Валерий Коробов

Прошла неделя. Аглая Никитична пошла на поправку — уже садилась в постели, ела с аппетитом, даже пробовала вставать, но Таисия строго-настрого запретила: «Рано ещё, лёжите». Старуха ворчала для вида, но слушалась. Глава 1 Михаил обживался в родительском доме. Завод дал ему отпуск за свой счёт — спасибо, хоть не уволили, когда он сказал, что мать при смерти. Начальник цеха, фронтовик, понимающе кивнул: «Езжай, Скворцов. Мать одна. Дела подождут». Первые дни он всё порывался помочь Таисии: дров наколоть, воды принести, снег откинуть. Она отнекивалась, говорила: «Я сама, не привыкла на чужих шеях сидеть». Но он всё равно приходил, делал и уходил, не дожидаясь благодарности. — Бесстыжий, — ворчала Таисия, глядя в окно, как Михаил управляется с её дровами. — Ну чего привязался? А сама ловила себя на том, что ждёт этого стука в дверь. Ждёт его голоса: «Таисия Петровна, я тут дровишек принёс. Куда сложить?» Ждёт его улыбки, от которой у неё внутри что-то переворачивалось. Она запрещала себе д

Зима в Покровском в тот год выдалась снежная. Метели мели так, что к утру сугробы подступали к самым окнам, и бабы выходили с лопатами прокапывать тропинки к колодцам да к дороге, что вела в райцентр за двенадцать верст. Таисия проснулась затемно. В избе было холодно — печь за ночь выстыла, и на подоконниках намерзли узорчатые цветы. Она накинула ватник поверх фланелевой рубахи, сунула ноги в валенки с подшитыми подошвами и, прихватив охапку дров из сеней, принялась растапливать голландку. Огонь весело затрещал, занялся, и скоро в трубе загудело — потянуло тепло. Таисия поставила чугунок с картошкой в печь, налила в кружку воды из ведра, отпила маленькими глотками, глядя в заиндевевшее окно. Там, за стеклом, начинало сереть — медленно, нехотя, будто зиме самой не хотелось уступать ночь. Ей было тридцать лет. Цифра эта приходила иногда по ночам, лезла под одеяло холодным сквозняком и шептала: старая дева. Перестарок. В девках засиделась. В деревне таких не любили — жалели. А жалость хуж

Валентина Александровна Яковлева родилась в январе тридцать четвертого, в самую лютую стужу, когда, по рассказам матери, даже соль в погребе замерзала. Она была третьей дочерью и пятым ребенком в семье, но характер имела такой, что старшие братья побаивались. Если Николай рос серьезным и основательным, Иван — спокойным и рассудительным, Анна — тихой и глубокой, то Валентина была вся наружу: громкая, быстрая, с вечно растрепанной косой и синяками на коленках. Мария говорила про нее: «Вся в отца — такая же порывистая и упрямая». Глава 1 Она и запомнила отца именно таким — порывистым. В ее памяти намертво застыл тот день, когда он пришел на побывку в сорок первом. Ей было семь лет, почти восемь, и она помнила, как проснулась от того, что кто-то большой и пахнущий махоркой подхватил ее на руки и прижал к колючей шинели. Она тогда закричала спросонья, а потом разглядела лицо — серые глаза, русые волосы, улыбку — и замерла. Это был отец. Тот, кого она видела на фотографии над материнской кро

Декабрьская ночь тысяча девятьсот седьмого года укутала Москву снегом, словно старалась спрятать все грехи и тайны под белым саваном. В родильном приюте при Екатерининской больнице на Страстном бульваре горел только одинокий газовый рожок в коридоре, бросая дрожащие тени на выщербленный пол. В палате для «незаконнородящих» — так безжалостно именовали тогда женщин, приходивших сюда без обручальных колец — на деревянной койке лежала девятнадцатилетняя Елизавета. Она родила час назад. Легко, почти без крика, словно тело само знало, что надо избавиться от груза тише, чтобы не привлекать лишнего внимания. Акушерка, грузная женщина с лицом, напоминающим печеное яблоко, приняла мальчика, взвесила, перевязала пуповину и, буркнув: «Крепкий, три восемьсот», — положила младенца в корзину у кровати. — Как назвать-то будешь? — спросила она, уже зная ответ. — Никак, — тихо ответила Елизавета, глядя в потолок. — Я его не возьму. Акушерка только кивнула. Таких здесь было большинство. Горничные, швеи,

