Истории в паутине

Старые русские ведьмы: рыбный день для Верочки (16+) У женщины была защита. Не броня, но всё же надёжная, цельная. Вывезенная из простого деревенского детства и всей её немудрящей жизни. Верочка не захотела разбираться с прошлым женщины, с мамкиным благословением, с кругами старого рода - она просто искала брешь. И нашла её очень легко. Цинично и даже вполне по-житейски усмехнулась про себя: когда близкие настолько слабы, связываться с такими, как она, не стоит. У женщины, практичной и неглупой, имелся крайне опасный недостаток, к которому она оказалась слепа и глуха. Тоже оставшийся с малолетства и добавлявший ей веса на горб, который всегда растёт от обид, напрасно нанесённых другим. Потому что память о якобы случайной пощёчине очень тяжела! Не зря люди мучаются вздором, всю жизнь помня фразочки воспиталки, соседа, паспортистки, кассирши в овощном.. Краснея от эпизода с подслушавшей разговор с ребятами учительницей, навсегда плюнувшей в душу неожиданной мерзостью про отца... (А у Верочки, кстати, в частном пользовании было несколько открытых ею самородков, умеющих невзначай отхлестать словами крепче, чем розгами. И по любому поводу, этакому "бесноватому наитию", просто от широты гангрены вместо души! Способных клять и мять человека. Умыть его своей отравой, заплевав ни за что, ни про что. Дабы обтекал подольше.) Обидеть напрасно - самое доступное искушение. Чем и грешное вдвойне, рассуждала Верочка чисто теоретически.. Это такой длинный грех, который начинается с "да не судимы будете".. Когда люди для людей вроде свойского суда создают. А по каким законам здесь решают? По общеупотребительным... Склизкие нормы. В ходу кодекс по непорядочным, некрасивым, бесчестным и единогласно порицаемым проступкам. Только вот граждане этичные редко на проверку чужую совесть вызывают, больше со своей спрашивая. Судилище же устраивают те, кто хочет процессом насладиться. Да вот приговор от них ни наверх, ни вниз не идёт - занозой в людях застревает. Верочка много раз наблюдала, что помин об оскорблении походя остаётся, даже когда запылавшая от стыда щека не только побелела обратно, но и истлела давно. Потому что человек так же верит в свой вид, как высшие силы верят в него. Как в проект на самообучении, где у каждого участника есть персональные возможности сверх базовой нагрузки. Для этого предоставляется модель, наполненная по единому алгоритму. Задаются варианты мотивации, где "человечность", конечно, самая правильная, но скучная. И, главное, отнюдь не единственная! Дальше уже развивайся сам - и сам же выбирай. Можно стать хорошим человеком, например.. Вот люди, особенно неплохие, внутренне и верят в выбор большинства, в его победу количеством. Переставая ожидать удара в бок исподтишка - и не справляясь потом с моральной потерей. Привыкая существовать с постоянной ноющей болью разочарования в окружающих. У женщины, привыкшей полагаться лишь на себя, всегда оставалась эта возможность к "улучшению". Да проклятый горб раскачивался, словно не давая идти ровно по размеченной дороге, бросая её из стороны в сторону. Она, в личных границах чётко знавшая только своих родных, свой уголок и свой кошелёк, совсем не научилась разбираться в чужих чувствах. В людях, смоделированных ровно так же, как и её ближние. Да как и она сама... Ей казалось: надо уметь открыто пристыдить провинившихся - куда ж без наказания! Но она лишь до терзаний и кошмаров обижала тех, кто способен на стыд. Когда кого-то травили всем кагалом, она присоединялась. Иногда молча, иногда - нет, поддерживая реплики, достоверность которых основывалась сугубо на крике разорявшихся горлопанов. Не понимая того, что её ответственность за откровенную подлость куда больше! А её безразличие к униженному добавляет жирный плюсик в карму многоопытных сатиров - заводил этого кутежа. Верочка лучше всех знала таких горлопанок (да и особей другого пола немало). Это были бесталанные ведьмы и ведьмаки, искушённые моментально, без торга, на низшем уровне обмена. Им даны начальные знания из элементарной для Верочки науки долгого выживания. Методом переброса на здорового заразы - гниения с оскала души и с воняющей плоти. Формами подкормки через чужую живую боль, когда в обычный социум внедряются самые неприятные для нормальных особей виды публичного позора. С ненормальными, которые так в ответ обложат или не отреагируют вовсе, никто славной порки на миру и не затевает. Ими сыт не будешь! С годами женщина убедила себя, что она важна в общественной жизни, что её мнение про посторонних верно и нужно. Может, случилось с ней это от одиночества - муж давно умер, ушли и все дорогие старики с понятным женщине нутром, а дочь жила с семьёй отдельно.. Может, кто насмерть обидел когда... Только вот с мнением выходило смутно: оно появлялось не само по себе, а после разговоров с кем-то. (На самом деле, с одними и теми же бессовестными тенями людей, управлявшими ею и подъедавшими её крепкие, от сохи, корни десятилетиями.) Однако женщина начинала взгляды, ей втемяшенные, разделять и выдавать за свои, действуя порой даже в одиночку. При этом, вот недавно, забрезжившим утром, но громко излагая в форточку свои бесценные замечания ещё заспанной соседке, она почему-то отводила глаза. Ей самой было ужасно стыдно: и за шум, устроенный ею в столь ранний час, и за испытанный самостыд. Она же полностью права в сказанном, а зазря себя стыдить, как ей известно, это ж напраслину возводить. Почти себя сглазить... И никак женщина не могла ухватить вопрос, повисший где-то высоко, на закорках быстро подросшего горба: почему она не поговорила с соседкой, какую видит постоянно, хотя бы не через окно? Да и поспокойней надо бы, а то отчитала, как девочку, на весь двор.. Так ведь добрые люди напели, подучили, уточнили, как, где и во сколько соседку выследить. Женщина караулила её, будто преступницу или жертву. Почти не спав до того и встав уже заведённой, с подскочившими сахаром и давлением, ещё до солнышка. Верочка вошла в жилище к дочери женщины без приглашения. Клещом, прикрытым войлочной собачкой. Обсмотрела всё, особо выделив уродившегося болезным внучка и вечно запаренных состоянием ребёнка супругов. Вышла тем же манером, прогуляв пса до нужной себе остановки. Вернулась в один из фермуаров своих накопленных оболочек и гаркнула "домой!" остолбеневшему очкарику-отцу. Тот дезориентировано так помчал куда-то, что выронил поводок и чуть напрочь не позабыл про растерянную собаку... Верочка вошла в жилище женщины без приглашения - знакомой форточкой. Нахватала побольше фотографий и с наслаждением, со скрипом бумаги по линиям, неспехом разорвала их все центробежным когтём на тонкие ровные полосы. Сложила всё живописно, высоким конусом, обрывки вместе с альбомами, и продолжила безобразничать. Пошалила с ботаникой на подоконниках, с одинокой статуэткой, небрежными шторами. Когда вернулась женщина, Верочка выгнула спину, потянулась и замяукала. Звучно и противно. Женщина, не державшая животных в хате из-за грязи от них, оторопела. А ведьма встала в кресле в виде бронзово-зелёной кошки, отряхнулась, далеко разбрасывая шерсть, и сиганула на форточку. Оттуда мягко вытянула лапку, покрутила ей и перенесла свой конус с пола прямо на спину женщины. Давя её самолично нажитым горбом. Задохшаяся женщина потеряла концентрацию и не смогла пойти за веником, уж и не помня про него. Вместо того она валко бросилась к подоконнику - продыхнуть - где её подхватили заговорённые шторы. Укутали и пленили, бросая на комнатные цветы... Сплошь ставшие забором из кактусов, с сотнями крохотных иголочек, впивающихся вместе с желчным соком в лицо, шею, руки - до шалой чесотки. Шторы замотались сверх предела и оборвались, раскатав рулон с женщиной навстречу одноногой, как ей показалось, балерине. Статуэтка не могла сменить па, находясь в бесконечном вращении. Что при её новых размерах (с окрепшего слонёнка) в пределах хрущёвки порождало вихри, враждебные любому имуществу. Так, фуэте, достойное примы мирового уровня, перевернуло и подбросило комод. Кошка эстетично умывалась на окошке, ничуть не взирая на вакханалию. Вдруг перестала.. Сверкнула искрами по всей первосортной шкурке и уставила на женщину морду с запавшими внутрь угольками совершенно чёрных глазниц. И разинула острозубую пасть. Ад кончился страшней, чем начался. Глубоко под домом задрожала земля, будто расслаиваясь на пласты. Балерина в воздухе вернулась к миниатюре и разбилась, рухнув на пол. Шторки свалились ворохом грязных лохмотьев, кактусы полопались, оставив жёлтую растекающуюся лужу. Палисадник словно взрывался, перекапывая сам себя. На грудь женщины, изнеможённо пытавшейся сесть, уперевшись в стену неподъёмной спиной, прыгнула кошка. Свалила её назад и встала на ней, топчась, протыкая кожу когтями, щеря клыки и прожигая чёрными дырами глаз: - Ты что-то ещё имеешь ко мне, старая паскуда? Если да, то скажи сейчас, молю! - Кошка рассмеялась, клокоча и картавя, больше как ворона. - Вдруг я в туалете за собой не смываю? Ногти стригу во дворе? Или прошла в грязных ботах мимо твоей двери?.. Ты что, обмочилась??! Кошка фыркнула, пустив усами яростные молнии, и взлетела на окно, бормоча "парша, фу, ненавижу!". Женщина, всё ещё мотая головой "нет, нет!!" в ответ на Верочкины вопросы, выглянула в грязное порушенное окно. Сквозь дорожки кактусового сока и бегущие слёзы она рассмотрела качающиеся кусты и взрытый буераками палисадник, полный разных костей. Засыпанный ими, вырытыми из недр, доверху. "Господи, хоть бы на этом всё кончилось", - просила женщина, не видя любимых фотографий и касаясь гудящей, раскалённой спины. Долго стояла на коленках, что-то неразборчиво шепча. Она настолько сильно прикусила язык, что уж думала - онемеет. Но с этим как раз обошлось. А вот мальчик так и не заговорил. #мистика #рассказы #магия #страх

