Валентина Видовская (Рыдун)

все главы здесь Степан продолжал грести, вода тихо шептала под бортом, а в душе у парня становилось все теснее — от памяти, от недосказанного, от того, что прошлое, оказывается, никуда не ушло, а просто ждало своего часа.  И Степан снова и снова ловил себя на том, что ему приятно вспоминать признания Насти. Не тревожно, не стыдно — именно приятно. Мысль о том, что его любят, легла на сердце мягко, как теплая ладонь. Он даже на миг сбавил ход, будто прислушиваясь не к воде, а к себе самому. Он стал разбирать свои чувства к Насте — осторожно, не спеша, словно боялся спугнуть. Любви там не было, он это знал ясно. Не той любви, что жжет и путает душу. А было другое — тихое, родственное. Чувство старшего брата к младшей сестре. Ему прямо сейчас захотелось ее обнять, прижать к себе, закрыть от всего дурного, что может прийти в жизнь. Хотелось защитить и поблагодарить. Он помнил. Как же не помнить? Помнил тот день, когда он был уже почти на том свете. Когда сил не было ни кричать, ни шев

Не родись красивой 228 Начало Кабинет директора был всё тот же — казённый, небогатый, с бумагами на столе, со счётами, чернильницей, запахом пыли и старого дерева. Сам Семен Семёнович, сидел в очках, смотрел внимательно. — Ну что, Дмитрий, как видишь свою жизнь дальше? — спросил он. — Тебе уже шестнадцать. Восемь классов ты окончил. Уже выпускник. Митька ответил сразу. -Благодарю вас, Семен Семёнович, за всё. Не дали пропасть. Направили на верную дорогу. Пойду на завод. Постараюсь продолжить учебу. Сказал это спокойно, без лишнего жара, но чувствовалось: решение это выношено. — Ну что ж, согласен, — Семён Семёнович смотрел строго. – У нас многие выпускники идут на завод. Когда человек серьезный, всё у него получается. Поработаешь, себя зарекомендуешь, дальше будет проще. А работы ты не боишься. Семён Семёнович говорил обстоятельно. Думал наперед, рассуждал, что при заводе есть общежитие. Что детдомовцам место дают. Что это не просто работа, а выход в настоящую жизнь. — Можешь учиться

Девчата посидели ещё немного, поговорили. О любви, конечно. Галя то и дело под разными предлогами выбегала из комнаты, ей говорить особо было не о чем, в её жизни сильной любви пока ещё не случалось. Нравился ей в старших классах одноклассник, но это была так, лёгкая влюблённость, а не всепоглощающая любовь. Предыдущая глава: https://dzen.ru/a/afI7pLA5TGF1XF1n Проснулся Серёжа, раскапризничался. Тося измерила ему температуру – 37,3. — Ох, что ж делать? – всполошилась Тося. – Наверное, таблетку от температуры нужно дать? — Нет, не нужно, - уверенно сказала Рая. – Такую температуру не нужно сбивать, у моего племянника тоже была температура, когда первый зуб резался, мы ему жаропонижающее дали, когда температура выше 38 стала. — Ты уверена, Рая? – с сомнением спросила Тося. — Уверена, Тось. Положись на меня. Тося вздохнула: как плохо, что рядом нет мамы, уж она бы точно подсказала, что нужно делать. Тося дала Серёже резиновую игрушку, мальчик сразу отправил её в рот и принялся усердно жев

«Он лежал на больничной койке, жёлтый, сморщенный, похожий на тень. Я ненавидела этого человека. Я боялась его. Я хотела, чтобы он умер. А когда он взял меня за руку и прошептал: «Галя, прости», — я поняла, что ненависть умерла первой. Осталась только боль. И любовь. Странная, больная, но любовь». Тюремная больница встретила меня запахами. Те же запахи, что и в той больнице, где я прощалась с ним в прошлый раз. Только тогда он притворялся. А теперь — нет. Теперь он умирал по-настоящему. — Сюда, — сказал конвоир, открывая тяжёлую металлическую дверь. Отец лежал на кровати — маленький, седой, почти прозрачный. Рядом пикал кардиомонитор. Капельница в руке. Кислородная маска на лице. Всё как в тот раз. Но по-другому. — Галя, — прошептал он, увидев меня. — Ты пришла. — Ты просил. — Спасибо. Я села на стул у кровати. — Зачем я тебе? — Попрощаться, — он с трудом снял маску. — По-настоящему. Без вранья. — Ты умеешь без вранья? Он усмехнулся — горько, с болью. — Наверное, нет. Но попробую. — Пр

Моё утро началось как обычно: пустая постель, тишина в доме и звонок от «лучшей подруги», которая знала о муже больше, чем я. Я улыбалась в трубку, а внутри что-то умирало. И тогда я поняла: этот день станет началом конца. Хрустальная ваза на тумбочке упала вчера вечером. Я помню этот звук — тонкий, предсмертный звон, будто что-то живое молило о пощаде. Осколки разлетелись по паркету, и я собирала их на четвереньках в два часа ночи, потому что служба уборки приходит только к девяти, а Паша не может ждать. Паше всё равно, разбита ваза или нет. Паше пять лет, и он смотрит в стену. — Настя, ты меня слышишь? — голос в трубке звенит, как тот самый хрусталь за секунду до гибели. Я возвращаюсь в реальность. Стою босиком на холодном полу в спальне, которую делила с мужем пять лет, и понимаю: сегодня он снова не пришёл. — Да, Марин, слушаю. — Я говорю, мы вчера с Семёном шампанское пили. Ты не представляешь, какой у него стресс на работе! Он такой уставший был, бедный. Уставший. Бедный Семён Ви