Валентина Шульц (Мезенцева)

Уволена. Вот так да, росчерком дорогущей ручки Рината Нарбиева — генерального директора холдинга “НэтВорлдТехнолоджес”, который даже в лицо меня не видел, а так просто решил судьбу, даже не разбираясь. Я вот теперь я сижу в зале ожидания автовокзала и вытираю выступившие слёзы. Несправедливо как. Обидно. Все мои надежды и мечты рухнули в пропасть. Я приехала в столицу в поисках лучшей жизни, надеясь вытянуть потом и сестру из беспросветной деревенской глуши. Её сыну Алёшке нужен специальный уход и реабилитация, тогда есть надежда, что он сможет вести почти нормальную жизнь, а в захолустье это невозможно. Там даже один медпункт на четыре хутора, в котором только медсестра и та на полставки. А возить Алёшку с его-то ногами даже в областной центр не получится — далеко, он устаёт очень. Ну и машины своей, конечно, нет у нас. Да и водить ни я, ни сестра не умеем. Найти работу по специальности у меня в Москве не получилось, и я устроилась курьером в большую компанию. Работы было, конечно, мн

Полина проснулась не от холода, а от взгляда. Ей казалось, что даже земляные стены землянки смотрят на нее с укором. За дверью, в серой мгле февральского рассвета, стояла та, чье имя она поклялась никогда не произносить вслух. Алевтина. Женщина, по доносу которой расстреляли ее мужа. Женщина, которая теперь сама пришла к ней — умирать. И у нее на руках плакал ребенок. Полина проснулась от холода. Не от того привычного, застарелого холода, который поселился в землянке с самой осени и никуда не уходил, сколько ни топи буржуйку щепками да коровьими лепешками. А от холода другого — острого, пробирающего до самых костей, того, что приходит на рассвете, когда даже земля, кажется, стонет от мороза. Она полежала минуту, глядя в темноту, где угадывался низкий, давящий потолок — сплетенные из ивняка ветки, обмазанные глиной, почерневшие от копоти. С них свисала бахрома инея. Полина смотрела на нее и думала: хорошо, что хоть ночью дышали втроем. Собаки нет, кошки нет — последнюю, Мурку, съели еще