Вниз тормашками (18+) На вокзале, где на непонятный срок задерживали посадку, принципиально не подавали чёрный кофе. Так владелец буфета конфликтовал из сухопутного уголка с заморскими торговцами, опять поднявшими цену на зёрна... И мы с Ольгой Николаевной, моей новой приятельницей, оба будучи кофеманами, отправились в маленькое турне за любимым напитком. Хотя предложи мне она экскурсию на тот свет, я согласился бы с неменьшим интересом! Отчего-то, при всей розни наших натур, происхождений и житейских условий, я разговорился с совершенно чужой мне женщиной. Причём держал я себя с той желанной откровенностью, какую допускаешь лишь со случайным собеседником не своего круга. Когда хочется стать немного выше, приподнявшись на носочках... Но не как в танцклассе. Я, поразительно сказать, раньше неплохо фехтовал - и теперь, с ней, ощущал давно забытый дуэльный азарт. Она была родом из этого неуютного провинциального города, похожего на перевалочный пункт, а не на место для жизни. Однако и тут я рассуждал заведомо инаково ей. Как птенец, вылетевший из деревенского стародворянского гнезда, тихого и устроенного на века. При том непременно опустившегося, заросшего и немного помешанного... Несмотря на все мои скитания, связанные со службой, я был деревенщина из прошлого - и отлично знал это. Спутница же моя принадлежала новым временам и к новой знати, воцерковлённой городами. Отец её, обожествлявший прогрессивный быт и наживший на нём имя и деньги (производя что-то вроде подкрашенного цветными смесями газа для фонарей), сам, по словам Ольги Николаевны, имел замашки былых самодуров. Мог позволить себе - и любил такое! - созвать весь свет, а потом распечь секретаря, что гости собрались слишком рано.. И велеть несчастному секретарю переназначить съезд на другой час, сейчас же спровадив дармоедов прочь! Или выступить на большом собрании с речью, где слова о закрытии завода в отсталой губернии следовали сразу за похвалой этому же заводу и этой губернии. А недавно, иронично поделилась моя знакомая, обращаясь к журналистской ассамблее, papa', во фраке и искромётном клюквенном галстухе, возвышенно поднялся на трибуну, в секунду обругал всех вертопрахами - и также горделиво покинул сцену. Меня ничуть не увлекали столь экспрессивные натуры, я даже побаивался их оригинальности и считал про себя, что к живым людям их допускать нельзя. Другое дело - к коммерции! Такие самовозбудимые типы умеют и сон под пятницу в базарный день продать, но без помощников их проекты не осуществить. И ведь тянет же этих оригиналов, как на зло, всё на публике характерец свой отыгрывать! Только не в либеральных столицах глаголом-то жечь, а здесь, на комариных окраинах.. Однако собственные мысли не противоречили любованию Ольгой Николаевной, тем более, что добрых встреч с её родителем не ожидалось. (В женихи я не набивался - куда мне, сморчку, да и она упоминала о решённой помолвке.) Довольно было и встречи с ней одной! До отправки в наше приключение Ольга Николаевна не поехала в свою городскую квартиру, а воспользовалась купе в одном из стоящих поездов. За достойную, видимо, награду степенный проводник доставил ей всё желаемое и обеспечил полный покой. Через полчаса она появилась в переполненном зале - ошеломительно прекрасная... Подобные бархат и каракуль я видел на одной почтенной матроне - наряды стоили ей молодости, красоты и здоровья, отданных браку с дрянным человеком. Они висели на ней, слипшись с дряблой кожей, никого уже не способные обмануть блеском фальшивых монет. Правда о том, на что мы промениваем единственную земную жизнь, была даже ужаснее другой: во всей этой блёклости женщина показалась мне уже мёртвой. Но на молодом цветущем теле наряды сидели отлично и очень шли стройной и авантажной Ольге Николаевне. Хорошо помню почему-то, как она вошла: словно из пекла, из чёрного провала массивных дверей в золотистое парное тепло хорошенько протопленного вокзала. С глазурной пряжкой на шапочке-кубанке, под которой клубились берёзовые волосы, наплывая светло-тёмными волнами.. И с теми лучисто-синими глазами, за которыми нет вечности - есть только миг. Стоящий вечности. Мы взяли местного лихача, смотревшегося весьма по-московски, с важнецким рысаком, хрупающим воздушный рис. Лихач, конечно, узнал мою спутницу и косился на меня, неузнанного, всю дорогу. Взоры из-под шапки прибавили общего, тайного и сладкого, смеха путешествию, сблизившему нас сильнее вагона-ресторана, тряского поезда, вокзального буфета... Моя собеседница отличалась остроумием, свободным, но элегантным обращением, умением говорить эффектно. Очень мило и просто, хотя не без тайной боли, она рассказывала лишь о сложном своём семействе. Об отце-шалопае, разменявшем восьмой десяток и волочащемся, будто герой водевиля, за курсистками и примами кабаре. О старшем сводном брате, удалённом отцом на расстояние и там алчно ожидающем наследства. О покойной матери, измученной отцом и потому разболевшейся, да так и окончившей век - уже ни обликом, ни рассудком не похожей на себя прежнюю. У модной кофейни, украшенной по-восточному - в янтарные набивные шелка с завитками афоризмов на фарси и вазонами-терракот, в которых по-русски стояла верба, Ольга Николаевна обворожительно улыбнулась извозчику. Остановила мою руку и, любовно угостив нежничающего с ней рысака медовыми жамками, сама вложила - много - в широкую пятерню. Попросив её присутствие в городе не выдавать и "вообще меньше чесать языком про маршруты и седоков". Надо полагать, что здешнее влияние этой семьи было безмерно, потому что лихач словно тут же забыл нас, прощаясь с пустыми тусклыми глазами, смотрящими куда-то сквозь. В заведении, популярном у народа разной масти - лишь бы в кармане звенело, было толкотно, дымно и, что называется, грильяжно.. Обычный популярный кабак под сенью благородной вывески! Орехово-песочная обстановка делила диванные, стойки и кабинеты как бы на рядки в коробке конфект, затемняя посетителей и удлиняя тени. Моя визави, которой непрестанно кланялись и украдкой целовали ручку какие-то скользкие хлыщи в ярких жилетах, будто воришки из восточных сказок, казалась выше меня аж на две головы вместо одной. Я отчего-то ощущал себя здесь беглым эмигрантом, усталым и затёрханным; нелепо гулко стучало сердце - и Оля чутко сжала мою руку, шепнув: "Почти пришли, не волнуйтесь так.., милый". Сердце моё упало и покатилось прозрачным обмытым месяцем, очищая свальный грех этого кутежа и превращаясь в глупую луну, под которой так хочется нести чепуху и верить, главное, верить в неё самому! Пробрались в "глиняную" по окраске диванную, с циновками и кальяном в виде слона Ганеши - чуть не в храмовую величину. Она сама сдёрнула вместе портьеры и громыхнула нашедшейся за ними дверкой, задвигаемой на манер купейной... Любовно и долго поцеловав меня, сняла роскошное пальто, щёлкая крючками - как затворами, взводя следом бесконечные курки. Оказалась ещё тоньше в бело-зелёном платье в пригонку, сшитом по-военному и по-старинному, в крое и стежке екатерининской эпохи. Я не знал прежде такой горячки. И не ведал теперь, кого и чем отблагодарить за это невыразимое - абсолютное - счастье.. Умирания через жизнь, какую я сейчас прожил. Кошкой, и требуя и ластясь, заскрёбся гарсон: "Господа, чего прикажете?". Оля буднично громко, вроде перекрывая обычный ресторанный гул, заказала что-то, сидя при этом сумеречном свете и обхватив нагое тело так, словно обратилась в многорукую Кали. Мы принялись одеваться, молчаливые и потерянные. Повсюду расползалась тоска: сыпались шпильки, гнутые змейками со вставками глазков-каменьев, валялись пользованные платки и салфетки, терялись чулки.. Оказавшись в полной мере супругами, мы застряли в этой не супружеской спальне и смутились нашего будущего. И друг друга. В дверь стукнули вдруг крайне нетерпеливо. Ольга Николавна нахмурилась, однако отперла и тут же отскочила, в изумлении и страхе. К нам ввалился жутковатый горбун, темнее араба в радугах висячих ламп, но с дикими белками под тяжёлыми веками и большим красным ртом женолюбца, расплывшимся масляными вывороченными губами. Светлый френч его разметался, показывая мышечную развитость уродливого тела и портновской работы великолепный жилет - весь в плывущих пятнах, следах дамской помады и с полуоторванной золотой цепью, отправившей брегет к самому карману брюк. Он играючи закрыл дверь и схватил Ольгу огромными лапищами, как злой чародей свою принцессу, принявшись кружить её пушинкой, сжимая гибкое до хруста. Крупный нарцисс в его петлице, редкий гость здесь в такой сезон, потерял головку с знойной сердцевинкой, переломившись.. Она же часто дышала, закрыв глаза, стараясь перетерпеть, и вдруг звонко вскрикнула от боли. А-ах-ай! Я вытащил свой уникальный кольт - и внезапно выстрелил. Горбун взвёлся, вроде бы не реагируя ни на меня, ни на выстрел, зайдясь в пьяной истерике: - Дорогу сюда забыть не можешь?! Я не хотел верить, что ты снова за своё! Я же