Женская правда

– Холодильник сюда не ставьте, здесь будет Кириллов стол, – Жанна постучала ногтем по свежей краске, как по арбузу. – И шторы эти серые потом снимите. Я свои привезу. Я стояла посреди кухни с пакетом дюбелей и не сразу поняла, что это она нам. Нам с Геной. В однушке, где мы два месяца отдирали от пола старый линолеум, где я скоблила подоконники от трёх слоёв масляной краски, а муж после смены таскал на пятый этаж мешки со штукатуркой. Я зубной техник, мелкой кропотливой работы не боюсь, но к концу августа у меня от шпателя ныли оба запястья. – С чего ты взяла, что здесь будет Кириллов стол? – спросила я. Золовка обернулась. Удивилась по-настоящему, даже брови подняла. – Так Гена сказал. Муж в коридоре прикручивал плинтус. Шуруповёрт взвизгнул и замолк. – Я сказал, что подумаю, – буркнул он, не поднимая головы. – Вот и думай быстрее, – Жанна улыбнулась. – Кириллу отсюда до лицея десять минут пешком. А из Закамска он весь прошлый год на двух автобусах мотался, в шесть утра вставал. Папа

– Инн, ты только не обижайся, но у тебя кризис стареющей женщины. Классика. Сначала глина, потом татуировка на лодыжке, потом инструктор по сальсе. Света, жена деверя, сказала это с полным ртом и ткнула вилкой в сторону коробки у меня на коленях. За столом засмеялись. Не помню уже, кто первым. Кажется, Олег, он у них всегда первый. Коробка была тяжёлая. Чайник и четыре чашки, глазурь цвета мокрой полыни, серо-зелёная, с потёками к донышку. Я её две недели подбирала и три пробника загубила, пока цвет не лёг как надо. Свекрови в то воскресенье, в последних числах августа, исполнилось семьдесят четыре. – Мам, открывай, – сказал Гена и тут же уткнулся в холодец. Раиса Фёдоровна открыла. Вынула чашку, повертела, заглянула внутрь, будто там могло что-то лежать. – Красиво, – сказала она. – В сервант поставлю. Для красоты. И поставила. Прямо при мне, за стекло, рядом с хрустальной ладьёй. А чай налила нам в свои старые чашки с золотым ободком, который давно стёрся по краям. – Раиса Фёдоровна,

– А это тебе, Викуля. Ключи от маминой однушки. С ремонтом, заезжай хоть завтра. Свекровь подняла связку над столом, и брелок – пластмассовый домик, я сама брала его в строительном на кассе, за сорок рублей – закачался у неё в пальцах. Кафе захлопало. Кто начал первым, уже не помню. Кажется, тётя Люба, её сестра, она всегда хлопает первой. Вика взяла ключи и уставилась в тарелку с заливным. А ремонт в той однушке делала я. С марта по август. Каждую субботу после суток на скорой – шпаклёвка, грунтовка, валик, пыль в волосах до понедельника. Кухня, ванная, окна с балконом, полы, двери, проводка. На всё ушли мои накопления за полтора года ночных дежурств – пятьсот тысяч рублей. Мы с Костей откладывали на первый взнос, а зимой Нина Аркадьевна сказала у себя на кухне: зачем вам банк, делайте ремонт в маминой квартире и живите, а там и на Костю оформлю. Мы и сделали. Дура я была. Неделю назад я красила там балконную раму. Вика заходила, принесла пирожки с капустой, похвалила плитку в ванной.

– Ларис, мне так неудобно тебя просить, честное слово. Но ты же впишешь меня на субботу, на одиннадцать? У Никиты в понедельник фотографирование для школьного альбома, а я рядом с ним как пугало. Жанна стояла в дверях салона с пакетом из «Пятёрочки» и улыбалась. Корни у неё отросли пальца на два, седина шла ровной полосой, будто кто-то провёл пробор мелом. – В субботу на одиннадцать у меня Кузнецова, – сказала я. – Окрашивание в три тона и стрижка. Она за месяц записывалась. – Ну подвинь её. Она пенсионерка, ей всё равно когда. – Ей не всё равно. И мне не всё равно. Приходи во вторник к семи, после последней клиентки. – Во вторник Никита на химию к репетитору, я его вожу. – Значит, в четверг. – В четверг я до девяти в оптике. Светка за стойкой сделала вид, что пересчитывает флаконы с шампунем. У неё с утра до вечера бубнило радио, одна и та же волна, и каждые полчаса там передавали погоду в Череповце. Мы живём в Вологде. Зачем нам череповецкая погода, так никто и не выяснил, а переключ

