Самые вкусные рецепты

Как навсегда избавиться от муравьёв — безопасно и просто

Этот метод подойдёт даже для дома с маленькими детьми — он не токсичен и действительно работает. Муравьи — сладкоежки, и на этом можно сыграть.
Что нужно:
Полстакана варенья (любого)
½ ч. ложки борной кислоты
1 ч. ложка сухих дрожжей
Хорошо перемешайте всё до однородности. Полученную смесь выложите на плоские тарелки или блюдца и разместите в местах скопления муравьёв.
Насекомые с удовольствием полакомятся угощением, но сочетание дрожжей и борной кислоты губительно для них.
Результат: уже через 1–3 недели муравьи исчезнут — без химии, запахов и вреда для здоровья.

Горчичный порошок — натуральная защита для огорода

Если вы предпочитаете экологически чистые методы борьбы с вредителями, обязательно запаситесь горчичным порошком — его запах не выносят многие огородные вредители.
Против слизней:
При первых признаках появления слизней...Читать полностью 

Скандальная свадьба: 60-летний свекор женится на вдове своего сына

— Свекор невестку обесчестил! На старости лет срам-то какой! Тьфу, бесстыжая!
Голос бабы Шуры, дребезжащий и ржавый, как старая пила, перекрывал даже гул лесопилки на окраине Таежного. Старухи на лавке у почты замерли, как стервятники, провожая взглядами спину Полины.
Полина поправила воротник драпового пальто. Снег, мелкий, колючий, сек по лицу, но она не опускала голову. Шаг. Еще шаг. Главное — держать спину ровно. Пусть подавятся своей злобой.
Они не знали, что значит жить в аду. Никто в этом чертовом поселке не хотел замечать ее ада целых двадцать лет.
Полина помнила свой первый день в этом доме. Ей девятнадцать, в руках торт «Сказка», в глазах — глупая надежда на большое женское счастье. Слава тогда казался орлом: широкие плечи, уверенный взгляд, дембельский альбом под мышкой. А его отец, Григорий Ильич, встретил их на пороге сурово. Смерил худенькую Полину взглядом из-под густых бровей, буркнул: «Сквозняком сдует» и ушел колоть дрова.
«Сдувать» Полину начал Слава. Первый раз он ударил ее через полгода после свадьбы. За пересоленный суп. Она помнила вкус собственной крови на губах и звон в ушах. И помнила, как в кухню влетел Григорий Ильич. Огромный, пропахший соляркой и морозом. Он сгреб сына за грудки так, что затрещала рубашка, и впечатал в стену.
— Еще раз тронешь девку, — прохрипел свекор, и в его голосе лязгнул металл, — я тебя своими руками в тайге закопаю. Понял?
Слава тогда струсил. Но пить не бросил. Водка жрала его изнутри год за годом, превращая некогда видного парня в одутловатое, вечно агрессивное животное. Он выносил из дома вещи, пропивал зарплату, орал дурниной по ночам. Полине некуда было идти — детдомовская. Она прятала синяки под водолазками с высоким горлом и училась быть незаметной. Сливаться с обоями. Не дышать.
А Григорий Ильич дышал за нее.
Он молча чинил выбитые пьяным сыном двери. Покупал Полине теплые сапоги, когда Слава пропил ее зарплату. Вечерами, когда упырь засыпал в пьяном угаре на диване, Григорий ставил перед ней кружку горячего чая с чабрецом. Их пальцы иногда случайно соприкасались на горячем фаянсе, и Полина чувствовала, как вздрагивает рука этого большого, сильного мужика.
Он никогда не смотрел на нее сально. В его взгляде была глухая, зажатая в тиски мужская тоска. Тоска человека, который понимает: это жена сына. Чужая. Запретная. Табу. И Полина привыкла к этому молчаливому щиту. Она стирала его рабочие робы, готовила ему обеды на смену, и только рядом с ним чувствовала, что все еще жива.... ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ

