"Портрет Александра Локшина", художник Татьяна Апраксина, 1987
----------------
ФРАГМЕНТ БЕСЕДЫ "МУЗЫКАЛЬНОГО ЗАЗЕРКАЛЬЯ" С ТАТЬЯНОЙ АПРАКСИНОЙ, АВТОРОМ ЕДИНСТВЕННОГО ПРИЖИЗНЕННОГО ПОРТРЕТА АЛЕКСАНДРА ЛОКШИНА, О ЛОКШИНЕ И ВАЙНБЕРГЕ.
МАРИЯ ЯРЫГИНА: Татьяна, а каким образом Вы оказались дома у композитора Локшина и начали писать его портрет? Кто Вам посоветовал, привел к нему?
ТАТЬЯНА АПРАКСИНА: В результате моих музыкальных изысканий, а это действительно были изыскания, потому что я старалась именно проникнуть в суть феномена музыки и стараюсь до сих пор, – я перезнакомилась с массой людей, замечательных совершенно, и поняла, что музыканты – это, как бы сказать, идеальные люди. Идеальный человек в значении «человек», опять же – это музыкант. Так я себе определила.
Через этот интерес начались какие-то связи с другими музыкантами и немузыкантами в других местах. И когда мне по своим причинам понадобилось на довольно длительный период отправиться в Москву, ленинградские музыканты стали желать, чтобы я встретилась там с какими-то их знакомыми. Вот, в частности, Тищенко дал мне именно Локшина и сказал, что это обязательно, причем для него это было страшно важно. Он написал письмо Александру Лазаревичу. Да, он адресовал меня к Вайнбергу и Локшину. Это были два композитора, которых мне Тищенко порекомендовал. Ну, а, собственно, об остальном написано. (Татьяна Апраксина имеет в виду свои воспоминания об А.Л. Локшине «Лицо, в котором не было загадок» и эссе «По ту сторону Реквиема» – М.Я.).
<...>
М.Я. Что касается портрета Локшина. Вы уже фактически вошли в историю музыки единственным прижизненным портретом композитора, безусловно, выдающегося, который обязательно войдет в мировую музыку всеми своими одиннадцатью симфониями. Этот час настанет, я думаю, что он не за горами. И единственный портрет, одобренный самим композитором, его семьей, – этот портрет сделали Вы и тем самым внесли вклад в историю музыки.
Т.А. Счастлива слышать.
М.Я. И, может быть, Вам будет приятно узнать, что сейчас уже можно зайти в магазин, в тот же магазин «Северная лира» на Невском проспекте, и купить диски Локшина. И на дисках, конечно, Ваш портрет – есть в продаже! Теперь осталось заинтересовать слушателя, потому что, к сожалению, многим слушателям это имя ничего не говорит. Наверное, такой период, который тоже будет благополучно пройден, и музыка обязательно завоюет мир. Для этого, конечно, много Баршай сделал. Но сейчас уже дело за современными исполнителями. Их время наступит, и будет исполняться музыка, совершенно выдающаяся.
Ваше эссе «По ту сторону Реквиема». О «добре и зле», о «гении и злодействе», совершенно самоценное само по себе. Но там не называются все имена. Можете ли Вы сказать это имя, которое не было произнесено... Можете ли Вы сказать, что Вы знаете, кто давил на Вас, чтобы портрет не висел, не был на выставке, кто ставил Вам условия, кто диктовал их?
Т.А. Я писала этот портрет Локшина с колоссальными трудностями. Ни одну картину так трудно не писала, до этого, по крайней мере. И после этого... И он стоял... – я жила, находилась в Москве в совершенно случайном месте, очень неприветливом для меня, очень негостеприимном. Я там абсолютно чувствовала себя чужой. Но пришлось все делать именно там. Очень плохие условия для живописи. Чрезвычайно плохие. Но, тем не менее, портрет был написан. Я его сняла с мольберта, я его поставила на спинку дивана, который стоял у стены. И так он там высыхал.
В это время к хозяину квартиры ходили всякие его знакомые. К нему постоянно ходили люди какие-то... И один из них, этот приятель, он очень-очень восхищался портретом. Очень полюбил этот портрет и понемножку стал спрашивать меня, кто это такой, что за композитор... Я ему говорила, что знала. Через какое-то время он со мной заговорил конкретно, на тему портрета, не композитора. Он сказал: «Знаете, Таня, я ведь по всяким своим связям знаком с людьми из компании Рихтера, которые к нему очень близко находятся. И вот я им рассказал об этом портрете и что портрет композитора очень хороший, что есть художница, которая пишет картины, касающиеся музыки и прочее... Они страшно заинтересованы и они об этом сказали Рихтеру, и он очень пожелал Вас увидеть. Вы же знаете, что Рихтер коллекционирует произведения искусства и так далее... И это может быть для Вас очень интересной перспективой».
Дело в том, что параллельно... Мне не хочется лишние имена называть в любом случае, но параллельно у меня развивались отношения с Квартетом Бородина, независимо от этого. Как раз Вайнберг познакомил меня с ними. И да, им я ничего на эту тему не говорила. Хотя разговаривала о том, что вот встречалась с композитором Локшиным, но реакция была очень сдержанная, очень осторожная... Да...
