ИРОНИЯ СУДЬБЫ

РАССКАЗ. ГЛАВА 2 В скиту пахло хвоей и талым снегом. За стеной, где провалилась крыша, собирался сугроб, и от него тянуло ледяной свежестью. Арина сидела у огня, прижавшись к тёплому боку Красули, и смотрела, как бабка Степанида перебирает в узелке свои пожитки — икону, три серебряных креста, пару старых монет. Руки её, тяжёлые, с вздутыми венами, двигались медленно, но каждая вещь в них была на своём месте. — Бабушка, — тихо спросила Арина, нарушая долгое молчание. — А ты помнишь, как было раньше? Ну, когда ты была молодой? Степанида замерла. Она не подняла глаз, но пальцы её застыли на потускневшем крестике. Прошло несколько секунд, прежде чем она ответила — глухо, с надрывом, будто открывала дверь в чулан, где давно никто не прибирался. — Помню, — сказала она. — Помню так, будто это было вчера. Или никогда не было. Она убрала узелок в сторону, подтянула под себя ноги — грузные, в шерстяных носках, которые Наталья связала ей ещё прошлой осенью — и уставилась в огонь

РАССКАЗ. ГЛАВА 1 Окна выходили на зады, туда, где за огородами чернел осинник. Стекла давно не мыли — не до того было, — и они мутно отражали колеблющийся свет керосиновой лампы, которую Наталья прикрутила почти на нет. В избе пахло прелыми половиками, кислой капустой из кадки и тем особым, тоскливым запахом, который появляется в доме, когда в нём перестают смеяться. Мирон Колесов сидел на лавке, ссутулившись. Руки его — большие, с распухшими от артрита суставами — неподвижно лежали на столе. Он смотрел на икону Николая Угодника, и ему казалось, что святой отворачивается от него, прячет лик в тени. В углу завывала печь, и эти звуки сливались с воем ветра за стеной. — Всё, Наталья, — сказал он глухо, не поднимая глаз. — Решено. Наталья вздрогнула. Она стояла у печи, перебирая в руках конец платка, и лицо её, когда-то круглое и румяное, теперь осунулось, заострилось, под глазами залегли тени. Она ждала этого слова три дня, с тех пор как к ним забежал перепуганный Степан с

РАССКАЗ. ГЛАВА 5. Он шел по лесу, не разбирая дороги, пока ноги сами не вынесли его к старому оврагу — тому самому, куда он бегал мальчишкой, спасаясь от отчимовых кулаков. Здесь все было по-прежнему: тот же мох на камнях, та же сырая прохлада, тот же запах прелой листвы. Только волчьей ягоды давно не было — она исчезла, будто вместе с ней ушло и то детское, наивное время. Никита спустился на дно, сел на поваленную березу и уставился в одну точку. В голове было пусто и звонко, как в колодце, куда бросили камень. Он не чувствовал ни боли, ни гнева, ни обиды — только глухую, ледяную пустоту, которая разъедала его изнутри, оставляя после себя одну лишь усталость. Он столько лет держался. Столько лет выживал — в плену, в лагере, в партизанском отряде, где каждый день мог стать последним. Он шел к ней через всю войну, через смерть и голод, через тысячи километров чужой земли, чтобы найти свой дом. И что он получил? Чужой дом, чужую семью, чужого сына, которого он никогда не сможе

РАССКАЗ. ГЛАВА 4. Письмо от Никиты пришло через месяц после того, как он ушел. Стефания узнала почтальона еще издали — тот шел по деревенской улице с сумкой, и сердце ее забилось так, что перехватило дыхание. Она выбежала на крыльцо, даже не накинув платок, и дрожащими руками взяла серый, сложенный треугольником листок. Письмо было коротким, всего несколько строк, но каждая из них отдавалась

