Елена Богданова ( Габеркорн)

Мать не могла взять в толк, почему Ленка в последнее время так откровенно, вызывающе счастлива. Всё время улыбается, светится, а на прямой вопрос только отшучивается или вовсе молчит, пряча глаза. Смотри у меня, — ворчала мать, вытирая руки о фартук. — Принесёшь в подоле — выгоню и тебя, и приплод твой. И не посмотрю, что дочь! Ленка только усмехалась, пожимала плечами: Ты опоздала с угрозами, мама. Тайна, которую ты так берегла, давно уже не тайна. Что?.. — мать на секунду растерялась, даже полотенце выронила, но тут же спохватилась, замахнулась им для вида. — Ты что такое несёшь? Совсем стыд потеряла? Ай, — Ленка только рукой махнула. Она давно уже всё знала. Бабка, её любимая бабушка, проболталась. Это случилось в очередную ссору, когда они с матерью никак не могли поделить, чья очередь мыть полы. Ленка тогда огрызнулась на мать, та в долгу не осталась, слово за слово — и бабка, не выдержав, выпалила: Такая же будешь, как мать! Шалопутная! Ленка, за словом в карман не лезла, тут же

– Ключ почему-то не поворачивается, заело, что ли, – глухой мужской голос гулко разнесся по пустой лестничной клетке. – Дай сюда, вечно ты торопишься, дергаешь, – ответил женский голос. Послышался металлический лязг, скрежет старого замка, и тяжелая железная дверь наконец поддалась, со скрипом открываясь внутрь. Анна шагнула через порог, привычным жестом потянулась к выключателю на стене, щелкнула тугим пластиковым тумблером. Тусклая лампочка под потолком моргнула и осветила прихожую. Женщина сделала еще один шаг, собираясь снять туфли, и вдруг замерла, словно наткнувшись на невидимую стену. Пакет с продуктами, который она держала в руке, медленно пополз вниз и с глухим стуком опустился на линолеум. Ее муж, Павел, зашедший следом, едва не налетел на нее со спины. – Ань, ты чего встала на проходе? – он выглянул из-за ее плеча и тоже застыл. В квартире стояла звенящая, неестественная пустота. Звук их голосов отражался от голых стен многократным эхом, какого здесь не было уже много лет. А

«Забирай вещи, Лариса. Здесь больше не твой дом» — эти слова Тамары Сергеевны прозвучали так буднично, словно речь шла о перестановке стульев в гостиной. Лариса замерла в прихожей. На полу у её ног стояли две большие сумки, до отказа набитые. Она узнала в них собственные вещи, аккуратно сложенные чужими руками. Свекровь стояла у входа в кухню, скрестив руки на груди, и смотрела куда-то поверх плеча невестки. На широком лице застыло то самое выражение, которое Лариса научилась узнавать за восемь лет совместного жилья. Лицо человека, который давно всё для себя решил и теперь просто доводит до сведения. Лариса медленно поставила пакет с продуктами на пол. Восемь часов вечера. Только что вернулась с работы. Артёмка должен был прийти из садика с Вадимом — муж обещал забрать сына сегодня. На вешалке у двери висела маленькая куртка с космонавтом на спине, значит, они уже дома. — Что вы сказали? — тихо переспросила Лариса. — Ты прекрасно слышала, — ровно ответила Тамара Сергеевна. — Бориса бол

— Переведи тридцать тысяч. У Вики опять беда. Если бы за каждую такую фразу мне давали хотя бы по рублю, я бы давно купила себе не квартиру, а небольшой остров — желательно без связи, без родственников и с табличкой на берегу: «Людям с вечными бедами вход запрещён». Но мама, конечно, звонила не для того, чтобы узнать, как я спала, как у меня дела, не простыл ли мой сын и не устала ли я после работы. Нет. У мамы был свой особенный талант — появляться в моей жизни ровно тогда, когда у кого-то из её любимых детей заканчивались деньги. Любимых детей у неё, правда, было не так много. Всего один. Вика. Я же, по официальной семейной версии, была «старшая». Не дочь, не человек, не девочка с мечтами и страхами, а должность. Как бухгалтер, дворник или запасной аккумулятор. С детства ко мне так и обращались — не по имени, а по функции. — Ты старшая, Нина. Эта фраза звучала в нашем доме чаще, чем чайник свистел на кухне. Её произносили, когда Вика разбивала мою кружку с нарисованной лисой, котору

— Вы бы баул свой разобрали окончательно, Раиса Павловна. Марина устало прислонилась плечом к дверному косяку. — Третью неделю об него в прихожей спотыкаюсь. — Да я так, Мариночка. Вдруг мешать буду. Свекровь суетливо переставила свою необъятную клетчатую сумку ближе к стене. Прямо к самой полке для обуви. — Чтоб не болтался под ногами. Я ж ненадолго совсем. Погощу немного и поеду к себе. Погощу. Марина закрыла глаза, стягивая рабочие туфли. Свекровь жила в сорока минутах езды на автобусе, в бывшей своей, а по бумагам Асиной, просторной двушке. А гостила у них с начала месяца. И каждый вечер начинался с этого бессмысленного спора у порога. Раиса Павловна суетилась. Переставляла вещи из угла в угол, но в шкаф ничего не перекладывала. Словно сидела на вокзале в ожидании поезда, который всё задерживался. — У нас шкаф пустой в коридоре, — с нажимом произнесла Марина. — Специально полки освободила. — Не стоит, милая. Я там с краешку возьму кофту и застегну обратно. Марина только мотнула гол

— Привет родственничкам! Я в Москву решила перебраться, с хатой пока не вышло, так что поживу у вас три дня, вы же не против? — Алина, двадцатилетняя пухлая блондинка, легонько толкнула меня плечом и ввалилась в прихожую. За ее спиной монументально высились два огромных пластиковых чемодана, перекрывая выход на лестничную площадку. В воздухе отчетливо запахло дешевым парфюмом и дорожной пылью. Моя супруга, Марина, медленно вышла из кухни, на ходу вытирая руки полотенцем. Ее брови поползли вверх при виде этого стихийного бедствия. — Ну… это… поживи, конечно, — я от неожиданности и наглости гостьи напрочь забыл все заготовленные фразы. — Только у нас в холодильнике шаром покати, Алина. Конец месяца, сами на сплошном чае сидим. — Ничего страшного, сейчас организуем доставку, дядь Игорь! — Алина по-хозяйски сбросила кроссовки прямо посреди узкого коридора и уверенно направилась на кухню, даже не спросив разрешения. Мы с Мариной растерянно переглянулись. Этот субботний вечер обещал быть ид