Ну, я говорю: «Конечно, Саша, естественно, мне это страшно интересно, – кто бы отказался, – естественно, конечно, я всегда рада, я всегда готова», и прочее, и прочее... И все шло очень хорошо, и он сообщал мне, что встречу договорились устроить сразу после выставки, и все замечательно... До того момента как, если я не ошибаюсь... То, что написано (в эссе «По ту сторону Реквиема» – М.Я.) – написано точнее, все-таки прошло время. Но, как минимум, тогда, когда стало известно о предстоящей выставке. Договорились, что знакомство произойдет после выставки. И вот когда я готовилась к этой выставке...
М.Я. Напомните читателям, пожалуйста, что за выставка.
Т.А. Это выставка в институте Курчатова... У меня подряд были две выставки в Москве: в институте Курчатова и в музее Глинки. И когда я готовилась к первой выставке, в институте Курчатова, вдруг этот Саша срочно, очень нервно позвонил и сказал, что те самые приближенные люди Рихтера передали... что он сказал, что этот портрет ни в коем случае не должен появиться на выставке... что если он появится на выставке, ни о каких общих отношениях в перспективе речи быть не может... И более того, было подчеркнуто, что я имею дело с чрезвычайно влиятельным и могущественным лицом в том, что касается дальнейшего моего профессионального продвижения, что стоит быть осмотрительной и так далее. Это было сказано более жестко, чем я передаю. Звучало, как приказ. И как курьез одновременно.
М.Я. Это 86-й?
Т.А. Это весна 87-го. Но для меня вопроса просто никогда не стояло, какие вопросы... Какое это имеет отношение... (улыбается).
Но я могу сказать, что, задним числом, так сказать, оглядываясь на различные последующие события в своей профессиональной жизни... Могу сказать, что признаки какого-то влияния присутствовали. Утверждать, опять же, не могу, потому что точно не знаю. Но был ряд ситуаций, в которых намеченные планы срывались неожиданно. Это были достаточно серьезные планы, скажем так. И следующая моя выставка, в Музее, она шла успешно, но внезапно ее по приказу директора сняли «в 24 часа», а в ответ на мои вопросы директор топал ногами и истерично кричал, что у меня нет разрешения министерства – как будто он только что об этом узнал! И когда я поделилась с Татьяной Борисовной (супругой А.Л. Локшина – М.Я.), просто как о курьезе, она можно сказать, зарыдала немедленно... Это мы стояли в очереди, на улице мороз... Она меня пригласила на громкую заезжую выставку. Она просто страшно занервничала и просила только Александру Лазаревичу не дать знать, что я в курсе вот этой его истории.
М.Я. Она Вам ее тут же рассказала?
Т.А. Да, она тут же рассказала. И сказала, что он настолько трепетал, он настолько боялся, что... У нас возникли с ним идеальные отношения, они для него были очень важны, особенно на фоне вакуума, в котором он оказался. И он страшно боялся, что они чем-то будут испорчены. Он очень опасался того, что я от кого-то что-то узнаю. Но он так ничего не заподозрил... Все осталось идеально...
М.Я. А какова дальнейшая судьба портрета, где он теперь?
Т.А. Он принадлежит семье Локшиных.
М.Я. То есть он находится у сына, Александра Александровича Локшина?
Т.А. Да, насколько я в курсе. Я привезла этот портрет на показ, будучи страшно неуверенной в успехе. Но получилось просто удивительно. Для меня было полным сюрпризом, что Александр Лазаревич сразу, сразу... И он был просто в состоянии такой эйфории невероятной. И то, что он мне говорил – что он никогда не думал, что под конец жизни получит такой подарок. И что это как портрет его и меня вместе, и прочее, и прочее... Да, это было замечательно все... Совершенно неожиданно для меня. Я-то была готова к тому, что совсем плохо, совсем никак не будет воспринято как нечто положительное... И после этого они с Татьяной Борисовной...: «Конечно, мы решили, что обязательно должны купить этот портрет».
М.Я. То есть они его купили.
Т.А. Они его купили, да...
М.Я. Там, где Вы его писали – Вы его писали по эскизам. А эскизы сохранились?
Т.А. Дело в том, что они же потом решили купить у меня все наброски. По-моему, там четыре или пять... Не очень много.
М.Я. То есть у Вас ничего нет, все принадлежит семье.
Т.А. У меня ничего нет. Может быть, один испорченный где-то остался.
М.Я. Концы все где-то спрятаны, как это и положено легендарной вещи...
Т.А. Да, они, по-моему, два наброска сразу захотели именно купить. В принципе, я была готова их все отдать, только сохранить что-то на память. Но захотели именно купить. Вообще, я считаю, что если человек хочет приобретать, именно покупать, то безусловно, я очень благодарна, конечно.
© С ТАТЬЯНОЙ АПРАКСИНОЙ БЕСЕДОВАЛА МАРИЯ ЯРЫГИНА.
С-Петербург, мастерская Татьяны Апраксиной. 12.11. 2019, 20.00-22.00
Комментарии 2