тебе ясно сказал - увижу с кем-то на нашем месте, убью обоих!! Здесь он разжал наконец окровавленные руки и отпустил свою невольную партнёршу, почти упав на неё: - Как? Оля.. Что такое? Оля!! Да что же это?? Я дал сухой щелчок возле его уха и перевёл барабан кольта.. Спросил только одно, затем сбросил и втоптал револьвер в неприятные подтёки под незнакомкой на полу. Дремучий всё же городишко, кивнул я невозмутимому слону, видавшему и не такое, вероятно.. Растрепал волосы, настроился на слезу (пополам с безумным испугом) и отворил уже эту чёртову дверь, вбитую могучим горбуном чуть не намертво. Протискиваясь коридором, схожим с горластым птичником и мелющим вздор про скандал с любовником, у скрытого выхода, где были курильни чего покрепче, я никак не мог разойтись с небывалым толстяком. Он перекрыл желанный выход спиной и болтал зажжённой сигарой внутрь помещения, нюхая её, но забывая затянуться.. Его гладкий лик непорочного дитяти, из этаких нестареющих, дополнялся ласковостью обжоры, для которого возлияния и "фимиамы" - часть праздного сытого существования. Удовольствия жизни, доставляемого самим себе, ибо никто и ничто не предложат лучшего... Обжора довольно туманно осматривал меня, успевшего надеть кепи и поднять воротник, заговоря вдруг осмысленно и складно: - Вы слыхали? Ефрем Ольгу застрелил. Жаль, что так кончилось. - У него был глубокий мягкий голос, подходящий к комплекции. Но что не так в этой гармонии льющейся патоки, спрашивал я себя.. Толстяк же всё говорил. - Она была умницей и развратницей, конечно. Но кто без греха? - И вот тут он засмеялся тем дробным гадким смехом, знающим и щупающим, от какого у меня яростью подкатило к горлу. - Уж точно не Ефрем, этот бастард психованный.. Ну ведь комик же! А сыграл трагедию. Плохо, правда... С чего можно было полагать, что она остановится после его угроз?! Да он был щупл для неё, как ни смешно звучит!! А вот бедный её жених, этот акающий агнец со своего ранчо в горах, с золотым руном от батюшки-белошвея.. Он разразился непристойным хохотом. Я, позорно не сдержась, ткнул его стеком с выдвижным лезвием. И ожидал, не глядя на вечно детское лицо под каштановой чёлкой, когда осядет это икающее, булькающее чрево, пачкая штучный - на такие-то веса! - кофейный костюм. Да уж, выпить кофе так и не пришлось. Замер на мгновение перед ещё одним цветком в петлице, замятым и испачканным, но оставшимся целым. Кто-то ушлый доставил в дорогой кабак целую корзину, наверно. Ну, нарцисс - к нарциссам... Случайные связи в разных городах не прибавляли мне ни достоинств, ни недостатков. Происшествие с выстрелом тоже можно списать, а вот выходка с обжорой - непозволительна и рискованна. Придётся сейчас уехать, чтобы вернуться вновь в самый короткий срок. Я прибыл сюда, дабы убрать с дороги моего нанимателя местного светилу, богача и лиходея. Его отца. Сводной сестры, некоей Ольги Николаевны, в заказе не значилось. Наверное, она наследовала свою часть независимо от прочей родни. Поезда давно пустили. Едучи куда-то, я вспомнил нежданно вербы у запрятанной уже в дальние комнаты моей памяти пернатой, гогочущей кофейни... Так вот какая ты бываешь, Страстная неделя! (Особенно когда тебе тридцать три, как мне сейчас.) Круговорот событий ставит на ноги, обратно - вниз тормашками, чтобы придать смысла в страданиях средь земной юдоли. То мне понятно.. Но в чём смысл испытания наивысшим в своей чистоте откровением? Как оставаться здесь, в теле лишь человека и во лжи, в предательстве, далее, не мучаясь идеей воскрешения? И не рассчитывая, не надеясь, да и не желая его. Никого никогда не любя, я бы уже не смог навредить Ольге, даже раззнакомившись с ней после и забыв её насовсем. Я стрелял холостым, как всегда - через один - было заряжено моё оружие. Это кольт дал осечку.. А всевидящий Он взял - и не промахнулся. Кофе у прыщавого юркого проводника нашёлся отличный. "Контрабанда", - доложил он, бегая глазами от строгости секрета. Я спросил две чашки чёрного, графин водки и пару обычных гранёных стаканов, отменив дурацкие рюмки, вспученные палевым дутым стеклом, подделанным под богемское.. Так мы сидели, ехали и пили. Вдвоём. Будто сызнова всё начинали. Только тишина меж нами выдавала истину: обратно уже никому не приехать. На далёком вокзале, где посадка задерживалась на считанные минуты, я был арестован. За хулиганство в пьяном виде. Отобрав лоток у вопящей щекастой торговки в пуховой шали, я искал нарциссы среди вербочек, ленточек, первоцветов, корзиночек, трафаретов для куличей, кружавной мелочи и украшений для пасхальных яиц... Я был уверен, что они спрятаны "контрабандой" в самом низу. А мне не дают их, ибо мордой не вышел. Однако к пяти поддельным паспортам, обнаруженным при мне, я подходил вполне. #страстнаянеделя #детектив #любовь #ретро

В удовольствиях отказано (18+) Накануне барышей нечестивый Кузьма загулял в родимом трактире. Кутил до утра, но наружу вышел злым и соловым. Митрофан, трактирщик, выставил его подзашлычиной и направил за добавкой к кузькиной матери... Под рокот Митрофанова смеха, раздававшегося на всю пустую, заветренную перед рассветом улицу, Кузьма свернул в пролесок. За студёным кислым квасом, от которого "жабры холодели", придётся тащиться к Марфуне. А ей деньгу надо с поворота показывать - иначе не отопрёт. На светлеющей полянке раскрыл мужик схуднувший гаманок. Бурый кожаный кошель на тесьме, видавший виды, истёртый, преподнёс Кузьме невнятицу смешанных монет. Что ж делать, нужно внутрь лезть.. Да только сунулся Кузьма в кошель, как из тёмных ещё кустов высунулась длинная бесова рука. Гибкая и сухая, вроде пеньковой верёвки, взлохмаченной нещадной работой. Мохнатая не по-людски, она разлапилась и разделилась на толстые трубки - человечьи пальцы. На концах их были чёрные лунки, похожие на совиные дупла. Ногтей-то в дуплах не видно, зато пальцы упорно тянутся к гаманку. Сцепленные по-жабьи, сейчас они разрывают смежные плоти. Лопают их, будто тугую ягоду ладонями, заливают волосатую пяту смородинным соком.. Высвобождают каждый палец. Рука, всё более походя на обычную, пощупала кошелёк сперва осторожно, со дна. И вдруг метнулась на самый верх, обхватывая кольцом шею Кузьмы и выпуская из чёрных лунок загнутые с прожелтью когти. Обломанные и гадкие, как стухшее яйцо с загибшим цыплёнком... Не сразу нашли Кузьму - случай помог да подсказка Митрофана. Лежал он в кустах неприметно: вроде не здоровый мужик под притолоку, а малый лесной зверь. Весь синий, гнутый дугой, с раздавленной глоткой и выкаченными в страхе глазами. Без власти, приехавшей с городу, к мертвецу так никто и не подошёл... В "морочном" круге лежал свёрнутый Кузьма - из разных монет. Пфенниги, гульдены, су, фартинги, рубли и копейки обступали тело, жаром обдавая под солнцем и льдом сковывая при луне. Вот на что гулял Кузьма в свою последнюю ночку... До барышей-то день оставался, все мужики давно высохли, вытянулись. А этот нечестивец где-то подобрал гаманок - и ссыпал Митрофану не глядя горсть за стол и приют. Да после, видать, хозяину попался. Лют тот, кто кошель обронил! Ох, и лют.. Оборотный странник, в любых землях чужак. По монетам только жизнь людскую помнит и дорогу тайную находит - к ужасным своим припасам. В старинной книге писано: "Если найдёшь, человече, оборотные деньги, то живокровной рукой тех монет не касайся! Нечисти их тогда отбросить придётся, не терпит бесово племя тёплого духа". Только Кузьма не очень-то верил мудрым заветам. Он ведь давно "нечестивцем" был прозван. Ещё с того случая, как дутую жабу об дорогу хлопнул. Уже не мальцом, а юнцом - пустой и бездумной забавы ради. В ответ на то хлопнула дверь его отчего дома, стукнули ставни, а порожек крыльца вниз, в самые что ни на есть тартарары, провалился. Оборот - он ведь не волк, не косолапый, не вран и не змий. Это смерч из разных обличий. Всякий грех твой, особливо - большой первый, когда с умом уже ладишь, а душа выбор делает, - знает. Свет от такого выбора горится и меркнет, тьма же проступок твой в свой кошель кладёт. После придёт за расчётом. #страшно #байка #рассказы #урок

