщенные бесцветные губы, и она начала тихо шептать слова старой милой песенки.

Я три года скрывала от мамы, что меня травят в школе. Хотя любила её, доверяла ей и точно знала, что она за меня вступится. Детское молчание далеко не всегда говорит о плохих отношениях с родителями. Ребёнок может стыдиться, бояться последствий, надеяться, что всё рассосётся само, или пытаться «поберечь» уставшую маму. Детская логика вообще иногда строит такие конструкции, что взрослый архитектор нервно курит в сторонке. В этой карусели рассказываю свою историю и объясняю, почему даже внимательные родители могут долго не замечать травму. И что помогает ребёнку понять: домой можно принести любую проблему, взрослый выдержит рассказ и будет действовать вместе с ним. Пролистайте до конца. Мне очень интересно, рассказывали ли вы родителям о том, что с вами происходило в детстве. И уверены ли вы, что ваш ребёнок расскажет вам всё. Источник: alenushkalen