Что приготовить сегодня?

«Дочка, у нас карты заблокировали!» — плакались родители, переписавшие квартиру на брата.

Я напомнила им, кого они назвали “лишней".
Московский воздух, даже в середине осени, оставался тяжёлым, пропитанным несбывшимися надеждами. Ксения сидела за массивным столом в своём кабинете. Она вглядывалась в цифры на экране.
Успех пришёл к ней не быстро, но твёрдо. Каждый рубль был пропитан её упорством, её готовностью жертвовать личным.
В сорок лет она не позволяла себе усталости. Лишь порой, когда день уходил за горизонт, и город за окном зажигал свои миллионы огней, Ксения ловила себя на мысли. Чего-то не хватало.
Чего-то простого, тёплого, из прошлого, но этого тепла давно уже не было в её жизни.
Телефонный звонок Елены, её матери, всегда был особенным сигналом. Он предвещал не лёгкую, а скорее, сложную беседу. Обычно это были сводки новостей о соседях, о ценах на рынке, о погоде.
И неизменно — короткое, сухое упоминание о Дмитрии, её брате.
— Алло,
Произнесла Ксения, стараясь придать голосу максимально ровное, деловое звучание, словно защищаясь.
— Привет, дочка,
Раздался в трубке чуть натянутый голос Елены.
— Как ты там? Всё работаешь?
— Да, всё в порядке,
Ответила Ксения, переводя взгляд на фотографию на столе – она, маленькая, и Пётр, её отец, молодой, с широкой улыбкой, словно привет из другой, давно ушедшей эпохи.
— Как у вас дела?
— Ой, да всё как всегда,
Вздохнула Елена.
— Дмитрий вон, каждый день к нам заходит. Помогает по хозяйству. То лампочку вкрутит, то продукты принесёт. Ты же знаешь, он у нас какой, заботливый. Не то что некоторые…
Елена не договорила, но недосказанность повисла в воздухе, густая и плотная.
Ксения лишь молчаливо выслушала привычный упрек, который обжигал её изнутри. Внешне она оставалась спокойной.
Она не стала напоминать о ежемесячных переводах, которые позволяли родителям не считать каждую копейку. Не стала говорить о том, что Дмитрий, "заботливый", ни разу не предложил родителям хоть какую-то финансовую поддержку.
Он предпочитал быть "рядом" исключительно на словах. — Ты там, в своём городе, тебе виднее, как жить, — эти слова, произнесённые Еленой однажды, врезались в память Ксении глубоко.
С тех пор она держалась отстранённо, пытаясь лишь выполнять свой долг, не ожидая встречной теплоты.
Неделю спустя звонок был другим. Голос Елены был тревожным, сбивчивым, на грани срыва.
— Дочка, беда! С отцом…
Слова прерывались всхлипами, глухими, полными отчаяния.
— Гипертонический криз. Скорая увезла.
Ксения почувствовала, как внутри всё похолодело, словно ледяная вода разлилась по венам. Она тут же предложила приехать, взять билеты, найти хороших врачей. Её мозг лихорадочно искал решения.
— Нет-нет, не надо,
Елена поспешно прервала её, словно отталкивая спасательный круг.
— Дмитрий здесь. Он всё уладит. Врачи хорошие. Он сказал, что мы теперь должны жить все вместе, чтобы он мог ухаживать. А для этого… ну, он продаст свою квартиру, и сделает ремонт у нас. Но для этого нужно… переписать квартиру на него. Так будет "удобнее", он говорит.
Ксения замерла. Сердце, которое до этого сжималось от тревоги за отца, теперь заколотилось с бешеной силой, отчаянно стуча в рёбра. — Переписать квартиру? — Эта мысль казалась дикой, невозможной.
— Мама, вы что, с ума сошли?
Голос Ксении дрогнул, выдавая её внутреннюю борьбу.
— Не делайте этого! Это ваше единственное жильё!
— Ты ничего не понимаешь!
Резко оборвала Елена, в её голосе прозвучала привычная, упрямая нотка.
— Ты слишком далеко! Дмитрий ведь заботится! А ты что? Только свои деньги шлёшь, а рядом никого! Сказали же, ты нам здесь не нужна. Лишняя ты!
В трубке послышались гудки. Ксения стояла, прижимая телефон к уху, словно пытаясь удержать обрывок разговора, который разорвал последнюю надежду.
В её груди разлилась тяжёлая волна обиды, смешанной с отчаянием, с горечью несправедливости. Она посмотрела на старую, резную шкатулку из тёмного дерева, которая стояла на полке в её кабинете.
