Рузида Мирсаяпова (Ганиева)

После письма Авдотьи в доме Марфы никто не сомкнул глаз. За окном шумел дождь, ветер стучал ветками по ставням, а в маленькой избе царило тревожное молчание. Каждый думал о своём. Аксинья никак не могла привыкнуть к мысли, что вся её жизнь оказалась связана с какой-то тайной, о которой она даже не подозревала. Марфа молча сидела у печи, словно боялась встретиться взглядом с приёмной дочерью. Семён же всё время прислушивался к каждому звуку снаружи. — Ждать больше нельзя, — наконец сказал он. — Если Авдотья решилась написать письмо, значит, понимает, что времени почти не осталось. Нам нужно ехать к ней сегодня. — А если барыня узнает? — спросила Марфа. — Она уже знает, что правда начинает всплывать. Теперь будет поздно чего-то бояться. На рассвете Семён и Аксинья отправились в дорогу. Марфа осталась дома — болезнь совсем лишила её сил. Перед уходом она долго обнимала девушку, словно прощалась. — Береги себя, — только и сказала старуха. Дорога к монастырю заняла почти полдня. Обитель сто

На столе чуть в стороне лежала открытая папка с договорами, куда Сергей, по всей видимости, должен был подкрепить или не подкрепить новый долларовый договор займа. Здесь же стояла кружка с недопитым кофе и лежала нарезка из чёрного хлеба и плавленого сыра. - Опять уехал из дома без завтрака? - вздохнула Таня. - Бабушки на тебя нет. Она бы быстро прочитала лекцию о вреде сухомятки и её роли в современном бизнесе. - Бабушка позаботилась и воспитала надёжного заместителя. - Неужели Марина ничего не готовит? Почему опять сухомятка? - Таня, не начинай! Я и сам мог яичницу пожарить, но решил, что лучше перекушу на работе и заодно почитаю договор, потому что вчера дома не было возможности. - Опять Лёва чудачил? - Лёва откуда-то пришёл, рухнул на кровать и заорал. У него от наркотического голода начались судороги. Марина сначала пыталась снять их массажем, но не помогло. Вызвали скорую помощь, и едва удалось его спасти. Когда судороги отпустили, началась боль, которая, как палач, получивши

Не успела Ольга с дочерьми перебраться в новый дом, как закружила зима белым снегом над Заслоновкой. Уже к середине ноября сугробы подступили к самым окнам, а ветер всё швырял и швырял колючие снежные вихри в стёкла окон, да постукивал ставнями. Дом пах свежей смолой и сырой глиной — этот запах будто связывал старое с новым, напоминая о том, сколько рук трудилось, чтобы поставить сруб и обмазать стены. Вещей у них было немного: колченогий стол, пара лавок, три топчана да ящик из-под патронов, что был заместо сундука. Всё это они перенесли из землянки и расположили в двух пустых, гулких комнатах. Ольга обходила их, прислушиваясь к дому. Он ещё не стал своим — был чужим, строгим, будто присматривался к новым хозяйкам. — Ничего, девоньки, — тихо сказала Ольга, обращаясь к дочерям. — Обживёмся, всё у нас будет. Она подошла к окну, провела ладонью по раме. За стеклом всё утонуло в снегу: не видно ни тропы, ни соседских изб, ни даже колодца — только белая, непроглядная пелена. Печь поначалу