Одиночество за монитором

– И ты решил сказать мне это только сейчас? Поставить перед фактом? – Лида резко опустила чашку, и кофе плеснул на блюдце. – Я только с ночной смены, у меня ноги гудят, а ты мне про то, что к нам переезжает твоя дочь? Марк стоял у холодильника, будто прятался за его дверцей. Поводил плечом, не глядя на неё. – Ну, я же говорил… что такое может случиться. – «Может случиться» – это не план, Марк. Это туманная фраза, которой прикрываются, когда не хотят брать ответственность, – Лида провела ладонью по лицу, будто пыталась стереть усталость, а заодно и этот разговор. – Что значит «переезжает»? На сколько? По какой причине? Он наконец выпрямился, закрыл холодильник, будто за этим простым движением можно было спрятать неловкость. – У Светки нервы сдают. Дашка на взводе, у нее переходный возраст: то хлопает дверью, то где-то пропадает до поздна, то в телефоне сидит до двух ночи. Светка вчера, когда рассказывала, плакала. Я и сказал: пусть поживёт у нас. Тут я рядом. И ты. Вдруг это на Дашку к

— Опять? — голос Леры дрожал, но она старалась держать тон ровным, будто это просто досадная мелочь, а не очередной гвоздь в крышку их и без того шаткого бюджета. — Мам, ну сколько можно? В трубке захлебнулся поток оправданий — торопливых, сбивчивых, как будто мама боялась, что Лера сбросит звонок, не дослушав. — Я же не специально! — тараторила Ольга Николаевна. — Просто кран щёлкнул, вода хлещет, я в панике, вызвала мастера… Он посмотрел, покрутил, сказал — надо менять весь узел, иначе завтра затопим соседей. А у меня как раз пенсия пришла, я думала, хватит на продукты и коммуналку, а тут — бац! — и пять с половиной тысяч как не бывало. Лера прикрыла глаза, прижала телефон крепче, будто так можно было удержать ускользающее терпение. Рядом, на узком кухонном табурете, замер Игорь — муж, смотрел на неё с этим своим молчаливым пониманием, от которого становилось только тяжелее. В их съёмной «двушке» в спальном районе всё было впритык: мебель — бывшая в употреблении, холодильник — с хар

— Ты серьёзно? Ты даже не хочешь спросить, хочу ли я тащиться к твоей маме на юбилей? — голос Лиды дрожал, но она старалась держать тон жёстким, чтобы не сорваться на слёзы. — У меня завтра защита проекта, мне надо доделать презентацию, а ты просто ставишь перед фактом: «Мы идём». — А чего тебя спрашивать? — Игорь швырнул ключи на полку, и они звякнули, как приговор. — Это моя мама. Семья. Ты теперь часть этой семьи, значит, идёшь. И это не обсуждается. Лида сжала кулаки. Хотелось швырнуть в него чем-нибудь тяжёлым, но в прихожей стоял только горшок с чахлым кактусом — и тот жалко выглядел. — Часть семьи, — повторила она тихо, будто пробуя слова на вкус. — А когда ты в последний раз спрашивал, что мне важно? Когда ты вообще хоть раз ставил меня на первое место? Игорь поморщился, будто она сказала что-то неприличное. — Опять ты начинаешь. Мама обидится. Ты же знаешь, она и так считает, что ты к ней холодна. — Холодна? — Лида рассмеялась, и смех получился горьким. — Я три раза в месяц е

– Алло, Вера Михайловна? Это я, Лена. Простите, что так поздно… Но у меня совсем выхода нет. Артёмка заболел, температура, а мне завтра утром на смену в аптеку, работать некому. Вы не посидите с ним хоть до обеда? Я потом отпрошусь, сменю вас. А послезавтра на больничный пойду... В трубке — тишина, тягучая, как остывший сироп. Лена прижимает телефон к уху, будто от этого звук станет честнее. Слышно, как свекровь шумно выдыхает — будто не воздух, а целую историю выталкивает из груди. – Лен, ну ты же знаешь, я завтра с утра в поликлинику, потом к сестре, потом ещё по делам… Да и спина опять ноет, еле хожу. Не смогу, прости. Лена кивает сама себе, хотя Вера Михайловна её не видит. Кивок — как способ удержать голос, чтобы не сорваться на «а когда сможете?», «а завтра?». – Ладно. Извините за беспокойство. Доброй ночи. Она кладёт трубку, смотрит на сына, который спит, уткнувшись носом в край одеяла, и чувствует, как внутри всё сжимается в тугой узел. Опять. Опять эта вежливая стена, за котор

— Мам, мне надо тебе кое-что рассказать. Можешь приехать ко мне? Сегодня. Денис бросил это в трубку, как камень в воду, и выключился. Не «привет, мамуль», не «как дела» — ничего подобного. А голос был как у человека, который держится за край крыши. Лариса стояла на кухне с чайником в руке и смотрела на потемневший экран. Сердце внезапно провалилось куда-то в живот. Первая мысль — нар.котики. Потом — долги. Потом — напился и разбил машину, она же сама видела, как он недавно по городу гонял на своей «Гранте». ...Денису двадцать четыре. В двадцать четыре ты ещё не понимаешь, что жизнь — это не парк аттракционов. Ты думаешь, что всё решается смелостью и наглостью, а на самом деле всё решается деньгами и связями, которых у тебя нет. Она выключила чайник, накинула куртку и крикнула в коридор: — Вить, я к Денису. Он что-то наговорил мне по телефону. Ничего не поняла, но думаю там проблемы. Виктор лежал на диване перед телевизором, дремал — воскресенье всё-таки. Приоткрыл один глаз, буркнул: «