Как избавиться от тли на розах: эффективные и щадящие методы

Тля на розах — частая и неприятная проблема. Маленькие зелёные, чёрные или серые насекомые буквально облепляют молодые побеги, бутоны и нижнюю сторону листьев, высасывая сок и тормозя развитие. Появляются деформации, липкий налёт, а следом — муравьи... Читать полностью 

«Не позорься, забудь меня»: как спустя 13 лет Таня отомстила начальнику-соблазнителю

— Слышь, Тань, а мастер-то наш новый всё вокруг тебя круги нарезает. Видела, как он вчера на тебя смотрел, когда ты затирку принимала? — Люська хитро прищурилась и ткнула подругу локтем в бок.
Татьяна, не отрываясь от корыта с раствором, только плечом передернула.
— Ой, перестань, Люсь. Пацан совсем, жизни не видел. Решил, раз баба одна, значит, оголодала, на любого прыгнет. Я ему уже по-хорошему говорила: «Денис, иди к молодым. У меня сыну двенадцать лет и хребет от этой работы через день ломит». А он как об стенку горох. Дожила, мужика отвадить не могу.
— Да ладно тебе, — Люська закинула в рот семечку. — Разница у вас — лет пять, не больше. А парень видный, непьющий. Вдруг это она, судьба-то?
— Судьба… — Таня резко бросила мастерок в ведро. Брызги серого бетона осели на спецовке. — Иди работай, судья. А то сейчас прораба кликну, он тебе быстро язык подрежет.
Люська фыркнула и ушла в соседний бокс, а Таня осталась одна в пустой, пахнущей сыростью будущей школе.
Она ведь тоже когда-то верила в «судьбу». Приехала из деревни в город, кровь с молоком, коса в руку толщиной. Девки ей завидовали, а она всё искала «городского». Чтоб в пиджаке, с часами на кожаном ремешке и пах дорогим одеколоном, а не соляркой.
На последнем курсе училища их отправили на практику. Глава управления, Игорь Николаевич, был именно таким: представительным, вальяжным, с мягким вкрадчивым голосом. Он сразу выделил Таню из стайки испуганных практиканток. Погрозил в шутку пальцем: «Ты, красавица, будешь за старшую. С тебя и спрошу, если стены будут кривые».
Спрашивал он долго. По вечерам, в пустых бытовках, пахнущих канифолью и пылью. Таня, дура деревенская, в рот ему заглядывала. Думала — любовь, думала — замуж позовет, в городскую квартиру заберет. А когда практика кончилась, Игорь Николаевич просто пожал всем руки и развернулся, чтобы уйти.
Таня тогда за ним кинулась, схватила за локоть в коридоре:
— А как же я? А мы? Когда свадьба-то?
Он остановился, огляделся по сторонам и так сжал ей руку выше локтя, что синяк потом месяц не сходил.
— Какая свадьба, девочка? У меня двое детей и жена — дочь замминистра. Был роман, и хватит. Не хочешь позора — забудь всё сейчас же. Прощай.
И ушел. Не оглянулся.
Потом были слезы на материнском плече в родной деревне. Мать тогда только вздохнула: «Рожай. Справимся. Бабка твоя в войну троих подняла, когда похоронку получила, и мы не пропадем. Лишь бы здоровый был».
Так и появился Пашка.
Сейчас сыну уже двенадцать. Таня давно вернулась в город, вкалывает на стройках, на лето отправляет Пашку к бабушке. Мать сдает — годы на ферме даром не проходят, ноги гудят, спина не разгибается. Таня и сама каждый отпуск проводит на грядках, кверху воронкой. Зато овощи свои, и копейка в кармане целее.
Денис появился на их участке полгода назад. Мастер, молодой, серьезный. Все разведенки в бригаде тут же перья распустили, а Таня даже глаз не поднимала. Куда ей?
Он начал с шоколадок. Принесет к чаю, положит на подоконник. Таня смеялась:
— Денис, ты чего? Жениться придется, если так заигрывать будешь.
А он посмотрел ей прямо в глаза, не моргая:
— А я, может, и женюсь.
У Тани тогда аж дар речи пропал. Шоколадка в горле застряла.
— Ты что, шуток не понимаешь?
— Не понимаю, — отрезал он.
После смены он подкараулил её у ворот:
— Татьяна, пойдем в кино?
— Ты опять? — она аж простонала от досады. — Вон, Машка со второго этажа по тебе сохнет, молодая, звонкая. Чего тебе от меня-то надо?
Денис дернул плечом:
— Просто вы мне нравитесь. И намерения у меня серьезные.
Таню вдруг такое зло взяло. «Серьезные», значит? Ну, сейчас я тебе устрою проверку на вшивость.
— А знаешь что, герой? Поехали завтра со мной в деревню. К матери, к сыну. Помощь там нужна, забор завалился, картошка не полота. Посмотришь на мою «романтику», а там и решим.... ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ 