Женщина не в автомобиле, без очков и без ружья (18+) В гольном ещё лесу бежала лиса. И за чем-то выбежала на дорогу. Что увидела лиса? Это находилось дальше стоящего автомобиля. Это лежало ближе к продолжению леса, разомкнутого пустой пока дорогой, ведущей к дачам. Лиса выгнула тело, поднимая что-то с дороги. Но что-то так просто не давалось: оно волоклось и царапало асфальт. Лиса возражала тоже, продолжая пробовать разные захваты, чтобы унести это с собой. Лиса развернулась и победила корпусом. Тяглом утащила нечто в лес, на другую его сторону, не переходя дороги назад. Женщина отошла от машины и посмотрела вслед сильной, упёртой лисе. На тропинке, по которой удалялось животное, валялось много блестящих частей. Они напоминали небольшие формы для запекания рыбы — в форме рыбы. Женщина зашла на другую сторону леса. Носком сапога перевернула ближайшую форму и увидела в ней рыбу. Уже не живую, а и не мёртвую. Свежевыловленную, но трепыхаться переставшую. Рыба была в каждой форме. Рыба казалась остекленевшей и гофрированной. В летаргии или под гипнозом — женщина понять не могла. Женщина прошла вперёд, ожидая встретить в не интересной дачникам заросшей половине леса живорыбную лавку.. Сказочное озеро в глухомани, с запрыгивающими прямо в тарелки обитателями, или бешеную рыбацкую семью — она ещё не решила. Но тот, кто решал за рыбу, лису и женщину, ждал праздника в положенном месте. Рыб, всех вместе, звали Сорок два. Если по порядку, то Первая, Пятнадцатая, Тридцать седьмая и так далее. Когда-то ему думалось: каждая из них уникальна. Оказалось, всё по стандарту; любая, как пуля, помещается в отливку. Лису звали Ненависть. Она съедала по рыбине постепенно. А женщину звали Клавдия Александровна. Иногда, по случаю, Кларочка.. Но случай дорого стоил и выпадал не всем. Тот, кто всё решил, дождался. Рыба почти стухла.. Но лиса за это не переживала, возвращаясь за своей добычей и минуя капканы. Ненависть же способна обходить любые ловушки, оттого и бессмертна. Женщины куда прозаичнее.. Капканы на женщин бывают золотые, но ловить ими — пошлый удел браконьеров. И бывают невидимые. Такие ставят гениальные мошенники, подземные (выпущенные оттуда своими наставниками) лгуны и возненавидевшие нелюбимые. Женщина оставила в автомобиле привычные с детства очки и изредка применяемые средства обороны. Она наступила в капкан и оторопела, забыв о боли. Лиса подбежала и растявкалась, заходясь в смехе. Мужчина сорока одного года не шевелился за поредевшей оградкой из воняющей рыбы. Перекормленная угощениями лиса легла рядом. Кларочка билась в капкане рыбой об лёд... В гольном ещё лесу ползла женщина. И зачем-то выползла на дорогу. Что увидел посторонний? Проблему весом с мешок цемента. Дорожный бугор — из не опознаваемого теперь тела, зато с ногой в капкане. Посторонний навалился на проблему, погрузил её к мешкам и уехал. Лиса, сытая до отвала, перебрела через опустевшую дорогу и вернулась на разгульную половину леса. Посторонний проехал поворот и встал за знакомой машиной своей нанимательницы на дачные работы Клавдии Александровны. За её брошенным автомобилем, преграждающим путь. Вовсе не посторонний понял, что его проблемы только начались. Тот, кто думал, что всё решил, открыл глаза, подёрнутые желейной плёнкой. Наставил выпуклые чёрные зрачки на отсюда видную дорогу. Хотел метнуться туда летучей рыбой, но отливка — точная, прямо по нему! — не позволила выбраться. Сорок вторая заготовка не успела накопить прошлого, а будущего не получила.. Такова была ловушка посмертного дня рождения, захлопнувшая капкан ненависти. Внутри был заперт тот, кто полагал, что решает он... Желейная плёнка глаз стала "жалейной", вытекая внешними слезами, а в реальности — секрециями подступающего разложения. Лису теперь никак не звали — и отсутствие обязанностей так освобождало! Безымянное животное жадно, по-звериному, стрескало последнюю притащенную рыбину, усевшись на дачной альпийской горке (новенькой, сцементированной). Пропавшая пища изрядно жидилась, зато весенний лес отменно укреплялся прямо на лисьих глазах. #чувства #страшныеистории #детектив

Горе луковое Разнузданные соболя швыряло по палубе, но женщина была в таком отчаянии, что не видела ничего. Или врастала в борт, как ещё одна кариатида,* опасно свесившись вниз. Или металась по всему кораблю до пены на сизых ежевичных губах... От великолепной накидки, об которую я потёрся щекой - мех был ласковей маминых рук, отрывалась верхняя сбруя. Знак не только великого достатка, но и охотничьей удачи: сокровища теснились на шёлковой кручёной нитке, вроде свежей добычи. Умело выделанные шкурки, блестя глазами-самоцветами на востроносых мордочках, даже пугали! Будто живые зверки разбегались от бедствия и гибли во второй раз - вместе с нами. До нынешних событий я не касался такого меха! Единственный соболий воротник, что мне довелось потрогать, в доме не задержался. Отец пришёл с ним - и с бумагами о крохотном пенсионе, на какой вскоре предстояло существовать всей нашей фамилии. Он страшно мучился, сидел бледен и пьян, что, однако, было не так уж плохо. Припадок гневного бессилия достался не нам, а "скотскому" портовому трактиру... Но теперь выстроенная полукругом семья томилась неизвестностью и не знала, право слово, чего ожидать. Сперва отец, помнится, топтал презентованный конторой воротник, блестя глазами-слезами, и глухо, будто со сдавленной грудью, вопрошал: "На это я обменял свою жизнь? Скажите мне вы, кто-нибудь, на это??!". В заставленной комнатке даже эхо молчало. Он хмельно кружился, обращаясь к безмолвной матери, к иконам (старинным чёрным, на досках, и "новописанным", золотистым), к трухлявому бюро, плохо починенным стульям и столу, с которого предусмотрительно унесли всё, что можно разбить.. Святые лики, казалось, строго взирали на него, но страдалец долго и тягуче вспоминал, сколь молод, красив и талантлив он был. И как ему чего-то не дали совершить, да ничего не дали сделать!! Всё отняли и обсмеяли из способностей, покрали и достоинство, опутали семейством и долгами... Затем вскочил, будто бы опамятовавшись, зыркнул на меня, на малышей - и кинулся куда-то вон. С воротником в руках... Мать с нянюшкой Дуняшей (ещё и горничной, и кухаркой, и палочкой-выручалочкой нашей бедовой семьи) одновременно страстно перекрестились и зашептали: "Господи, помилуй нас, грешных!". Младшие мои братья и сёстры вдруг заревели в голос все сразу. Я тихо пошёл за отцом, внутренне каменея и ожидая - вот именно сейчас - чего угодно. Обычно его "фарсы", как грубо отрубала бабушка, смеясь над "нервической невоздержанностью" - болезнью, придуманной, конечно, мамой в защиту мужа, заканчивались иначе.. Ступая осторожно, я отчётливо расслышал неприятный резкий смех откуда-то снизу. А следом раздался звон, дребезжание, какое-то кряхтанье или сипенье.. После же - такой треск, будто разломило дом! И с великим грохотом я, не сходя с места, провалился в наш подвал, прямо на сетки запасаемой луковой шелухи. Сверху, из большой дыры в сгнивших половицах, на меня смотрела Дуняша. Глаза её были черны, а размером - с два пушечных ядра! Дети, взъерошенные, выглядывали из-за её юбки с открытыми ртами, похожие на диких луговых собачек с картинок про Северную Америку. Отец, то ли белее, то ли чернее стен, но с ярко-багровой шеей, стоял рядом и не знал, что ему делать. Можно ли меня трясти, надо ли подымать, не повредился ли я?! Всё же он долгие годы служил по портовому ведомству и кое-что слыхал о падениях с высоты. Растерянность перешибла в нём всё, даже водку и амбицию. Он тянул руки ко мне и что-то мычал, однако я не собирался ему помогать. Отлёживался молча, слегка закатив глаза, чтобы видеть своих наверху. Прибежала, дрожа пламенем керосинки, насмерть перепуганная мама в рассыпавшейся гладкой причёске и бросилась ко мне. Тогда я встал, набычился и пошёл на отца... Да всё без толку: папаня, скривив лицо, как наши малыши, уже рыдал в маминых объятьях, утираясь соболем. Она гладила его по голове и утешала так, будто баюкала своё самое непослушное - и самое любимое - чадо. Он пытался повеситься на швейной мерке (ленте-полторашке) после того, как на нём лопнул студенческий вицмундир. Проба надеть на себя спустя двадцать пять лет форменный сюртучок, каковой нынче был короток в рукавах даже мне, не удалась. Это событие до того подтвердило всю напраслину человеческой жизни, что взрослый мужчина испытал своим весом ржавый крюк для подвешивания просоленной рыбы... Не говоря уж о хлипкой швейной ленте и об очень низком подвальном потолке, который он напросто вырвал. После всех терзаний отец заснул прямо тут, на полу, в окружении портновских ножниц, бывших бы кстати при действительной надобности в средстве умерщвления, белья и разбросанных штопок. Непосредственно под дырой. В горнице спешно загасили лампу. Дуняша развела ребятишек по кроваткам и спустилась к нам. Я помню, как они с мамой переглянулись - и мама нежно, словно китайскую вазу, приподняла голову отца, а Дуняша вытянула из-под неё воротник. Тогда-то мама и сказала мне: "Погляди, детка, какой мех! Да ты коснись только.. Погладь... Прелесть!". И задорно улыбнулась: "Пусть на твоём веку, душа моя, это будет первый, но не последний соболь! Пускай жизнь твоя струится гладко да течёт мягко". Воротник снесли в грошовую моментальную скупку, которой владел "молодой да ранний" купец. В наши дни тот купец владеет половиной всей северной пушнины. А ещё этим затонувшим судном, и этой обречённой заморской красавицей в тысячных русских соболях... Но твои богатство, власть и хватка ничего не стоят, если ты мёртв. Купец же был мертвее некуда: плавал, грозно разбухая, под нами. В час жестокого столкновения с ледяным торосом мы поднимались с ним из "машинерий" (машинного отделения) на нижнюю палубу. Он воровато, со знанием дела, и злобно кричал, что обмана не допустит.. "Дома, негодяи, сочтёмся! Я узнаю, сколько моего угля на сторону ушло! Коммерцию делать вздума..