— Мы же договаривались: никаких «сюрпризов» от твоей мамы. - голос Артема сорвался на хриплый шепот, будто он боялся, что стены услышат. Ксюша застыла посреди кухни, держа в руках распечатанный лист. Пальцы подрагивали на краях бумаги. За окном моросил мелкий дождь, и капли стекали по стеклу, как слёзы, которых она не могла выдавить. — Она сама всё нашла, — тихо сказала Ксюша. — Тур на июль. В тот же пансионат под Туапсе. Говорит, там кормят как дома, и рядом рынок, где можно купить настоящую чурчхелу и и козий сыр. Артём резко отодвинул стул. Тот скрипнул по плитке — звук резанул по нервам. — «Как дома»? — он хмыкнул, но в смехе не было веселья. — У нас с тобой дома — это когда я могу в субботу проснуться в десять и выпить кофе без лекции о том, что «в моё время в семь уже все были на ногах». — Не начинай, — попросила Ксюша, но голос дрогнул. — Она просто хочет быть рядом. Ей кажется, что если мы не поедем, она… ну, будто мы её не любим. — А если я скажу, что мне хочется быть рядом т

— Лена. Лен, ты меня слышишь вообще? Леночка, это я, Теть Зина. Алло, алло, Лена! Голос в телефоне она узнала не сразу. Так бывает, когда не слышал его очень долго. Наконец до нее дошло - Зинаида Павловна. Соседка по площадке. Мамина. Бывшая мамина... — Слушаю, — Лена прижала трубку плечом, размешивая сахар в чашке, пытаясь не выронить телефон. На экране ноутбука мигал незакрытый баланс — она готовила квартальный отчёт, и цифры не сходились третий день подряд. — Ты должна приехать. К вам в квартиру люди ходят. Второй день уже. А до этого стучали, гремели с месяца два наверное. Я хотела позвонить, да приболела, в больницу с давлением попала... Лена перестала мешать. — Какие еще люди? — Ну, мужики. Один с рулеткой, другой в костюме, по телефону говорит: «Планировка удачная, окна на юг, можно под студию». Я из кухни слышала, у меня окно как раз на ваш балкон выходит. И свет горит, Лен, везде горит, даже на лоджии, где у Натальи лампа с весны не работала. Чай остывала, отчёт мигал, дожд

— Я устала, Лид. Понимаешь? Просто устала, — Даша сидела на кухне у Лиды, обхватив кружку обеими руками, и смотрела в одну точку куда-то между столом и стеной. — Быт, дети, проблемы. Каждое утро одно и то же. Каждый вечер одно и то же. Я просыпаюсь — и мне уже плохо. — Даша… — Нет, дай договорить. Я полгода просыпаюсь с этим чувством. Как будто меня нет. Есть дети, есть дом, есть Лёша, который вечно на работе, а меня — нет. Я где-то потерялась по дороге. Лида молчала. Она видела, что сестра не жалуется — она говорит серьёзно, и от этого было не по себе. — И вот, — Даша вздохнула, — я встретила человека. — Кого!? — Его зовут Марат. Мы познакомились на курсах. Он… не знаю, как сказать. Он видит меня. Не мать, не жену, не кухарку. Просто меня. Мне с ним хорошо, Лид. Так хорошо, как давно ни с кем не было. — А Лёша? — Мы уже три месяца не вместе. Он съехал. Снимает что-то рядом с работой. Мы не ругаемся, просто… всё закончилось. Он знает про Марата. Лида потёрла переносицу. Она была старш

— Ты не можешь просто так всё переиграть, — голос у Лиды дрожал, но она старалась держать тон ровным. — Мы договаривались: все делаем по очереди. Или вместе. А теперь ты говоришь — «я устал, пусть мама присмотрит». Кирилл не смотрел на неё. Он стоял у окна, теребил край жалюзи, будто пытался выпрямить каждую ламель. — Я не переигрываю. Просто мама сама предложила. Говорит, ей тоскливо одной, хочет быть полезной. Лида хмыкнула. В этом «быть полезной» ей слышалось совсем другое: «я тут главная, я знаю, как надо». — Полезной? — она поставила чашку на стол так, что ложка звякнула. — Она уже третий день решает, что Мишке можно, а что нельзя. Вчера вообще заявила, что мультики — это «разжижение мозгов». Кирилл наконец повернулся. Лицо у него было усталое, с этой привычной складкой между бровями — будто он всю жизнь только и делал, что оправдывался. — Она просто переживает. Ей тяжело одной. Ты же знаешь, после смерти папы… — Знаю, — Лида выдохнула, стараясь не сорваться. — Но мы не должны ра

— Она опять приходила? — голос у Нади дрожал, но она старалась держать интонацию ровной, будто речь шла про забытый мусор, а не про то, что их дом снова кто-то перекраивал по своим лекалам. — Как видишь, — буркнул Костя, не глядя на жену. Он стоял у окна, теребил край шторы, будто хотел вытянуть из неё правильный ответ. — Сказала, что мимо шла. — Ага. Мимо. В нашем районе. В субботу. В десять утра. Когда все нормальные люди либо спят, либо варят кофе. Надя схватила с полки банку с чаем, поставила, потом переставила на сантиметр вправо. Ей нужно было что-то двигать, иначе руки начинали трястись. «Это не про банку, — подумала она. — Это про то, что я не могу даже спокойно положить свои вещи, потому что в любой момент кто-то придёт и всё переделает». ...Они жили в спальном районе небольшого областного города — панельная девятиэтажка, двор с протоптанной дорожкой к остановке, магазин «Продукты 24» на первом этаже, где вечно пахло жареными пирожками и хлоркой. Квартира была их, купленн