Азиз Абдуллев

Антресоль открылась с привычным скрипом. Наталья подставила стул, встала на него, потянула к себе первую попавшуюся коробку. Пыльная, примотанная скотчем. Внутри — старые платёжки, инструкции к давно выброшенной технике, какой-то провод. В соседней коробке — детские рисунки Мишки: коряво нарисованный танк и что-то, подписанное «маша и павлик». Она улыбнулась, отложила в сторону. Третья коробка была без крышки. Наталья заглянула внутрь — и остановилась. Ежедневники. Стопкой, аккуратно. Она сама их сложила когда-то, плотно, чтобы не занимали места. Их было шесть или семь — разного цвета, разного размера, с разными годами на обложках. «Зачем я их вообще храню», — подумала она рассеянно. Но руки уже тянулись к верхнему. Ежедневник был бордовый, потрёпанный по углам. На обложке — год пятилетней давности. Наталья спустилась со стула, прошла в комнату, не включая большой свет — только торшер у дивана. Открыла наугад. Почерк у неё был мелкий, торопливый — всегда писала впопыхах, на ходу. «17 м

Поезд пришёл на час раньше расписания. Я стояла на платформе с чемоданом на колёсиках и думала только об одном: душ, пижама, чай. Две недели командировки, отель с тонкими стенами, совещания с восьми утра — всё это тянуло ко дну, как чугунная гиря. Встреча, ради которой я должна была задержаться ещё на сутки, отменилась в последний момент. Клиент заболел. Я не расстроилась ни секунды — схватила чемодан и поехала на вокзал. Домой. Наконец. Косте я не позвонила. Незачем. Ему было поручено одно — раз в неделю полить три горшка. Монстера, два фикуса. Ключ — запасной, с маленьким брелоком в виде кота — я оставила ещё в воскресенье, перед отъездом. Мы знакомы с детского сада. С четырёх лет. Какой смысл предупреждать? Лифт поднялся на восьмой этаж. Я прислонилась к стене, закрыла глаза на секунду. Тридцать секунд — и я дома. Вставила ключ. Повернула. Дверь открылась — и из квартиры пахнуло чем-то жареным. Я замерла на пороге. С кухни доносились голоса. Чужие. Мужской — низкий, спокойный — и же

Я заметила это не сразу. Наверное, потому что привыкла смотреть на свекровь как на часть фона. Антонина Ивановна приходила тихо, уходила тихо. Не вмешивалась, не советовала, не звонила без повода. Я считала это достоинством — вот, спокойная женщина, не лезет. Мы с ней здоровались, говорили о том о сём, иногда вместе готовили к празднику — и всё. Ровно, вежливо, без напряжения. Я думала: нам повезло. Хорошая свекровь. А потом однажды — увидела. Не что-то особенное. Просто момент. Мы сидели вечером все вместе, смотрели что-то, Максим попросил маму принести что-то из прихожей. Она принесла не то — перепутала. Он сказал: «Мам, ну я же сказал — синюю папку, не серую». Таким голосом — не злым, просто усталым. Как говорят с человеком, который в очередной раз не справился с простым заданием. Она пошла за синей папкой. Молча. Не ответила. Не уточнила. Просто пошла. Я смотрела ей в спину. И что-то во мне остановилось. Подождите. Максим любит маму. Это я знала точно — не как декларацию, а как реа

Три дня она не видела Петра Ивановича. Это было странно. Он всегда был — утром у почтовых ящиков, вечером на скамейке у подъезда. Пожилой, невысокий, в одной и той же серой куртке. Кивал когда встречались. Она кивала в ответ. Вот и всё общение за пять лет. На третий день она забеспокоилась. Сама не поняла почему. Просто — что-то. Поднялась на третий этаж. Позвонила. Дверь открыла незнакомая женщина — лет пятидесяти, заплаканная. — Вы к папе? — Я соседка. Снизу. Просто хотела... — Папа умер, — сказала женщина. — В понедельник. Катя спустилась к себе. Зашла в квартиру. Закрыла дверь. Стояла в прихожей. Умер в понедельник. Три дня назад. Она три дня не замечала. Похороны были в субботу. Катя пришла — не потому что должна. Просто — пришла. Народу немного. Дочь, зять, двое стариков — наверное, приятели. И несколько соседей из подъезда. После похорон стояли во дворе. Соседка Зинаида Петровна — восьмидесятилетняя, живёт на втором — сказала: — Хороший был человек. Настоящий. — Мы почти не обща

Три дня она не видела Петра Ивановича. Это было странно. Он всегда был — утром у почтовых ящиков, вечером на скамейке у подъезда. Пожилой, невысокий, в одной и той же серой куртке. Кивал когда встречались. Она кивала в ответ. Вот и всё общение за пять лет. На третий день она забеспокоилась. Сама не поняла почему. Просто — что-то. Поднялась на третий этаж. Позвонила. Дверь открыла незнакомая женщина — лет пятидесяти, заплаканная. — Вы к папе? — Я соседка. Снизу. Просто хотела... — Папа умер, — сказала женщина. — В понедельник. Катя спустилась к себе. Зашла в квартиру. Закрыла дверь. Стояла в прихожей. Умер в понедельник. Три дня назад. Она три дня не замечала. Похороны были в субботу. Катя пришла — не потому что должна. Просто — пришла. Народу немного. Дочь, зять, двое стариков — наверное, приятели. И несколько соседей из подъезда. После похорон стояли во дворе. Соседка Зинаида Петровна — восьмидесятилетняя, живёт на втором — сказала: — Хороший был человек. Настоящий. — Мы почти не обща

Я заметила это не сразу. Наверное, потому что привыкла смотреть на свекровь как на часть фона. Антонина Ивановна приходила тихо, уходила тихо. Не вмешивалась, не советовала, не звонила без повода. Я считала это достоинством — вот, спокойная женщина, не лезет. Мы с ней здоровались, говорили о том о сём, иногда вместе готовили к празднику — и всё. Ровно, вежливо, без напряжения. Я думала: нам повезло. Хорошая свекровь. А потом однажды — увидела. Не что-то особенное. Просто момент. Мы сидели вечером все вместе, смотрели что-то, Максим попросил маму принести что-то из прихожей. Она принесла не то — перепутала. Он сказал: «Мам, ну я же сказал — синюю папку, не серую». Таким голосом — не злым, просто усталым. Как говорят с человеком, который в очередной раз не справился с простым заданием. Она пошла за синей папкой. Молча. Не ответила. Не уточнила. Просто пошла. Я смотрела ей в спину. И что-то во мне остановилось. Подождите. Максим любит маму. Это я знала точно — не как декларацию, а как реа