Муж врал о задержках зарплаты, пока я ходила в дырявых ботинках. Моя месть была холодной

В тот вечер я поняла, что у нищеты есть вполне конкретный запах. Это запах дешёвых куриных костей, которые я вываривала по три часа, чтобы бульон казался хоть капельку наваристее.
— Вить, порошок на донышке. И масло закончилось, — я стояла в дверях, вытирая руки о поношенное полотенце. — Зайдёшь после смены? Список на холодильнике.
Виктор даже ухом не повёл. Он был занят чем-то архиважным в своём телефоне. Кажется, выбивал бонусы в очередной «ферме».
— Марин, ну ты же знаешь, — он наконец соизволил поднять глаза, и в них была такая привычная, отрепетированная тоска. — На объекте опять затык. Заказчик не закрывает акты, зарплату режут. Я тебе вчера последние полторы тысячи отдал. Растягивай как-нибудь.
«Растягивай». Последние полгода это слово стало моим личным проклятием. Я растягивала всё: тюбик пасты, рулон туалетной бумаги, собственные нервы и те несчастные копейки, что оставались от моей зарплаты лаборанта после оплаты коммуналки.
Я вернулась на кухню. В холодильнике одиноко дрожал на блюдце кусочек маргарина. Я посмотрела на свои руки — кожа стала сухой от постоянной экономии на креме. Вспомнила свои осенние ботинки, которые уже вторую неделю «пили» воду из каждой лужи. Витя обещал починить их ещё в прошлый четверг, но «устал, Марин, не до того».
Вечером, когда муж уже сопел под телевизор, я пошла в прихожую перевесить его куртку — она вечно сползала с крючка. Тяжёлая, пахнет табаком и бетоном. Из внутреннего кармана выпал узкий листок бумаги.
Чек из банкомата. Свежий, сегодняшний. 19:12.
Я развернула его, ожидая увидеть там остаток в пару сотен рублей. Но цифры ударили по глазам, как вспышка дальнего света в темноте.
«Доступный остаток: 428 000 руб. Последнее зачисление: 82 000 руб.»
Я стояла в тёмном коридоре, и мне казалось, что стены медленно сжимаются. Восемьдесят две тысячи. Сегодня. А мне он сунул полторы и сказал «растягивай». Четыреста тысяч заначки, пока я завариваю один чайный пакетик по два раза и хожу с мокрыми ногами.
Это не было просто жадностью. Это было планомерное, тихое предательство. Он смотрел, как я бледнею от усталости, беря дополнительные смены, и спокойно откладывал деньги в свой «личный фонд спасения от жены».
Я аккуратно вложила чек обратно. Руки не дрожали. Наоборот, внутри воцарился такой холод, что я, кажется, даже перестала мёрзнуть.
Утром я не стала жарить яичницу. Я просто ушла на работу на полчаса раньше. На столе оставила записку: «Денег нет. Продуктов тоже. Хорошего дня».
— Марин, ты чего, обед не собрала? — Витя позвонил в полдень. Голос был недовольный. — Я в сумку полез, а там пусто. Пришлось в столовку идти, последние деньги тратить!
— Извини, — ответила я, рассматривая в окно поликлиники прохожих. — Курица кончилась. И крупа. Сама сегодня на пустом кефире сижу. Потерпи, до аванса всего пять дней.
Вечером я вернулась домой налегке. Без привычных пакетов, от которых пальцы становятся синими. Витя сидел на кухне, злой как чёрт.
— Ты издеваешься? В доме шаром покати! Даже хлеба нет!
— Вить, ну я же просила — купи масло и порошок. Ты не купил. У меня в кошельке сорок рублей на проезд. Из чего я тебе ужин рожу?
Он психанул. Хлопнул дверью холодильника так, что зазвенела посуда, и ушёл в комнату. Через полчаса я услышала аромат шаурмы. Он купил её себе в ларьке у дома. Съел в одно лицо, даже не заглянув ко мне.
Следующую неделю мы жили как два призрака в коммунальной квартире. Я плотно обедала в столовой больницы, покупала себе по дороге домой пирожное или пару яблок и съедала их прямо на улице. Домой заходила сытая и спокойная.
Витя зверел. Он доедал остатки старой овсянки, варил пустые макароны, которые нашёл в глубине шкафа. Его хватило на шесть дней.
— Всё, хватит этого цирка! — он швырнул на стол пятитысячную купюру. — На, сходи в магазин. Я у парней занял. Невозможно так жить, я мужик, мне мясо нужно!
Я посмотрела на бумажку. Новенькая, хрустящая.
— Занял? — я подняла на него взгляд. — А отдавать чем будешь, если на заводе «кризис»?
— Отдам как-нибудь! Иди уже, хватит нудить.
Я встала, взяла купюру и медленно порвала её пополам. А потом ещё раз.
— Ты что творишь?! — Витя вскочил, опрокинув стул. — Ты совсем с катушек съехала?! Это последние деньги!
— Это не последние деньги, Витя, — сказала я очень тихо. — Последние — это те, что я тратила на твоё мясо, пока ты копил свои четыреста тысяч. Последние — это когда я в дырявых ботинках ходила, чтобы ты мог втихую восемьдесят косарей на карту кинуть.
Он замер. Лицо стало серым, как штукатурка на его объектах.
— Ты... ты лазила в куртку? — прохрипел он.
— Я нашла правду. И знаешь, что? Твои пять тысяч мне не нужны. Купи на них себе совесть. Хотя, боюсь, не хватит — курс нынче высокий.... читать полностью 