Она подарила её родителям много лет назад, с любовью выбирая каждый узор. Когда-то шкатулка была символом её нежности, её попытки сохранить семейное тепло. Теперь она казалась лишь безмолвной насмешкой над её усилиями быть частью их жизни.
Ксения не звонила Родителям несколько недель. Тишина в трубке казалась гулким эхом тех последних, ранящих слов. Она представляла себе, как мать и отец, поддавшись давлению Дмитрия, оформили на него квартиру.
Неверие смешивалось с горьким осознанием того, что они, по сути, отдали своё будущее в руки человека, чьи намерения были ей абсолютно прозрачны. Но они не хотели её слышать, предпочитая сладкую ложь о "заботе" правде.
Правде, которая всегда казалась им слишком резкой. Где-то внутри зрело холодное равнодушие, защитный механизм от новой волны обиды. — Пусть будет так, как они хотят,— думала она, пытаясь унять внутреннюю дрожь.
Жизнь в маленьком городе текла своим чередом. Но для родителей Ксении она изменилась до неузнаваемости. Их просторная трёхкомнатная квартира, их крепость, их воспоминания, их единственное достояние, перешла в руки Дмитрия.
Дмитрий действовал быстро. Сразу после получения прав собственности он продал квартиру, объяснив Родителям, что все вырученные деньги вкладывает в "очень перспективный" автосервисный бизнес своего друга Олега.
— Ну что вы, родители,
Говорил он, энергично жестикулируя.
— Это же инвестиция! Друг, Олег, он такой, деловой! Обещаю, скоро купим вам домик за городом, с банькой, чтобы свежий воздух!
Елена и Пётр слушали его, с трудом скрывая внутреннюю тревогу. Они видели, как быстро Дмитрий из "заботливого" помощника превратился в человека, который распоряжался их судьбой.
Пётр, ослабленный после недавнего недуга, лишь тяжело вздыхал, глядя в окно. Елена, пряча от сына глаза, стискивала в руках старый, выцветший платок, подаренный когда-то Ксенией.
Это был единственный предмет, который она успела захватить из их прежней жизни.
Их "уютный домик за городом" обернулся тесной, арендованной однокомнатной квартирой. Сюда, в чужое, обшарпанное жильё, они переехали втроём: Пётр, Елена, Дмитрий, его жена Ольга и их внук Федор. Вещи еле помещались.
Воздух казался густым, пропитанным чужими запахами и невысказанным раздражением. Дмитрий, вчерашний "инвестор", теперь целыми днями пропадал где-то, возвращаясь поздно, мрачный, угрюмый.
От вопросов Родителей отмахивался резко, чуть ли не срываясь на крик.
— Ну что вы привязались!
Говорил он, не глядя им в глаза.
— Все будет! Не надо меня отвлекать!
Ольга, жена Дмитрия, до этого милая и приветливая, теперь смотрела на них с раздражением, словно они были незваными гостями. Её взгляд скользил по их лицам, по их немногочисленным вещам, а затем останавливался на Дмитрии.
В нём, казалось, она видела лишь источник своих собственных разочарований. Елена пыталась навести порядок, что-то приготовить, но на кухне ей было тесно.
Пётр проводил дни, сидя у окна, глядя на проезжающие мимо машины, его лицо покрылось печатью глубокой печали. Он лишь сжимал губы, чувствуя, как его собственные действия загнали их в ловушку.
Елена, глядя на него, качала головой. Они оба понимали, что сделали ошибку, но признать это вслух было немыслимо.
Их гордость, их слепая вера в сына, стояла между ними и правдой. Дмитрий же продолжал избегать их взглядов, его молчание говорило больше, чем любые слова.
Тишина в маленькой, прокуренной съёмной квартире висела тяжёлой, осязаемой пеленой. Она была наполнена невысказанными упрёками, страхом и постепенно нарастающим отчаянием.
Прошёл месяц. Бизнес Дмитрия, который должен был принести им золотые горы, растворился, словно утренний туман. Олег, его "надёжный друг" и партнёр, исчез, прихватив с собой все деньги.
Дмитрий, обычно такой напористый и самоуверенный, теперь ходил по квартире тенью. Его лицо осунулось, глаза были потухшими. От вопросов родителей он отмахивался грубо, словно они были назойливыми мухами.
— Ну что вы, старые, привязались!
Выкрикнул он однажды, когда Елена осмелилась спросить про обещанный домик.
— Нету никаких денег! Прогорело всё! И Олег этот… обманщик!
