Лидия Беляева (Андрюхина)

Рассказ.. Утро выдалось такое звонкое, что Колька проснулся от собственного чиха. Сквозь холщовую занавеску пробивалось солнце, расчерчивая половицы золотыми линейками. В избе пахло вчерашними щами, кислым молоком и чем-то сладким — это тетя Анисья пекла шаньги с брусникой. — Вставай, пострел, — донеслось с печи. — Пока роса не сошла, за ягодами идтить надо.

Ольга множество раз давала себе зарок не засиживаться на службе до темноты. Путь к дому пролегал через старый, давно не используемый пустырь – так получалось срезать почти целый квартал. В светлое время суток это место не вызывало тревоги, но с наступлением сумерек каждый шаг отзывался внутренним холодком, а ветер, казалось, трогал волосы на затылке. В тот злополучный вечер пришлось задержаться ради завершения квартального отчета. Когда Ольга наконец вышла на улицу, плотные облака уже заслонили луну, и лишь редкие отблески пробивались сквозь пелену туч. Она передвигалась быстро, ловя каждый звук, как вдруг из темного угла старой постройки выдвинулись две расплывчатые фигуры. – Спешишь? – просипел один. – А торопиться больше некуда, ты уже пришла, – пьяно хохотнул второй. – Ну и удача нам нынче привалила. Они надвигались нетвердой поступью. – Может, по-хорошему с нами прогуляешься? Или тащить силком придется, – снова прохрипел первый, криво улыбаясь. Ольга уже ощущала резкий запах спирт

Старый хутор, затерянный в сердце Полесья, больше не дышал. Он не умер мгновенно, как те деревни, что сожгли каратели дотла. Он умирал медленно, мучительно, словно больной старик. Тишина здесь была не благостной, а звенящей, напряженной. Она давила на уши, заставляя вслушиваться в каждый шорох за окном. В этой тишине жил дед Кузьма. Его изба стояла на отшибе, у самого края вересковой пустоши. Воздух здесь всегда был густым и сладким от запаха цветущего вереска и меда, но теперь к нему примешивался едва уловимый, тошнотворный запах гари и тлена, приносимый ветром с востока. В углу избы, на лавке, застеленной старым тулупом, лежал Алёша.. Его гимнастерка задубела от крови и грязи. Дыхание со свистом вырывалось из груди, и каждый вдох давался ему с неимоверным трудом. Он не помнил, как оказался здесь. Последнее, что осталось в памяти — огненный шквал, крики товарищей и удар прикладом по голове. Рядом с ним почти неотлучно сидела Оля. Ей было семнадцать, но война за один месяц преврат

Август 1942 года выдался на редкость душным. Воздух висел над деревней густым киселём, пропахшим полынью, пылью и тревогой. Дом Петра и Настасьи стоял на самом отшибе — там, где за огородами начинался лес. Старый, крепкий, с резными наличниками, он казался издали игрушечным. В подполе, за дубовым сундуком, в земляной нише, устланной соломой, прятались дети. Шестеро. Оторванные от матерей. Три девочки и три мальчика. Самой старшей, Ривке, было тринадцать, но глядя на её глаза — сухие, взрослые, с жёлтой ободочкой вокруг зрачков, — можно было дать все двадцать. Самому младшему, Ицику, едва исполнилось три. Он уже не плакал — словно выплакал все слёзы ещё в той, другой жизни, где были мамины руки... Настасья спустилась в подпол с чугунком картофельной похлёбки и краюхой чёрного хлеба. Осторожно поставила на ящик, перекрестила детей. — Ешьте, родные. Сил набирайтесь. — Тётя Настя, — голос Ривки был шёпотом, потому что все здесь говорили только шёпотом, — когда придёт этот... связной

Август 1942 года выдался на редкость душным. Воздух висел над деревней густым киселём, пропахшим полынью, пылью и тревогой. Дом Петра и Настасьи стоял на самом отшибе — там, где за огородами начинался лес. Старый, крепкий, с резными наличниками, он казался издали игрушечным. В подполе, за дубовым сундуком, в земляной нише, устланной соломой, прятались дети. Шестеро. Оторванные от матерей. Три девочки и три мальчика. Самой старшей, Ривке, было тринадцать, но глядя на её глаза — сухие, взрослые, с жёлтой ободочкой вокруг зрачков, — можно было дать все двадцать. Самому младшему, Ицику, едва исполнилось три. Он уже не плакал — словно выплакал все слёзы ещё в той, другой жизни, где были мамины руки... Настасья спустилась в подпол с чугунком картофельной похлёбки и краюхой чёрного хлеба. Осторожно поставила на ящик, перекрестила детей. — Ешьте, родные. Сил набирайтесь. — Тётя Настя, — голос Ривки был шёпотом, потому что все здесь говорили только шёпотом, — когда придёт этот... связной