РАССКАЗ. ГЛАВА 3. Десять лет пролетели как один долгий, тяжелый день. Никитка, которого теперь все звали Никитой, вытянулся и окреп. Он больше не был тем тощим, большеглазым мальчиком, что боялся каждого шороха. В восемнадцать лет он стал высоким, широкоплечим парнем с жилистыми, натруженными руками, привыкшими к топору и косе. Только глаза остались прежними — все те же, болотного цвета, с той же глубокой, затаенной грустью, которую не могла стереть ни одна работа. Он жил у Еремея все эти годы, стал почти родным в этой семье. Гришка, его единственный друг, превратился в такого же крепкого парня, но более веселого и говорливого. Они вместе работали в поле, рубили лес, ходили на озеро. Вместе взрослели, вместе учились жить без отцовской ласки — Гришка так и не дождался, чтобы отец стал мягче, а Никита так и не перестал ждать, что мать откроет глаза. Дом Еремея стал его домом, но в глубине души он всегда знал: он здесь чужой. И хотя тетка Настасья называла его сыном, а Еремей бр

РАССКАЗ. ГЛАВА 2. Тот вечер запомнился Никитке на всю жизнь не столько ударом, сколько глухим, мокрым звуком, с которым мамина голова встретилась с углом стола. Звук этот был похож на удар топора о сырое полено — короткий, бесповоротный, после которого воцаряется тишина. Такая тишина, что слышно, как муха бьется о запотевшее стекло. Он кинулся к ней, упал на колени в горячие, пахнущие щами лужи, подхватил ее голову, и пальцы его тотчас намокли от липкой, теплой крови. Мамины глаза были открыты, но смотрели они в потолок — остановившимся, стеклянным взглядом, в котором не было ни боли, ни страха, только вечное недоумение. Она будто не понимала, почему лежит на полу, почему голова так странно запрокинута, и почему сын плачет, тряся ее за плечи. — Мама! — закричал Никитка, и голос его сорвался на петушиный, ломкий всхлип. — Мама, встань! Ну встань же! Отчим стоял над ними, покачиваясь. Пьяный угар начал понемногу отпускать его, и в мутных глазах проступил испуг, но не за мать —

РАССКАЗ. ГЛАВА 1. В тот год лето стояло зеленое и злое. Трава лезла из-под земли с такой жадностью, будто хотела задушить все вокруг, а в овраге за околицей вызревала волчья ягода — красная, сочная, налитая ядом до самых косточек. Никитке было восемь лет, и он уже знал: красивое часто бывает смертельным. Он смотрел на мир широко раскрытыми глазами, в которых застыла муть осеннего болота, — тем

РАССКАЗ. ГЛАВА 4. Катя осталась в комнате настоящей Кати. Анна Павловна предложила ей пожить несколько дней, пока она не решит, что делать дальше. В городе было трудно с жильём, многие возвращались из эвакуации, и комнату могли отдать другой семье. Но пока она пустовала, и Катя постелила на узкой кровати, укрылась старым одеялом и лежала, глядя в потолок, чувствуя, как стены помнят шаги той,

РАССКАЗ. ГЛАВА 3. Зима сорок первого года была жестокой, как сама война. Город, в котором жила Катя, не был Ленинградом, но и здесь холод пробирал до костей. Снег валил с середины ноября, лёг на крыши, на улицы, на заводские трубы, и казалось, что весь мир застыл, замер, остановился в ожидании чего-то страшного. Катя каждое утро шла на завод по сугробам, утопая по колено, и ноги её немели, но она

РАССКАЗ. ГЛАВА 2. Она вышла за калитку, когда небо ещё было тёмным, но на востоке уже занималась бледная, молочная полоса — предвестник рассвета. Варя — теперь она училась себя называть Катей, — ступила на траву, и ноги её сразу промокли. Роса была густой, холодной, она оседала на босых ступнях, на подоле юбки, на руках . Варя остановилась на мгновение, нагнулась, провела пальцами по мокрой