Эти слова прозвучали, словно выстрел в тишине. Елена схватилась за сердце, Пётр вздрогнул. Они смотрели на Дмитрия, в котором теперь не было ни тени прежнего "заботливого" наследника.
Перед ними стоял сломленный, озлобленный человек, который только что признался в их полном разорении.
Ольга, жена Дмитрия, до этого лишь бросавшая на них раздражённые взгляды, теперь не сдерживалась.
— Что вы хотите от него?
Зашипела она, её голос был полон ярости.
— Он и так на грани! Из-за вас, из-за вашей квартиры, из-за ваших дурацких мечт о домике! Он теперь никто!
Елена и Пётр почувствовали, как земля уходит у них из-под ног. Их мир, построенный на слепой вере в сына, рухнул в одно мгновение. Ни квартиры, ни денег, ни уважения. Только пустота и холод.
На следующий день произошло то, чего они боялись больше всего.
Продолжение в комментариях

Юля убиралась в квартире, когда вдруг зазвонил телефон. Номер был незнакомый.

— Алло, Юля? — раздался мужской голос.
— Да, это я, — удивлённо ответила она.
— Не узнала? — почти жалобно спросил мужчина. — Это же я… Петя, твой бывший.
— Какой ещё Петя? — растерялась Юля.
— Да Петя! Твой бывший муж. У меня тут серьёзные проблемы… Ты не могла бы приехать?
Юля застыла. Она не видела Петра уже семь лет. И даже не знала, что думать…
---
Пётр и сам не ожидал, что в сорок один год окажется в такой безвыходной ситуации.
«Дела плохи, — думал он. — Работы давно нет. Да и искать уже не хочется… Разучился я работать. Деньги закончились. За квартиру платить нечем, еды купить не на что. Как жить дальше?..»
Ещё полтора года назад он об этом даже не задумывался. Тогда он жил в своё удовольствие на деньги, доставшиеся ему в наследство после смерти матери. Именно тогда он и уволился с работы.
«Зачем мне работать? — рассуждал он. — Маминых денег надолго хватит».
Хватило ровно на полтора года.
И наступил день, когда холодильник оказался совершенно пуст. Даже соли не осталось. А на столе лежала стопка неоплаченных квитанций.
— Как так получилось? — бормотал он, лёжа в кровати. — Ещё недавно у меня был почти миллион гривен… И что теперь? Ничего. Может, вообще не вставать…
Он повернулся на другой бок. Мысли о работе пытались пробиться, но Пётр сразу их отгонял.
— Работать любой может, — пробурчал он. — А ты попробуй прожить без этого…
И вдруг его осенило.
— Так у меня же есть Юля! — резко вскочил он. — Как я мог забыть?!
Они развелись семь лет назад, и с тех пор он ни разу не интересовался её жизнью. Но сейчас он вспомнил о ней очень кстати.
«Она ведь добрая, отзывчивая, — подумал он. — А такие люди не меняются. Обязательно поможет».
Настроение мгновенно улучшилось.
— Прикинусь больным, беспомощным… Попрошу помощи. Юля не откажет. Главное — не переборщить. Возьму ровно столько, сколько нужно…
Он перекрестился, взял телефон и набрал её номер.
---
Утром Юля приехала к нему.
— Видишь… — слабым голосом сказал Пётр, еле держась на ногах. — До чего меня жизнь довела. Квартиру скоро заберут за долги… Все деньги ушли на лечение. Я всем должен. Работы нет. Не знаю, как жить…
Юля молча осмотрела квартиру.
— Чем я могу тебе помочь? — тихо спросила она.
— Возьми меня к себе, — попросил он. — Мне недолго осталось… Год, максимум. Так врачи сказали. И… я очень хочу есть. Давно ничего не ел.
— Почему не ел?
— Нечего. И купить не на что. Уже думал идти просить милостыню… но сил нет… Юля, я прилягу… стоять тяжело…
— Конечно, ложись, — быстро ответила она. — Я сейчас схожу в магазин, что-нибудь куплю.
Как только Юля вышла, Пётр мгновенно вскочил и подошёл к окну.
— Всё идёт по плану, — усмехнулся он. — Поверила. Теперь поможет. Я же её знаю…
Но он не учёл одного: Юля уже давно не была одна. У неё была семья — муж и двое детей. Взять к себе бывшего она не могла.
Поэтому она решила посоветоваться с матерью — Ольгой Георгиевной.
Юля позвонила ей и всё рассказала.
— Что мне делать, мам? — взволнованно спросила она. — Я куплю продукты, уберу, приготовлю… Но ведь я не смогу ездить к нему каждый день…
Ольга Георгиевна в своей жизни по-настоящему не любила только одного человека — и этим человеком был именно Пётр.