– Продайте вашу квартиру. Разменяетесь на двушку, не переломитесь. Свекровь сказала это прямо в коридоре, даже пальто не расстегнула. Стояла между обувницей и Сониным велосипедом, который мы с осени собираемся вынести на балкон, и держала сумку обеими руками, будто её сейчас отнимут. – Нет, – сказала я. Сразу. Даже чайник не поставила. Людмила Фёдоровна посмотрела не на меня, а мимо, на мужа. Лёша как раз вышел из ванной с полотенцем на шее и замер в дверях, как застигнутый. – Я не с тобой, Марина, разговариваю. Я с сыном. – Квартира у нас общая, – ответила я. – Так что и со мной тоже. Она вздохнула так, как вздыхают в поликлинике, когда карточку опять не могут найти, и всё-таки прошла на кухню. Села на мой табурет у окна. Сумку поставила на колени. Дальше я услышала то, что и так знала урывками. Два года назад младший, Стас, взял в банке кредит на подержанную «Газель» – возить переезды. Свекровь пошла поручителем, потому что кто ж ещё. Прошлой осенью у машины умер двигатель, ремонт вы

– Расписку? С родной матери? – Нина Аркадьевна отодвинула листок двумя пальцами, будто я подсунула ей чужой рецепт. – Денис, ты слышишь, что твоя жена придумала? Денис слышал. Он сидел на табуретке у холодильника и ковырял ногтем магнит с видом Анапы. – Слышу, мам. – И что ты молчишь? – Он молчит, потому что это мои условия, – сказала я. – Миллион девятьсот тысяч. Это всё, что у нас есть. Без бумаги я их никуда не переведу. Свекровь посмотрела на меня долго, даже с интересом. Так смотрят на кошку, которая вдруг заговорила. Предложение она сделала неделю назад, в воскресенье, за пирогом с капустой. В новом доме на Давыдовском застройщик распродавал последние однушки, скидка до конца марта. Два миллиона триста у неё были, дачу она продала ещё осенью. Не хватало как раз нашего. Квартиру оформляем на неё, так выходит по акции, а потом она переписывает долю на Дениса. Сдаём, гасим свою будущую ипотеку, через пару лет все в плюсе. – Цены растут, Лида, – объясняла она тогда. – Через год ваши

– За четверги! – Лариса поднялась над столом и качнула бокалом так, что вино плеснуло на клеёнку. – Чтобы их было побольше. Кто понял, тот понял. Слава, её муж, крякнул и выпил, не вникая. Мой Гена взял стопку, подержал и поставил обратно. Полную. А я спросила. Сразу, при всех, молчать я никогда не умела: – Лар, а почему за четверги? – Верунь, ну ты чего, – она засмеялась и села. – Рыбный день. Маленькая пятница. Девчонки в салоне научили. – Какие девчонки? Ты его сейчас придумала. – Вера, – сказал Гена, не поднимая глаз от тарелки. – Отстань от человека. Праздник же. Праздник был так себе, обычные майские шашлыки у Ларисы со Славой на даче за Прилуками. Мы ездили к ним каждый год, лет двадцать пять подряд. Я диспетчер на подстанции скорой помощи, и четыре года у меня постоянная суточная смена с четверга на пятницу, с восьми утра до восьми утра. За этим столом это знали все. Лариса лучше всех: каждый четверг, часов в десять вечера, она писала мне «ну как ты там, держишься?», и я отвеча

– Машину отдашь Лене. Тебе до работы пятнадцать минут пешком, а ей ребёнка через весь город таскать. Свекровь сказала это прямо с порога, даже плащ не расстегнула. В одной руке пакет с кабачками, в другой телефон, а на экране Тимоша в ортезах на обеих ногах. Показала мне, как справку в окошко сунула. Я как раз несла из кухни сковородку с котлетами. Так с ней и застыла посреди коридора. – Нина Аркадьевна, вы хоть разуйтесь, – сказала я. – И давайте ещё раз, с начала. – Какое там начало. Костя не против. Костя не против. Мой муж в эту минуту сидел на кухне и очень внимательно смотрел в телефон. Прав у него нет и никогда не было: в двадцать лет завалил вождение, обиделся на весь белый свет и больше не пробовал. Серебристую «Киа» три года назад брали мы вдвоём, а водила её только я. – Костя, – позвала я. – Ты правда не против? – Оль, ну мама же объяснила, – донеслось из кухни. Ничего мама не объясняла. Она поставила кабачки на обувницу, повесила плащ на мой крючок, прямо поверх моей куртки