Любовь Анатольевна

Гром разбудил её в шесть утра. Валентина Семёновна открыла глаза — и несколько секунд просто лежала, слушая, как дождь стучит по стеклу. Майская гроза. Первая за месяц. Она встала, распахнула занавески и посмотрела вниз. Во дворе стоял большой чёрный автомобиль. Рядом — трое мужчин. Двое в тёмном, третий — в белом джемпере и джинсах. Этот третий смотрел на окна дома. Искал кого-то взглядом. Она не успела додумать — в дверь позвонили. Та, которой сказали неправду Валя родилась в маленьком уральском городке. Отец — металлург. Мать — работница почты. Обычная семья, где по вечерам пили и ругались, а по утрам делали вид, что ничего не было. В шестнадцать она забеременела. Несколько месяцев скрывала. Когда скрывать стало невозможно — призналась матери. Та, трясясь, рассказала отцу. Соседи слышали, как орал Семён Петрович в тот вечер. Стены тряслись. Посуда в буфете дребезжала. — Дрянь малолетняя! Опозорила! Что про нас теперь люди скажут? Мать достала из шкафа бутылку и налила ему рюмку. Пот

Руслан уже было собрался уходить с могилы отца — по славянской традиции оставив там немного гостинцев покойнику, — когда вдруг услышал позади себя детский голосок: — Дядя, а можно мне хлебушка с вашей могилы? А то меня бабка Роза заругает, потому что её хлеб есть нельзя. Где-то здесь могила моего дедушки, только я не помню где. Он бы со мной обязательно поделился, а то я кушать хочу... Обернувшись, мужчина едва не рухнул без чувств. Незадолго до этого совсем в другом месте происходили совсем другие события. — Дорогой, а может быть, всё-таки вместе поедем к твоей маме? Мы с Катюшей давно её не видели, — поправляя у мужа галстук, говорила симпатичная голубоглазая блондинка, обращаясь к жгучему высокому брюнету явно южных кровей. Ещё когда Руслан и Людмила только встретились, их разная внешность словно плюс и минус весьма бросалась в глаза. Однако с завистью смотрели на красивую пару друзья, знакомые, да и просто прохожие. Всё-таки пара была на загляденье. И такой контраст воплотился в их

— Слышь, Данила, она ведь третью зорю от той посудины не отступает, — проскрипел старый пасечник Фрол Гаврилович, придерживая ворот выцветшей брезентовой куртки. — Сидит на гальке, морду к туману тянет, а сама бельмами белеет. Не к добру это, парень. Зверь в тайге без глаз долго не ходит, а эта будто на цепи сидит. — Сам погляжу, дядя Фрол, — отозвался Данила Воронцов, проверяя пальцем ремень за плечом. — Дикий зверь к воде без причины жаться не станет. Может, прибило кого под днище по весне, вот она и караулит. — Какая там добыча! Лодка эта ещё при моем отце по половодью приплыла, борта трухой взялись. Ты только ружьё держи наготове. Хоть и калека, а клыки у неё настоящие, волчьи. — Разберусь потихоньку. Не шуми только на всю протоку, — негромко попросил егерь. Утренний воздух над рекой стоял студёный, густой от сырости и прелого духа папоротников. Река катила свинцовые струи лениво, разбиваясь о замшелые валуны мелким белым кипением. Данила не спеша спускался по крутой песчаной тро