Выслушав дочь, она насторожилась.
«Здесь что-то не так, — подумала она. — Он опять что-то задумал».
— Что мне делать? — повторила Юля. — Не бросать же его… Ты бы видела, какой он… Я едва сдержалась, чтобы не расплакаться. Говорят, ему остался год… Да, он плохо со мной поступил… но мне его так жалко…
— Я помогу, дочка, — спокойно ответила Ольга Георгиевна. — Привези его ко мне. Я знаю, что делать. Я за ним присмотрю.
— Ты? — удивилась Юля. — Но ты же его никогда не любила…
«Не любила — это ещё мягко сказано», — подумала Ольга Георгиевна.
— Это было давно, — вздохнула она вслух. — Может, он изменился… Да и в беде людей не бросают. Так что сделай так: в магазин идти не нужно. У меня всё есть… (Продолжение истории — в следующей части ниже

"Она сказала это так тихо, что за шумом застолья никто бы не услышал. Никто, кроме бабушки.

«У меня болит не живот… Это мама и папа».
И в тот момент у Валентины Павловны из рук чуть не выпала чашка с остывшим чаем.
Все началось как самый обычный семейный день, из тех, которые потом вспоминают по запахам. На даче с самого утра тянуло дымком от мангала, на веранде под клетчатой скатертью остывал компот из вишни, на спинках старых стульев висели детские полотенца, а у калитки уже стоял наготове надутый бассейн, который она с вечера мыла сама, чтобы внукам было радостно. Она хотела простого счастья. Чтобы старший внук бегал босиком по траве. Чтобы младшая смеялась так, как смеялась прошлым летом. Чтобы день прошел спокойно.
Но стоило Лизе выйти из машины, как Валентина Павловна поняла: что-то не так.
Девочка не бежала к ней, как раньше. Не тянула руки. Не просила показать клубнику на грядке. Она шла медленно, опустив голову, и обеими руками прижимала к себе старого серого зайца, такого затертого, будто это была не игрушка, а единственное, что у нее осталось своего. Четыре года — возраст, когда ребенок еще не умеет толком скрывать страх. Он просто носит его на лице.
Матвей, старший, уже помчался во двор, скинул сандалии и закричал, что первым полезет в воду. Лиза даже не посмотрела в его сторону.
Валентина Павловна сразу присела перед ней на корточки. Достала из пакета новый купальник с маленькими красными ягодками, который купила на прошлой неделе у рынка, и улыбнулась так мягко, как умеют только бабушки, когда внутри у них уже поднимается тревога.
— Лизонька, пойдем переоденемся? Вода теплая, солнышко хорошее.
Девочка не подняла глаз. Только стала теребить край своего платья маленькими пальцами, так, словно не слышала ничего вокруг.
— Животик болит, — прошептала она.
Валентина Павловна хотела поправить прядь волос у нее со лба — и в этот момент Лиза дернулась. Не сильно. Почти незаметно. Но иногда именно такие мелочи и бьют сильнее всего. Потому что это был не каприз. Не усталость. Не детское настроение.
Это был страх перед прикосновением.
И Валентина Павловна это почувствовала сразу.
— Мам, не надо, — резко прозвучал голос ее сына.
Она обернулась.
Игорь стоял в двух шагах, уже с бутылкой пива в руке, и смотрел на нее так, будто она не мать, а человек, который лезет не в свое дело. Рядом с ним была Кристина. Она улыбалась, но это была та сухая, натянутая улыбка, от которой в комнате всегда становится холоднее.
— Я просто хочу посмотреть, все ли с ней в порядке, — спокойно сказала Валентина Павловна.
— С ней все нормально, — отрезал Игорь. — Не начинай.
Кристина тут же подхватила, скрестив руки на груди:
— Она с утра спектакль устраивает. Если будешь ее жалеть, потом не успокоишь.
Вот это слово — «спектакль» — Валентину Павловну чуть не передернуло. Потому что женщины ее поколения слишком хорошо знают разницу между капризом и тем молчанием, в котором ребенок будто перестает быть ребенком.
Она снова посмотрела на Лизу. Та уже сидела на краю старого деревянного кресла у веранды, прижав зайца к груди. Ноги вместе. Плечи ссутулены. Лицо тихое, слишком тихое для четырех лет. Не плачет. Не просится домой. Не просит пить. Просто сидит, как будто старается занимать как можно меньше места.
И именно это напугало сильнее всего. Продолжение читайте в комментарии