Жанна Грибова

Ноябрьский, сухой и колючий ветер лез под одежду, пронизывал насквозь, щипал за щёки. Боря стоял испуганно озираясь, люди расходились, их было немного, соседи, да мамины подружки — товарки, так она их называла. Старуха -соседка Ивантеиха, взяла Борю за руку. -Ну, прощайся, прощайся с мамкой, касатик...сиротинушка ты. Старуха Ивантеиха горько вздыхала и называла Борю сиротинкой. Она повела его за собой и он послушно пошёл, они сидели за длинным столом, что стоял через всю комнату, какие-то тётеньки в чёрных платах, заставили Борю съесть кашу, потом блинчик. - Съешь котлетку, маленький, эх, горе-то какое, - говорит наклонившись к нему тётенька. - Сиротка, - вытирает слёзы старуха Ивантеиха, Боря не хочет есть и слово это слышать не хочет, Боря хочет лечь в свою кровать, закрыть глаза и спать-спать-спать, а когда проснётся, он хочет, чтобы весело свистел чайник на кухне, а мама жарила бы оладушки. -Да что он сиротка -то, отец есть, - говорит какая -то бабушка, вытирая впалый рот сухой,

Ира жила с твердым убеждением, что у нее все еще впереди. Ей было сорок три. Муж старательно прятался от нее в телефоне, дети считали, что ее взгляды, да и она сама – давно устарели, а корейская косметика на полке в ванной молчаливо ждала своего часа. Ира знать не знала, что ее очередной день закончится паникой, вином и джинсами, которые на нее не налезут. Что это будет тот самый день, когда она перестанет верить в вечную молодость и начнет просто жить. *** Все началось с седины. Обычной, невинной седины, которая, казалось бы, не могла стать катализатором для личного апокалипсиса. Ира сидела в парикмахерской, рассматривала себя в зеркало и размышляла о том, как она вообще здесь оказалась – в кресле, с накидкой на плечах, в окружении запахов лака и всяческих пенок. Ведь не собиралась ничего с собой делать! Мастер, молодой парень с тонкими руками и привычкой говорить быстро, крутился вокруг нее, щелкал ножницами, что-то рассказывал о своей девушке, которая «никак не может понять, что та

Клавдия ходила недовольная, бурчала что-то себе под нос, психовала, выходила на улицу отдышаться и опять ныряла туда, в избу. Причина её недовольства носилась по избе, словно ветер, снимала занавески, замачивала их в большом тазу с каим -то средством, всё тёрла, мыла, стирала, на плите что-то кипело, бухтело, разнося ароматы, на столе пыхтело тесто. Да только Клавдию ничего это не радовало. -Ишь, раскомандовалась тут, лезет везде своими тощими ручонками. А этот, как дурачок, лыбится, тьфу увидал бы отец - покойник, поди в гро бу перевернулси сто раз, надо же такое позорище, как баба с тряпкой бегает, угождает этой. Чего вот лезет? Ещё и мамкает. Клавдию всю передёрнуло. Она вытерла кончиком фартука красные глаза. -Мам, ты иди, переоденься, Люся постирает. Клавдия аж подпрыгнула, чего? Это он ей что ли? Глянула грозно глазами, поджала губы и схватив телогрейку, с засаленными боками и рукавами, шмыгнула на улицу. Ушла в конец огорода, к калине, что манила яркими, красными, после мо