ли?.." Удар прервал его на полуслове, повалил и на крене скатил могучие телеса вниз, в серое море. Удача отвернулась от своего протеже в роковую минуту, настигнув гибелью одним из первых. Снова встретилась мне на пути багровая шея, только апоплексичная, в жирных складках, да приплюснутое к ней изрядно надоевшее лицо. По такому хочется ударить до вмятины... Изумлённое и устрашённое выражение застыло на нём. Но ни во что не верующее. Бедовая красавица встала на запрокинутом носе, рядом с деревянной кариатидой, расколотой пополам, однако ещё держащейся цельно. Гальюнная фигура была не так велика - в рост женщины, просто тяжела очень. Как хорошая дубовая колода, она была выстругана мастерами из ствола надёжной корабельной породы и представляла собой богиню Исиду. Вернее, это был портрет женщины в образе Исиды - чтимой древними египтянами праматери... И дева сейчас, с усталой безмятежностью пропащей, особенно походила на неё, словно единокровная сестра. От ещё живой шёл тот же хлад, что и от равнодушного изваяния. Запустив руки в волосы, единственная уцелевшая в крушении вынула из них сломанный обруч с алмазной звездой-коронкой и поглядела вверх на богиню, чья корона тоже стесалась. Красавица вдруг заплакала крупными, последними слезами и нацепила обруч Исиде на руку - как браслетку... Тугая пусма её прямых, будто бы проглаженных, прядей легла теперь чуть не до обмётки меховой накидки, роднясь с ней и отливая рыжиной солнца, видать, околевшего в этом краю. Где из клубов тумана лезли лишь тени бог весть когда умершего света... Судно разбило так непоправимо, что заливало уже и с задранной кормы. До полного затопления оставалось немного. Держась за богиню, женщина ступила на ледовую глыбину и неловко скользнула в отвязавшуюся шлюпку, зажатую в протоке между торосом и кораблём. Однако по мере ухода корабля под воду протока росла. Красавица слабо приподнялась в шлюпке, всё же пробуя оттолкнуться от остова судна. В ответ на дерзновенную попытку Исида покачала головой и уронила на беглянку лучшую половину себя. Теперь и я могу присоединиться к экипажу. Прекрасная мёртвая дева, соболя, половина богини - не скажешь, что наша лодочка переплывает Стикс пустой. Я хотел посмотреть на своё тело, но не нашёл его в тумане и среди остальных. Зато путь мой наконец-то струится гладко, течёт мягко. Другие, такие же, как я, приветствуют меня с мачт своих забытых каравелл... Но я не останавливаюсь. Вряд ли моя дорога коротка: мне нужно повидать маму - она здесь недавно, а отец давно. Значит, она ищет его и может быть где угодно. Важно показать ей дивные шкурки с вставленными самоцветами, которые я подобрал, пусть полюбуется! И ещё надо сказать, что я помогал семье, сколько разрешили. Всё то время, что дали мне. И, вот богиня - она подтвердит, не гнушался способами. Крал у вора, лгал прохиндею, обставлял шулера в его же партии. Потому что в тот год, когда я упал в подвал, мы продали всю шелуху... Поразительно, что об этом знал лишь отец, обычно ни слухом ни духом не ведавший в домашнем хозяйстве. Он сам и привёл смуглую женщину в накидке-покрывале, великолепную, как статуя. И велел, масляно улыбаясь даме, нам с Дуняшей вынести сетки к повозке. Мы вынесли шелестящий груз к тарантайке на рессорах, если и нанятой, то точно не в порту и не в городке - возница сидел чужаком, в бурнусе и куфейке, не спускаясь к нам. Кожистый с зеленями верх невиданного шарабана был туго натянут, закрыт на все заклёпки и выгнулся шаром, вроде переспелого арбуза, бродящего сахаром. Величественная дама указала на открытый деревянный сундук сзади шара, багажный и громоздкий, но совершенно пустой. Из сундука дышало не сыростью, лежалыми вещами и плесневело-кислым, а корицей, парными травами и ванильно-томным амбре после долгой готовки пасхальных куличей. В нём стояли прохлада и сумрак, будто в храме, ожидающем паствы. Я сыпал и сыпал туда шелуху, добавляя стойкого солнечного аромата от сладкого южного, резковатого чернозёмного, супового в насечку, сочного в запечку... Зачарованный, отвлёкся на знакомое отцово скрежетание зубами, последовавшее за Дуняшиным вопросом: - Куда ж вам столько шелухи? Гостья-покупательница ответила без приязни, но и без свирепости, изъясняясь лапидарно: - Статуи красить. Парк живых статуй держу. Луком цветным лучше всего - натуральный краситель, не опасный. Она захлопнула крышку сундука, изрезанную чудными надписями на разных алфавитах. Мы с Дуняшей уставились на них, разобрав только на латинице - IZIDA. "Изыди", - сказала вдруг Дуняша, аж пошедшая пятнами от сильного волнения. - "Ох-ох, Господи всеблагой, изыди отсюда!" И тарантайка без прощаний унеслась по задкам нашей улицы. Слишком скоро, на мой взгляд. Отец вскинулся на Дуняшу, которой терпеть не мог. - Что за вопросы ты себе позволяешь?! О-о, если б не Елизаветины прихоти, прачкой бы при тюрьме так и осталась.. Дуняша надулась: - Нешто лука вокруг мало, чтоб ездить шкурки да очистки покупать? Вы попусту попрекаете, хозяин. Странная она. С порчей, может, катается. Глазом вон нам парнишку спортит.. - Это ты странная! Какая порча, ну какая порча?? Дама из благородных, со своим интересом. Деньги вперёд отдала. Да-а, о чём я, здесь же и не видали таких. - Индюк хохлатый, - бормотала после Дуняша, складывая в подвале пустые сетки. - Ишь, расцвёл от чернявой-то.. Сам-то много видал! Да кто ж в дом, к семье таких тёмных приводит! Если б не голубушка Елизавет Петровна, получил бы ты от меня расчёт, отоварить бы тебя сковородой-то блинной, чтоб думал меньше да глаза на чужих женщин не пялил.. Ой, чего это я, - спохватилась Дуняша, вспомнив обо мне, стоящем всё время тут же, при ней. По здравом размышлении маме, навещавшей бабушку в тот день, решили о продаже шелухи не рассказывать. Умолчали мы тогда и ещё об одном. Как поднялись в комнату, где висел млечный туман. Ничего в нём не было видно, сплошь остовы предметов, но особенно глубоко спрятаны были иконы. Так и маячит передо мной Дуняша с лампадкой, разгоняющая ненасытный туман. Она тоже тут... Уверен, при маме. И я жду жёлтого тёплого огонька, с которым после встречи отправлюсь дальше один. Отпущу лодку по известной ей карте и двинусь по своей неизвестной. Неправедной. Но даже и вплавь к косому кресту своей мачты, коли придётся. * Гальюнная фигура на носу корабля (кариатида в греч. традиции, ростра - в римской). #судьба #ретро #мистика #рассказы

Красный трамвайчик На расселяемой Кленовой улице, где на сей момент остались одни благоговейные старушки, их исстари звали огнеборцами. Но это был уже полноценный пожарный расчёт, вызванный гасить трамвай 13-го маршрута. Новенький красный состав попал (вместе со всем правым берегом города) в скачок напряжения из-за поломки турбины на ГЭС. Вагончик издал хлопок, зашёлся искрами и вспыхнул, крепко воняя ещё свежей краской. Старушки посыпались в свой тёмный двор, урезанный трамвайной линией вдвое, и тревожно застрекотали, любуясь необычным зрелищем. "Огнеборцы", грязные лицами и измученные вызовами из-за крупной аварии, разворачивали гигант-пеномёт прямо с открытого грузовика. Немецкий огнетушитель был размером с такси и заправленным весил примерно столько же, считая водителя, багаж и седоков. Пожарным активно помогал вагоновожатый, жилистый и спокойный ветеран ещё царских железных дорог. Запыхавшаяся низенькая билетёрша, бегавшая на телеграф звонить в "пожарку", по-матерински утешала девушку в пламенной косынке. Выпускница недавно открытых курсов "Управления городским пассажирским электротранспортом" сегодня вышла в свой первый рейс... И ведь даже с наставником ей повезло: опытный и добрый ветеран-путеец был у студентов в любимцах. А тут такое - настоящее ЧП! Стыдно теперь глаза показать: в депо, в училище, в общежитие.. "Да успокойся ты, успеешь, накатаешься во как! По самую шею. Хорошо, что без людей всё случилось-то", - бубнила ей, ещё кашляя, билетёрша. Вдруг развёрнутый пеномёт фыркнул, словно уставший барс в долгой засаде, и вычихнул первое "продувное" облачко пены. Ребята с криком навалились, качая быстрее. Поднажали - и принялись заливать трамвайчик. Увлечённая публика стихла и замерла, не видя ничего вокруг. Меж тем из углового домика, уже лишённого дверей и окон, появилась сперва крупная чёрная собака. Откормленная, крутобокая и гладкая в лунном свете до глянцевитого блеска. С вытянутой мордой, отличными клыками и махровыми белыми кисточками на стоячих ушах. Собака понюхала воздух и нежно рыкнула. За ней вышла тоже сытенькая и плотная женщина высокого росту. В телогрейке, беретке и длинных мягких сапогах. Она приблизилась к собаке - и пара двинулась шаг в шаг. Третьей за ними катилась луна, высветляя паре дорожку, ведь тока ещё не было и фонари не включали.. Не реагируя на вскрикнувших и залопотавших что-то старушек, женщина с псом обошли суетящихся пожарных. И заскочили с земли в обугленную трамвайную коробку, как дерзкие лихачи залетают в вагон, перепрыгнув подножку. - Мама!!! Адам! - страшно, со всем истомным сердечным надрывом закричала молоденькая кондукторша. Билетёрша не успела ахнуть, как девушка опрометью бросилась к трамваю, сбивая ноги и теряя косынку с густых каштановых волос. Команда оставила сборы и тоже помчала к тлеющему остову вагона. Но не успел никто. Сначала (так говорят) на остатках трамвая ярко, маслово-жёлто засияла спереди жестянка с его номером - 13. Потом сверху, в отключенных проводах, что-то сверкнуло алым, синим, золотым. И выгоревший подвижной состав мягко покатился по рельсам, набирая скорость.. Миг истёк, а нерабочий транспорт уже визжал колёсами на чрезмерных оборотах, пропадая из виду. Ещё миг - и сошедший с ума трамвай стало не видно даже в свете фар пожарного грузовика. Одолевал лишь невыносимый для уха звук беспрерывного трения по путям, достигший высекающего скрежета, ломки перекладин и шума падения какой-то груды на рельсы... Ослабший вагоновожатый снял фуражку и истово перекрестился, чувствуя себя совсем стариком. - Так вот как вы погибли! Мама! МАМА!! - каталась и рыдала на путях заново и до конца осиротевшая курсистка. Рядом с ней утирали слёзы со сморщенных щёк здешние старушки, признавшие маленькую дочку сгинувшей в лютый год соседки. Анюта-повар, даже в местном 13-м трамвае ездившая, вопреки возмущениям публики, с любимым псом Адамом, собралась тогда на другой берег. В столовой её выбрали старшей и нужно было ехать в Комитет, чтобы на себя оформить доставку провизии.. Но реку вброд перешла скверная банда, выгнанная голодом и отчаянием из червивых лесных землянок. Пока одна часть бандитов увлекала за собой красноармейцев, другие захватывали этот берег всеми способами. Подложили взрывчатку они, не гнушаясь, и на трамвайные пути... А дочку Анюта с вечера оставила у пожилой и опрятной столовской уборщицы. Пораньше хотела забрать, да сперва надо было с делами отхлопотаться. #мистика #судьба #история #возвращение