Роды у Ульяны случились в ночь, когда за окнами выла вьюга — последняя в том году, злая и холодная, будто зима не хотела уступать весне. А на рассвете, когда она впервые прижала к груди мокрый, сморщенный комочек, за окном вдруг выглянуло солнце и осветило три берёзы. «Николаем назову, — прошептала Ульяна, — в честь деда. А ты, Ксюха, будешь ему второй матерью. Я чую — одной мне не выдюжить». Глава 1 Роды у Ульяны случились в ночь, когда за окнами выла вьюга — последняя в том году, злая и холодная, будто зима не хотела уступать весне. Ксения металась между печкой и лежанкой, где корчилась сестра, тётка Марфа грела воду, а соседка, вдова Степанида, принимала роды — та самая, что обещала помочь. — Тужься, милая, тужься, — приговаривала Степанида, вытирая пот с лица Ульяны. — Ещё чуть-чуть, уже видно головку. Ульяна кричала так, что, казалось, стены избы ходуном ходили. Ксения зажимала уши, но всё равно слышала — и этот крик въедался в память навсегда. — Ксюха, не стой столбом, — прикрикн

Бабка Павловна вышла к околице и погрозила костлявым пальцем трём девчонкам, что сидели на поваленной берёзе: «Черёмуха к похолоданию, а вы, стрекозы, к большой разлуке». Варвара только рассмеялась и показала старухе язык — кто ж знал тогда, что ведьмины слова сбудутся этим же летом, да так, что на всю жизнь. Варвара первой заметила, что у старой Павловны на огороде зацвела черёмуха не ко времени. Бабка Павловна, которую в Сосновке считали то ли знахаркой, то ли просто выжившей из ума старухой, вышла тогда к околице и погрозила костлявым пальцем трём девчонкам, что сидели на поваленной берёзе. — Быть беде, — прошамкала она беззубым ртом. — Черёмуха к похолоданию, а вы, стрекозы, к большой разлуке. Варвара, которой в ту пору уже исполнилось семь, только рассмеялась и показала старухе язык. Ульянка, тремя годами младше, хитренько сощурилась и толкнула локтем Ксению, самую тихую из них: — Не бойся, она пугает просто. Моя мамка говорит — Павловна от старости умом тронулась. Ксюша, которая

Свадьбу сыграли в конце октября, когда землю уже прихватило первым морозцем. Тихон настоял, чтобы всё было по-людски, хоть и без лишнего шума. Стол накрыли в его избе — каша, варёная картошка, краюха ржаного хлеба да бутыль самогона, выменянного у объездчика за шкурку белки. Никита сидел во главе стола с перевязанной правой рукой — пальцы ещё не слушались, но он уже пробовал шевелить ими, стиснув зубы от боли. Глава 1 Мария была в новом платке, единственном, который остался от Алексея — тот вёз его из города перед тем, как его забрали. Тихон хотел было сказать, что не годится невесте в траурном венчаться, но промолчал. В конце концов, не в платке счастье. Из гостей были только самые близкие: староста Семён с женой, Варвара-знахарка да двое мужиков, что помогали Никите зерно из огня выносить. Таисию не звали, но она пришла сама — под вечер, когда стол уже убрали. Постояла на крыльце, не заходя, и сказала громко, так, чтобы все слышали: — Ишь, обженились. А брат мой, Игнат, по этапам мык

Осень в Сосновку пришла рано. Уже в конце августа ночные заморозки серебрили траву, а к середине сентября осины зажглись багрянцем, и воздух сделался таким прозрачным, что дальние поля за рекой проступали со всеми морщинками и рытвинами, словно их можно было достать рукой. Тихон Крутов сидел на завалинке у своего дома, положив косу на колени. Брусок в руке ходил ровно, без спешки — от пятки к острию, от остья к пятке. Звонкий шорох металла о камень разносился по всей улице, и соседи, зная стариковскую привычку, уже не оборачивались. Кто по-настоящему знает толк в охотничьем деле, тот точит косу не в страдную пору, а когда снег ляжет, но Тихону сейчас важнее было занять руки и голову. Брусок выводил одно и то же: дочь Мария осталась вдовой, Петеньке всего второй год, а прокормить их сейчас — дело охотницкое, на одной картошке да лебеде не вытянешь. Мария вышла из избы, вытирая руки о передник. Лицо её было бледным, под глазами залегли тени, но держалась она прямо, не сгибаясь под тяжест

Ярославль встретил Настю грохотом и суетой. Она никогда не видела столько людей сразу, столько лошадей, телег, автомобилей. Дома здесь были не деревянные, а каменные, холодные и неприступные. Настя прижималась к отцу и молчала, не зная, что самое страшное уже позади, а самое трудное — только начинается. Глава 1 Ярославль встретил Настю грохотом и суетой. Она никогда не видела столько людей сразу, столько лошадей, телег, автомобилей, которые тарахтели и пугали своим видом. Дома здесь были не деревянные, а каменные, высокие, с большими окнами, и от этого казались холодными и неприступными. Настя прижималась к Федору и молчала. Они шли по мостовой, обходя лужи, и Федор крепко держал ее за руку — то ли чтобы не потерялась, то ли чтобы самому не казаться таким чужим в этом городе, где прожил почти десять лет, но так и не стал своим до конца. — Вот здесь мы живем, — сказал он, останавливаясь перед двухэтажным деревянным домом, обшитым тесом. — Второй этаж, три комнаты, но с соседями. Ты не б