Валерий Коробов

Муж бредил и звал чужое имя. Мальчик на печи не спал и смотрел в темноту. А Клавдия сидела между ними — одна, в пустом доме, в занесённом снегом селе, — и понимала: если она сейчас остановится, умрёт не только Степан. Умрёт всё, что ещё можно было спасти. Глава 1 Степан бредил всю ночь. Клавдия сидела рядом на табурете, меняла ему компрессы, поила из ложки водой — он глотал, давился, но не просыпался. К утру жар не спал. Лицо у него стало серым, губы потрескались, и он всё время что-то говорил — тихо, неразборчиво, как будто разговаривал с кем-то, кого в избе не было. Клавдия слушала. Не хотела — слушала. — Аня, — сказал он один раз. Чётко, ясно, так, что у Клавдии руки опустились. — Аня, не надо. Я сам. Она сидела и смотрела на его лицо. На то, как шевелятся губы, произнося чужое имя. Женское. То, которое он не должен был произносить никогда. Особенно здесь. Особенно при ней. «Вот оно, — подумала Клавдия. — Вот что он там делал. Вот кого он вспоминает. Не меня. Её». Она встала. Вышла

Клавдия услышала скрип калитки — тот самый, который пять лет слушала во сне. Она вышла во двор и остановилась. Муж стоял посреди двора. Живой. И держал за руку чужого мальчика. «Это мой сын», — сказал он. И в этот миг всё, что Клавдия ждала, молила и выстрадала за пять лет, рухнуло в один миг. Клавдия услышала скрип калитки, когда доила корову. Руки сами разжались, подойник звякнул о подойник, молоко плеснуло на сапоги. Она выпрямилась так резко, что в пояснице что-то хрустнуло, и пошла к дому — не бегом, нет, шагом, потому что бежать по осенней грязи в тяжёлых сапогах всё равно не получится, а спотыкаться при людях она не хотела. Калитка скрипела всегда одинаково. Так же она скрипела пять лет назад, когда Степан уходил. И так же — когда почтальонка Нюрка приносила письма. Клавдия знала этот звук наизусть, как знала и то, что сегодня, в конце октября сорок пятого, ждать больше некого. Все, кто должен был вернуться, уже вернулись. Или не вернулись никогда. Но калитка скрипнула. Она вышл

В августовский вечер в дом Агафьи постучала молодая женщина. «Я его мать», — сказала она. Агафья вырастила этого ребёнка, не спала ночами, слышала его первое слово. И теперь она должна решить: отдать его или бороться. Но что значит быть настоящей матерью? Глава 1 Она вошла медленно, будто каждый шаг давался ей с трудом. Остановилась посреди избы, не зная, куда себя деть — то ли на лавку сесть, то ли так и стоять. Рюкзак сняла, поставила у порога, но не выпустила из рук лямки. Агафья закрыла дверь, прошла к столу, зажгла ещё одну лампу. Свет стал ярче, и теперь она разглядела гостью как следует. Молодая совсем. Лет двадцать, может, двадцать два. Худая до синевы под глазами, с обветренными губами, в стареньком пальто не по погоде — август на дворе, а она в пальто. Волосы русые, стянутые в хвост, но уже не первой свежести. Дорога у неё была долгая, это Агафья поняла сразу. И нелёгкая. — Садись, — сказала Агафья, кивнув на табурет. Девушка села. Руки положила на колени, пальцы сцепила так,

В то утро туман в Борках стоял стеной. Петька-почтальон хромал мимо церкви и услышал писк. В корзине лежал ребёнок. Никто не знал, чей он. И только одна женщина в толпе сделала шаг вперёд. «Отдайте его мне», — сказала она. С этой минуты её жизнь изменилась навсегда. Утро в Борках выдалось зябкое, туманное. Такой туман в конце сентября — обычное дело: молоко на траве, серое небо будто придавило село к земле, и даже петухи орут как-то вяло, без прежнего задора. Пахло прелой листвой и дымом — бабы топили печи. Петька-почтальон, мужик лет пятидесяти с лишним, хромой на левую ногу — ещё с армии, — тащился мимо церкви, как обычно, с сумкой наперевес. Церковь в Борках стояла с довоенных времён, полуразрушенная: купола сняли ещё при Хрущёве, а стены остались — серые, в трещинах, с выбитыми окнами. Службы там не вели уже лет тридцать, но бабки всё равно ходили туда по праздникам — свечку поставить, помолиться у старой иконы, что чудом уцелела в алтаре. Кто-то из мужиков приспособил колокольню п