Дорожный столбик (18+) Несчастная повозка наша встала у полосатого столбца с нумером "13". Умученные распутицей лошади склонили головы к непроходимой холодной "каше" из жирной грязи и свинцового снега. Мы спешились, но разговаривать никому не хотелось.. Я собрался немного пройтись, сделал с десяток шагов - и понял страдания бедных животных. С трудом заняв чёрную твёрдую прогалину, я поглядел вниз: на будущую дорогу. Пока её было не вообразить даже мне, инженеру, а здесь, у 13-й метки, и вовсе задумывался поворот сразу к городу. (Что люди, тепло, жильё совсем близко от нашей стоянки, тоже казалось невероятным.) Вдруг что-то яркое покатилось по земле, ослепив меня всполохами. Я поднял голову и залюбовался закатом, обещавшим, кажется, ветреный день. Цвета тут было густо. Небеса бежали, одетые в пыльно-розовые платья с воланами, с оторочкой лебяжьим пухом. Горячий румянец ложился на земли, припудренный серостью пейзажа. И такое незабываемое колыхнулось во мне, толкнуло, будто я скинул много лет и очутился в дорогой гранатовой спальне, отделанной мягкой серой замшей... Выезжая или принимая у себя, она в тот сезон любила надевать необычное розовое платье с нежной пуховой каймой. Мне, как молодому тогда художнику, не давали покоя оттенки этого платья. Тоны будто чуть слиняли, замешались и покрылись пыльной дымкой. Волан, смело возвращённый ею в моду, парил легко и свободно, переливаясь жемчужно-ягодным, как волшебный нектар, сготовленный феей. Но моя неповторимая любовница была не феей. Мне повстречалась и пронзила сердце вампирица, наследная графиня тёмных валашских кровей... А дивное платье, шарада художника, объяснялось просто и страшно. Она опаздывала укрыться до рассвета в своей замшевой темнице. Меняя облик, сбросила платье ещё в будуаре, под окном. Ткани выцвели, испитые жаром светила. И подёрнулись вечными сумерками. Ах, к чёрту всё! Своей участи не обойти, как не выехать уже никому из этой распутицы. И я, научившийся существовать днём, с благодарностью принял наступившую ночь. Исступлённо рванулись увязшие кони, да я был быстрее. Словно ледяной дождь ударил в заиндевевшую табличку, ещё белёсую, с нумером "13". Закрашивая её грубым красным колером, растушёванным темнотой до палитры клюва грифа-могильщика.. Их здесь водится много - а теперь налетит ещё больше. Не напрасно графиня считала каждое 13-е число "красной датой" в календаре: красивой, значит, и праздничной. Ведь и родилась она 13-го, в 1513 году.. И ночи свои окончила в канун лично назначенного праздника. А я живу скоро век, внешне всё прежний. Только уставший, выцветший, как то' - самой природой - изменённое платье, истухший. Изредка плачущий над розовыми закатами, опылёнными молодостью и страстью. И уже почти не помнящий багряных рассветов, моментов слишком жёсткого даже для меня, самоучки дневного выживания, солнца... Первый из таких испепелил её. Второй (может, нынешний?) найдёт меня. #вампиры #страшныеистории #ретро #13

Под жёлтым абажуром (18+) Дворы приобрели то непереносимое состояние, которое наступает только в распутном марте. Мокнущий наст на невидимом асфальте слышно, как парфюм соседа по лестничной клетке сутки спустя. Пахнет скользкой хвоей, будто ты снова оказался в аномально тёплом декабре, полезными не в городах удобрениями и оттаявшими зимними потерями... Вверх смотреть хорошо, вниз - не стоит. Вон в центральной луже - где брода нет! - захлёбывается крохотная собачка, похожая на мочалку из джута. Не туда ступнула, бедняжка. Мимоходом, с бережка толщиной в волос, ловишь её за капюшончик и передаёшь несчастной хозяйке, тонущей с другого конца акватории. Пошарив в той же луже, находишь палку для скандинавской ходьбы, обмотанную, будем надеяться, водорослями. Или хотя бы паклей.. Бережок обваливается от такого натиска. Все становятся одинаково прекрасны значительно выше колен, ближе к капюшонам. После влажных приключений хочется выпить горячего чаю под жёлтым абажуром. Но хозяйка говорит: "А идёмте к нам, здесь близко!". И ты выходишь на развилку судьбы, думая всего лишь о чае. Но абажур там, куда пришли, - ярче Солнца. (И не меньше, если сравнивать, как учат дизайнеры интерьеров, любое помещение со Вселенной.) Очень уютный и нарядный, в бахроме и вышивке под хвостатых райских птичек, надетый на колокол с ободками в чёрной опушке. Чай тоже в наличии: заварка, печенюшки, электрический чайник с рижским сервизом "как у бабушки" выставлены на школьной зелёной парте. Вплотную к розовато-румяной и припудренной пылью стене, где зияет старая обгоревшая розетка. Это бывший колонный зал заводоуправления, тоже бывшего когда-то лицом богатого предприятия. Теперь в пространстве, годящемся под реконструкцию военных сражений даже с отсечками на колонны, нагорожены столы с несколькими зальными полукреслами. Моя новая вертлявая подружка, неожиданно представившись Венерой, на опыте просачивается через мебельный лабиринт. Знакомит всех "со спасительницей" себя и Белого Карлика. (Кличка у собаки идеальная!) Встречаем плотного Сатурна со своей выпивкой, шало вращающего глазами. Величественно помалкивающего Урана, способного просто с руки положить мяч в баскетбольную корзину. Не полную Луну, всю в сиреневом дыму, - бледную женщину с травами в мешочках, обкуривающую себя благовониями. Воинственного Марса, яростно протыкающего пальцем какого-то вещуна-эксперта в телефоне. Я уже обсохла и даже приноровилась к неземной обстановке. Показываю на угрюмого мужчину за угловым столиком: - Это, наверно, разобиженный Плутон? Венера хватает меня за руку: - Не пойдём к нему! Это Меркурий. Третьи сутки ретроградный... - Тогда, конечно, не пойдём! - Чего ж в таком деле не сговориться. - Позвольте, Венера, полюбопытствовать.. Вы как сюда попадаете? Юпитер здесь сторожем? - Да. Только Нептун. Юпитер у нас спутники ищет. - Здорово, - реагирую, - у вас функционал расписан. А скажите, вы здесь открыто для общего досуга собираетесь или как анонимные астрономы? - "Все мы бражники здесь, блудницы...", - внезапно недобро усмехается Венера.*** Ого, думаю, да она себе на уме. Как и они все, впрочем. Общее впечатление от этого клуба у меня складывается какое-то прихотливое, будто дурашливый свадебный конкурс довели до тяжёлого мордобоя. Но на цитату всё же откликаюсь: - Так чего ж невесело вместе вам? - Так мы и не веселиться приходим. Хотя танцы будут. И отошла к своему Карлику, лающему на Луну, влезшую на стул с аромасвечой. Может, это прелюдия к танцам? Если так, то убогий затевается бал... У чайника нахожу немножко печатной рекламки - под цвет парты. На зеленёньких бумажках приглашение: на Парад Планет нужен Уран, ростом не ниже 02 м 02 см. Этот точно не ниже! Хм, значит, великан - новый участник. Тогда куда делся прежний? Или же на месте пока старый, но покидающий "парад" (интересно, почему?). Рассылку эту, кстати, встречала в своём подъезде, выкладкой у почтовых ящиков. Среди других отживших листовок от "мужей на час" и компьютерных мастеров по вызову. В нашем районе орудуют.. Но кто же им требовался в прошлый раз? Рекламка была, кажется, серой и чем-то меня зацепила. Оборотом про пойманную звезду или что-то в этом роде. Я подумала тогда о сектантах, текст показался мне выдержкой из примитивного духовного учения, скрытого за этой астротарабарщиной. Но кто вообще мог откликнуться на такую листовку?! Или раз придя сюда - здесь задержаться? Это ж насколько одиноким и чумным слабаком надо быть... Хотя - просто посмотрите на Меркурия. От шума бессловесно сдвигаемых столов я не просто вздрогнула, а подскочила, обжегшись чаем. Поставила чашку.. И взяла её обратно, отойдя к двери, по-прежнему раскрытой. Но теперь она вела в совершенно тёмный холл, короткий, правда, если бежать отсюда. Весь свет на этаже ушёл в абажур, разгоревшийся до красного апельсина. А прозрачные шторы с оборками закрыли верхние непроницаемые, как в кинотеатрах. В зале же наверняка был экран, вот их и опускали, когда работал проектор.. Пока поправляли кресла, я пробежала до выхода с фонариком на телефоне. Всё заперто. Не пойму, где замок.. Единственный ближний фонарь светит уже из жилого двора, вроде бы мигая и красным глазком камеры на столбе. На территории же вокруг здания - полный мрак. Как в той луже, с которой всё началось и в которую я снова влезла и села сама. Они подтянулись к центру без диалогов. Время пришло - и мебель сгрудили под абажуром. Только занялись рассадкой, уже оборачиваясь на меня с моей пятой чашкой чая, как явился моложавый и привлекательный Юпитер. С найденными спутниками. Вернее, с двумя пьяненькими спутницами, которых сразу пристроили к Сатурну. Женщины стали громко