Валентина Божко (Ульченкова)

– Ты же понимаешь, что сейчас совсем не время для поездок, – сказал муж, аккуратно укладывая в чемодан стопку выглаженных футболок. – Цены взлетели до небес, на даче крышу перекрывать надо, да и машину давно пора в сервис загнать. Мы просто не потянем два отпуска, Лена. Это нерационально. Елена стояла в дверном проеме спальни, прислонившись плечом к косяку, и молча наблюдала за сборами. Внутри неё поднималась глухая, тягучая обида, но многолетняя привычка «не раздувать скандал» пока держала эмоции под контролем. Ей было пятьдесят два года, тридцать из которых она прожила с Геннадием. И последние лет десять их жизнь превратилась в бесконечную гонку за экономией, инициатором которой всегда выступал он, но касалась она почему–то в основном её. – Гена, – тихо произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Но ты же едешь. И не на дачу крышу чинить, а в санаторий. На две недели. – Ну сколько можно одно и то же мусолить? – Геннадий раздраженно захлопнул крышку чемодана и дернул молнию. –

Держать в руках топор Якова с малолетства научил батя. – Попомни, Яша, мое слово: с этим инструментом не пропадешь! – наставлял Севастьян сынишку, который еще толком и говорить-то не умел, но уже с радостью тюкал по березовой чурке миниатюрным топориком. Подрастал мальчик – появлялся увеличенный в размерах новый инструмент. Став парнем, научился вырубать из ствола мягкой липы фигурки медведей и зайцев и по доброте душевной раздаривал друзьям. Яша вырос крепким, кряжистым, ладонь что лопата. Севастьян стал брать сына в лес, на заготовку бревен. Бывало, приходилось работать по пояс в снегу. Они промерзали до костей, их волосы превращались в ледышки, потом вместе оттаивали в бане, хлещась чуть не до крови березовым веником. Из тех бревен рубили избы, бани, амбары, дворы. Севастьян с Яшей были нарасхват во всех окрестных деревнях. Дома они рубили «в лапу»: получался прямой угол, а это увеличивало полезную площадь избы и уменьшало расход бревна. Чтобы углы зимой не промерзали и не продували

Валентина Николаевна долго считала, что у любви есть возрастной предел. Не потому что она была строгих взглядов — наоборот. Просто жизнь так устроила: в двадцать любовь кажется бурей, в тридцать — делом, в сорок — редкой роскошью, а после шестидесяти… после шестидесяти, как ей казалось, остаётся только привычка, здоровье и «чтобы дети были живы». Муж у неё был хороший. Настоящий. Не идеальный — идеальных не бывает, — но тёплый, надёжный, свой. Он не умел красиво говорить, зато умел подвинуться в метро, вынести мусор без напоминания и в любую погоду встретить её у подъезда и забрать тяжелые пакеты. Когда его не стало, Валентина Николаевна стала вдовой, как будто надела серое пальто на голую душу. Сначала она просто выживала: вставала, кипятила чайник, поливала цветы, ходила в магазин, разговаривала с соседками, терпела ночи, когда в квартире слишком тихо и даже холодильник шумит как чужой. Потом — начала жить. Не сразу. Не «через месяц». Через годы. Где-то на третьем году она поймала се