В сельсовете пахло пылью и страхом. Уполномоченный наклонился к семилетней девочке и спросил: «С кем ты хочешь жить?» Тишина стала такой, что Вера услышала, как бьётся её собственное сердце. От ответа ребёнка зависело всё: останется ли она матерью для чужой дочери или потеряет её навсегда. Глава 1 Утром Таня впервые пришла к Вере сама. Не к поленнице, не к калитке — прямо в сени, где Вера спала. Села на край тулупа, тронула за плечо. — Тётя Вера, — прошептала она. — Просыпайся. Я тебе чай принесла. Вера открыла глаза. Девочка стояла над ней с кружкой в руках — дымящейся, пахнущей травами. Лицо серьёзное, сосредоточенное. — Спасибо, — Вера села, взяла кружку. Пальцы обожгло. — Ты чего так рано? — Не спится, — сказала Таня. Помолчала. Потом добавила: — Я вчера… я не хотела, чтобы вы волновались. Просто мне надо было. — Я знаю, — сказала Вера. — Понимаю. — Ты не ругаешься? — Не ругаюсь. Таня кивнула. И вдруг обняла её — быстро, крепко, как будто на секунду. Потом отстранилась и убежала. Т

Автобус уехал, и Вера осталась одна на пыльной дороге — вдова, потерявшая мужа на фронте, женщина, у которой больше не было ничего. Она приехала за девочкой, о которой ничего не знала, кроме того, что та — дочь её покойной сестры. Но семилетняя Таня посмотрела на неё волчонком и сказала: «Я никуда не поеду». Вера ещё не знала, что ради одной этой упрямой фразы ей придётся остаться в чужом селе навсегда. Автобус, дребезжащий, как старое ведро, выплюнул Веру на развилке и уехал, оставив после себя облако серой пыли и запах горелой резины. Она постояла минуту, поправляя на плече тяжёлую сумку, и огляделась. Село Глубокое лежало в низине, утопая в зелени. Крыши домов, серые и соломенные, виднелись сквозь яблоневые ветки. Где-то мычала корова, лениво и протяжно. Пахло дымом и разогретой землёй. Мирная, тихая картина. Но Вера знала: под этой тишиной — как под тонким льдом — прячется другое. Голод, нужда, бессонные ночи. Всё то, что война оставила после себя, уйдя. Она шла по единственной ули

Ночью в райбольнице горела одна лампа. Ольга сидела на клеёнчатом стуле и смотрела на дверь, за которой боролись за жизнь её сына. А рядом сидела Клавдия — женщина, которая ещё вчера была её врагом. В этот час они обе поняли: дом — это не стены. Дом — это те, кого ты боишься потерять. Глава 1 В райбольницу они попали в половине третьего ночи. Приёмный покой был тускло освещён, за стойкой дремала медсестра в белом халате, поверх которого был накинут вязаный жилет. Она подняла голову, когда Клавдия и Ольга ввалились в двери — Клавдия поддерживала Витю, а Ольга несла сумку с документами, которую схватила в последний момент. — Сюда, — сказала медсестра, и в её голосе не было ни сонливости, ни раздражения. Только привычная собранность. — На кушетку. Что с ним? — Температура сорок, — Ольга говорила быстро, глотая слова. — Три дня держится. Сегодня ночью стало хуже. Дышит тяжело, губы синие. Врач в селе сказал — пневмония, но он не уверен. У него сердце... Медсестра кивнула и ушла. Вернулась

Клавдия не была в родном доме двадцать лет. Она приехала продать дом матери и была уверена, что сделает это за неделю. Но на пороге её встретила женщина, которая жила здесь десять лет, растила двоих детей и не собиралась никуда уезжать. Так началась война, в которой не было правых — и в которой обе оказались виноваты. Автобус до Ольховки ходил раз в сутки, и Клавдия едва не опоздала на него — пробки на выезде из города встали намертво, будто кто-то решил в последний момент перекрыть ей дорогу. Она сидела на заднем сиденье, прижав к груди сумку с документами, и смотрела в окно, где за стеклом проплывали поля, перелески, покосившиеся остановки с облупленной краской. Двадцать лет она не ездила этой дорогой — если не считать того единственного приезда на похороны брата. Водитель, грузный мужчина лет шестидесяти, бросил взгляд в зеркало и хмыкнул: — К нам, что ли? На погост? Клавдия вздрогнула. Слово «погост» ударило по ушам, хотя она сама ехала именно туда — не на кладбище, нет, мать уже п