рассказывать, что они, работницы торговли, ноги отстояли за весь день на рынке. И имеют право отдохнуть в той "блохастой" пиццерии, откуда их, видно, со спиртным и попросили. За Юпитером мне послышался простой щелчок. Когда он запирал за дамами.. Я пронеслась до двери и нашла оттяжку замка под двойными лакированными ручками. Музыка, звучавшая из телефона Марса, напоминала ламбаду, только побыстрее ритмом. Венера и Луна вились под самым абажуром, завлекая в кружок спутниц Юпитера. Те притопнули и пошли в пляс, стараясь выхватить из-за столов не слишком подвижных мужчин. Но тут Венера с Луной бросились врассыпную и приземлились по своим местам за столами. Венера схватила Карлика на руки и крепко прижала к груди... Все сидящие "планеты" не вставали, однако угнули головы как можно ниже. А на танцующих женщин сверху легли мохнатые верёвки, показавшиеся мне раньше эффектными ободками для лампы внутри абажура. Сейчас же абажур словно сдирали с колокола! Из глубины ткани, заслоняя свет и сминая райских птичек, лез огромный чёрный паук. С такими волосками на конечностях, будто каждая лапа была обмотана в меховое боа. И с такими жвалами, которыми можно окашивать поля... Когда он отрывал жертвам головы, я вспомнила водоросли-волосы на палке в луже. В панике ухватилась за подоконник, не в силах бежать, хотя давным-давно пора! Но тут в стекло вклеилось перекошенное лицо Венеры. Она орала, согнувшись под шторой, в сквозящую щель между рассохшимися рамами: - Дура! Мы же тебя спасаем!! Ты - Земля.. - От кого?! - тоже заорала я, ощущая уже не панику, ни капли интереса, а одно только колоссальное отвращение. - От него! От Солнца! Оно всё выжигает, рождает вот таких монстров! А мы их держим. Видишь, какой ценой? Видишь??? Я отлично всё видела. Истуканом позади меня уже какое-то время торчал Нептун, наконец показавшийся сторож здания. Когда я зашла обратно, то услышала знакомый с детства хлопок. В зальном проёме стало темно и суетливо. Взорвалась обычная лампа накаливания, вкрученная под абажуром. Я захлопнула входную дверь перед носом Нептуна и ботинком задвинула щеколду внизу. Её-то, в отличие от замка, я обнаружила сразу. И была уверена, что на неё и закрывают, не заботясь о ключах. Словно на механических ногах, пока не отказавших лишь в силу инерции хода, дошла до зала, рявкнула "Карлик, ко мне!" - и свела двери вместе. Хотела подпереть выход собой, но замок сработал и здесь.. Там, внутри, в смешной паутинке из фонариков, сплетённой трудяжкой - садовым крестовиком, моталась непроглядная туша обозлённого чудовища. Будто оживший идол Арахн топтал сетку из огоньков, а маленькие крестовики взывали: "Помилуй нас, великий Пустынник, Сын Солнца!". Луна стенала и выла, будучи опасной приманкой. Ещё живым костерком, загоревшимся, скорее всего, от своих же свечек. Венера визжала, как полоумная, выхватывая телефоном плесень по всем углам. Уран стал ещё выше, оказавшись под потолком... Фонарики ползали, прыгали, гасли, ломая геометрию великого природного узора. Держа трясущегося Карлика, я перезапустила ноги и добралась до помещения позади зала. Будка "звукачей" и киномехаников, обычно со своим выходом наружу для подвоза техники.. Есть пока открытая пустая комната. С подсказками, как в квесте. На единственном табурете - кругляш изоленты и нормальный нож. Выбираемся с собакой, примотанной ко мне для прочности под курткой изолентой, на улицу. Нептун стоит, широко расставив ноги, смотрит на нас. Кавардак в зале слышно здесь отлично.. Пру на него с воплем: - Отойди, не ломай систему! Я же Земля, я сама разберусь со своими проблемами! - Ты не Земля, тля ты паршивая, - спокойно и отчётливо произносит он, не двигая, кажется, даже губами. - Земля стоит на карауле. Ты - запаска для расхода, слюнявый кокон ему на полдник. Солнце должно было разобраться с тобой само, но на него полагаться - как на прогноз погоды... - Я всех вызвала! - Причём час назад, да? - он разговаривает без эмоций. - Сюда никто не приезжает, я объясняю, что вызов ложный. Здесь же никого нет. Я подхожу совсем близко: - Давай договариваться. И бью его ножом в шею. Неоднократно. И не только туда. - Ну какая из меня Земля.. Я - Звезда Смерти. Никого не зову - все сами приходят. Тоска с этими сектантами! Секстантами... Как с тусклым созвездием Секстант на экваторе. Как с музейным прибором - секстантом - средневековых астрономов. Все эти отрешённые воображалы меньше опечатки на карте звёздного неба, но маниакально играющие в большой Парад Планет. Чистильщики вселенных, умножающие грязь. А волосы в луже были жёлтые-жёлтые, как медовая бахрома с абажура. Скальп Солнца золотого, нашедшего меня первым. #ужасы #сюрреализм #рассказы *** Цитата из стихотворения Анны Ахматовой.

Семейка Факеровых Пришла на семейный ужин к парню - на смотрины. Дом чёрно-белый: все нежилые помещения белые, а комнаты чёрные... Сидим в гостиной (я понимаю, что я "колхоз"), такая темень от черноты! Шторки на окнах, уж не знаю из чего, но похожи чем по покойнику зеркала завешивают. А они ещё после ужина люстры повыключали, экономят, наверное. "Вечер при свечах" называется... Сижу, словно крот, слухом только спасаюсь. Выходила в снежно-белую кухню с мамашкой его - об дверь ка-ак далась, из тьмы-то на свет вышедши. Вот так сидели маятно, когда о чём говорить и не поймёшь. Ну не была я замужем до своих лет! А по их реакции не угадаю, то ли я долбанько такое, то ли из тюрьмы вышла, то ли у меня пятеро детей спрятаны. В палатке затаились где-нибудь, мы же с сыночком их драгоценным в походе встретились. Так и держу их до загсов, от лакомых женишков подальше.. Попросилась в ванную, и говорю своему, смирному очень при мамке-то: проводи меня, Славик, боюсь шока светового. А они все тут как засуетились! Даже безмолвный отец чего-то пропищал отрицательное. Пошла одна, вышла к кухне, как к маяку. От неё справа вроде дверь. Ручку поворачиваю сто раз, всё без успеха - так её изнутри держат! Точно, и дышат там громко, за дверью.. Я к выходу и подалась, от этого бреда подальше. Выключатель щёлкнула в коридорчике, как к холлу идти, - а в нём по всем стенкам зеркала квадратные. И в зеркалах-то ничего, только чёрные шторки колышутся, которых тут нет. А я есть, иду, но меня не видно, будто на отражения ветерок дует... Промозглый такой. Как ушла без до свиданий, так и с концами вся наша со Славиком история. Ни звонка, ни сообщения от него. Год меня вёл к родне Факелов Ярослав. А к чему по правде вёл этот "Факеров" - вопрос вопросов, но струсила я в тех гостях до того, что меня таксист к брату отвёз. Боялась к себе идти. #знакомство #страшныеистории #черныйюмор

Маяк адмирала Климова Белый сгусток на экране, похожий на дырку от пальца в комке манной каши, завис на долю секунды. Потом широко разъехался, будто послал всех по самой короткой дороге, и пропал. В тряском кадре мелькнула стена, чёрная от сажи. На ней угадывались оплавленные буквы "Маяк адмирала Климова". (Приписка "нь" в слове "маяк" - маНЬяк - выделялась и сейчас, из-за светящейся краски). Дальше вихрь сменяющихся картинок: носы ботинок, наколенники, бордовые штаны... Завалившийся горелый потолок с синефильским планом отражений покоцанной луны в верхних лопнутых стёклах на галерее маяка.. После появилась какая-то трещина, уже, видимо, в гнилых полах, - и полная темнота. Снимавший видео оператор хлопнулся в обморок.. В эфире он сделал это под стрёмный, типа "тревожный", фоновый звук. (Трек от нейросетки быстренько наложили перед показом, чтобы не запикивать от мата крохотный ролик.) Включилась студия, трансляция региональной новостной передачи продолжилась. Молоденькая ведущая открыла идеально прокрашенный рот, готовясь прокомментировать видео о призраках от заезжих блогеров, взорвавшее Интернет. (Это убожество пошло в эфир из-за полного безрыбья в блоке местных новостей.) Мелькнула глазами по телесуфлёру для подстраховки.. Но вдруг утупилась в бегущую строку. А затем внезапно для всех и себя самой объявила, вперясь в экран круглыми ненормальными глазами: - Внимание, уважаемые островитяне! У нас возникла чрезвычайная ситуация. Территория острова прекращает всю гражданскую деятельность и переходит под контроль Спецкомитета по ЧС, возглавляемого адмиралом Климовым. В текущий момент объявляется срочная эвакуация населения! Повторяем: срочная эвакуация!! К острову с экстремальной скоростью приближается угроза первого класса. Все дороги на выезд закрыты. Всем жителям в течение получаса необходимо собраться на вершине Климова, у маяка. Проявите сознательность и не игнорируйте это объявление! Передайте информацию всем знакомым, окажите помощь нуждающимся женщинам, детям и ветеранам. После третьего повтора этого текста все средства связи на острове, кроме коротковолновых радиоприёмников, будут отключены. Ведущая прочитала объявление ещё дважды, после чего затух не только телетекст, но и она сама. На третьем повторе у неё побежала слюна, а на последних словах девушка принялась шлёпать губами, как бы надувая пузыри, уже не способная нормально дышать.. Но никто не спешил оказать ей помощь. Тем более, что студия вырубилась: пропала сеть и все сигналы в аппаратной, а следом и электричество. Два резервных генератора на карман поделили местные старожилы, режиссёр с редактором, и свалили с техникой. Остальные немногочисленные сотрудники смылись вроде с пустыми руками, зато как можно скорей. В здании стало темно и тихо. Но ненадолго. Под гудение главного монитора в маленьком студийном боксе светало. Как в одиноком подземном бункере после конца времён, а не в бывшем магазине "Радиодетали", занятом теперь телерадиокомпанией. Ведущая приходила в себя, поднимая ушибленную об стол голову и проверяя лицо по частям нечуткими ещё руками. Не понимая пока, почему выключены лампы, идёт ли трансляция программы и где все... Последним, что она помнила, были зацикленные срочные строчки с местной информацией и отключившееся "ухо" связи с выпускающими. Центральное "стекло", показывающее новостной эфир в реальном времени, разгоралось медленно, как в старом кинескопном телевизоре. Белое ноздреватое пятно в середине экрана постепенно превращалось в чистую, как первый снег, адмиральскую фуражку. Шикарную, с околышем, кантом и двуглавым гербом - всё тиснёное золотом. Пачкало замечательную фуражку лишь налобное отверстие от пули, чернёное порохом по круглому ободку. Под ним расползалось лицо адмирала Климова, то самое - будто чеканка с монеты - известное тут каждому. Только лицо это сейчас безумно ухмылялось, скашиваясь на один бок, словно под тканями защемило нервы, и обнажая часть крепких зубов под вздёрнутой губой. Вся проявившаяся на мониторе справная фигура адмирала в белоснежно-золотистом кителе отступала. Видимо, впервые в его жизни.. Обратный ход был настолько не знаком Климову, что он руками старался грести вперёд, вопреки смертельному ранению. Но падать пришлось. Шаг-полтора - и морской офицер в этом фатальном каламбуре превратился в сбитого лётчика... Упав в расщелину за своей спиной, на невысокие острые горки, скатившись в осыпи камней. И вдруг в наклонённом ракурсе, в максимальном приближении объектива, раздался плотный, вполне различимый звук (не покрывший, правда, до конца жужжания кинокамеры). Но очень похожий на слышимый внизу плеск воды. Вслед за канувшим адмиралом на экране появилась толстая мужская рука в кожаной перчатке без пальцев и с широким запястьем, прикрытым драпом пальто. Она отбросила пистолет в жухлую траву и швыркнула голубым пламенем бензиновой зажигалки в стальном футляре. В траве далеко, с потрескиваниями, засверкало - бикфордов шнур, как огромный фитиль, вёл с обрыва до самого маяка... Для усохшего городка на отшибе степного края размашистый Климов и при жизни был кем-то нездешним. Потусторонним явлением или анти-супергероем. С его чином, связями, маяками, фантазиями.. Но стал здешним. Как проклятием, так и возможностью. Конечно, его тут не любили, но навынос историю адмирала активно монетизировали, подобно "блюду от шефа" в фирменном ресторане. При этом на смерти реального Климова внимания почему-то предпочитали не заострять. Просто везде упоминалось, что заслуженный деятель флота одержимо верил, что живёт на острове, окружённом потайной рекой. Когда фашизму объявили смертный бой, он, уже восьмидесятилетний человек, окончательно растерял связь с действительностью. И бросился с обрыва за своим домом в конце июня 1941 года, чтобы доказать - внизу есть вода! Да, ещё досадное примечание.. Перед трагедией Климов пытался сжечь "остров", совместно с узким кругом единомышленников подпалив городок с разных концов. И начал он с собственного дома и любимого детища - маяка, которые одни и выгорели в итоге. "Островитянам" же тогда, согласно сохранившемуся манифесту адмирала, зачитанному им лично по радио, предлагалось спасаться вплавь! Используя "вёсельные лодки, каковые должны иметься при каждом островном хозяйстве"... Люди, конечно, болтали: не столь безумен был Климов. Но воображал себя местным царьком - это верно! Потому и задумал не погубить свой остров, а сжечь его, чтоб не достался никому. Жителей же всех с него убрать, вывезти. Тем невозможным способом, в котором адмирал был истово убеждён... Преданный Родине офицер, Климов имел уверенность - его тихую гавань в начавшейся войне займёт враг, только вот выстоять в окружении ресурса у них нет. Так не сдавать же территорию оккупантам! Жертва вышла напрасной: единственным погибшим в тех событиях, кроме адмирала, оказался взрослый сын Климова. Мужчина, судя по всему, застрял на маяке, в рубке. Выручать его было некому. Подельники Климова из районной интеллигенции были взяты за поджоги и саботажи. Вскоре их всех направили на фронт. На мониторе, где сбились, по-видимому, несколько пикселей, давно завис какой-то белый ободочек. С фуражки ли Климова, нимбом ли каким прояснившимся или ещё чем - непонятно.. Но загадочную документалку экран показал отлично. Её снял, надо полагать, опытный хроникёр. Однако даже время гибели Климова теперь спорно! Жарким июнем 41-го в ландшафте и одежде, хорошо видных в кадре, не пахло. Скорее, демисезоньем, как сейчас. При этом пожары в городе точно были в конце июня: тогда задерживали климовских единомышленников. Видимо, даты поджогов "по сговору группы лиц" были назначены и неизменны. А плеск воды после падения тела - да это ж просто бомба!! Неужели где-то внизу существовала река, которой бредил адмирал?! А маяк, самый славный и известный проект вездесущего Климова?? После отстройки с нуля в нашем веке его сжигали уже трижды. И всегда - неизвестные лица... Только вот призраки шалить на маяке не переставали. И все охотники за привидениями, главное, видят исключительно адмирала. Причём копией с сохранившихся фотографий: без сединки! На кадрах хроники же легко узнаваемый Климов был полностью сед. Наконец: что стряслось сейчас, спустя без года восемьдесят лет с тех событий? Сбой в трансляции и в подаче энергии, дикое предупреждение "островитянам".. Если это лишь пранк, то почему все местные сквозанули так ретиво? И откуда взялась документалка с выстрелом и всем остальным? - У-у, - взвыла ведущая, недавно бросившая репортёрскую работу в центре, "в полях", и переехавшая сюда ради назначения на эфиры. - На сегодня всё.. - Она собралась длинно выругаться, но даже коротко не успела. Ей помешало присутствие в студии лица, пожелавшего себя обнаружить. - Здравствуй, правнучка-Танечка! - сказал собственной персоной адмирал Климов, отсоединяясь от пустоты. Белый, как лунь. С чёлкой на лоб.. Без фуражки и в кителе с чёрными эполетами, похожими на пару дремотных чёрных лебедей. - Выжги здесь всё правдой! Это земля лжецов и предателей. Он положил перед Таней на стол старую брошюру. "Кругосветную опись маяков", переплетённую вручную, шилом и дратвой. Имена авторов на обложке основательно замарались, но одно было обведено красными чернилами.. Адмирал сам раскрыл томик на нужной странице. "Маяк адмирала Климова - ключевой форпост и средство наблюдения и оповещения над участком полноводной реки скрытого течения. Река не имеет определённого и установленного устья. Также не имеет названия. Однако подтверждается впадением в ближайшие степные озёра. В определимых местах протекания приобретает опасную неизмеримую глубину, скрытую в земных разломах и трещинах. Для корабельного судоходства непригодна. Преодолима исключительно на маломестном вёсельном транспорте..." Таня собрала нервы в кулак и как-то вымолвила: - Но ты бы всё равно погиб, показывая им реку.. С такой высоты! - Я знаю, милая. Я и погиб. Зато те, кто надо, узнали про реку. - Жаль твоего сына. - Нет, он - настоящий герой. Передал все сообщения ещё до войны. Весной.. Как нынче вот... Ты приходи иногда к реке. - Я приду. Обязательно. И не раз! Когда дали свет, Тане показалось, что так ярко тут ещё никогда не было. - Ну и, что это значит в итоге? - Раскрасневшийся малый в сильных очках и вязаной жилетке сразу как будто заспорил, запсиховал, хотя все молчали. - Это комикс какой-то! А настолка выходит глупая, пусть "легенда" и прописана оригинально. Я вообще не понимаю смысла играть, например, за Климова... Да и сама интрига нулевая: так была там река или нет? - Подождите, давайте по блокам разберём, - вяленько предложила ведущая в этой фокус-группе, предчувствуя бойню за недешёвый продукт. - Начальный блок "Предупреждение" подводит нас к тому, что история почему-то повторяется. И в игру вводится Таня, второй ключевой персонаж. Что нам известно о Тане по её карточке? - Я сейчас прочитаю. - Девушка с бейджем "Лика, квизы" взяла карточку с деловой красоткой. - Так.. "Молодая карьеристка из хорошей семьи. Знает свои корни и ценит их, часто навещает бабушек и дедушек." Ага, значит она точно не родственница Климова! Получается, играть за неё надо только с позиций прорыва в карьере? - Да-да, вся эта история для неё - будущее успешное шоу. - Ведущая чуть вошла в азарт и активно закивала. - Вот, оцените сразу и карточку с брошюрой. Малый в очках выхватил нужный квадратик: - Красным среди авторов обведено одно имя: Климов А.Н., адмирал русского флота. Парнишка в стильной футболке-поло сказал только: - О-ля-ля! - А потом вдруг присвистнул и выдал скороговорку из накрывших мыслей. - По времени выходит, что "сейчас" в игре - это весна двадцатого. Пандемия! Климов опять предупреждает остров и хочет всех спасти. А почему? Ведь в конце, помните, он говорит Тане, что "это земля предателей". Тогда зачем их спасать?.. - Он, наверное, про всю землю вообще, - задумчиво сказала Лика с бейджем про квизы. - Ну и как в это играть?! - завопил очкарик. Ведущая вздохнула и аккуратно посмотрела на так и молчавших остальных участников группы. Они явно ничего не поняли. Не пойдёт продукт в массы. Пока фальстарт. #мистическиеистории #тайна #призрак