Скандальная свадьба: 60-летний свекор женится на вдове своего сына

— Свекор невестку обесчестил! На старости лет срам-то какой! Тьфу, бесстыжая!
Голос бабы Шуры, дребезжащий и ржавый, как старая пила, перекрывал даже гул лесопилки на окраине Таежного. Старухи на лавке у почты замерли, как стервятники, провожая взглядами спину Полины.
Полина поправила воротник драпового пальто. Снег, мелкий, колючий, сек по лицу, но она не опускала голову. Шаг. Еще шаг. Главное — держать спину ровно. Пусть подавятся своей злобой.
Они не знали, что значит жить в аду. Никто в этом чертовом поселке не хотел замечать ее ада целых двадцать лет.
Полина помнила свой первый день в этом доме. Ей девятнадцать, в руках торт «Сказка», в глазах — глупая надежда на большое женское счастье. Слава тогда казался орлом: широкие плечи, уверенный взгляд, дембельский альбом под мышкой. А его отец, Григорий Ильич, встретил их на пороге сурово. Смерил худенькую Полину взглядом из-под густых бровей, буркнул: «Сквозняком сдует» и ушел колоть дрова.
«Сдувать» Полину начал Слава. Первый раз он ударил ее через полгода после свадьбы. За пересоленный суп. Она помнила вкус собственной крови на губах и звон в ушах. И помнила, как в кухню влетел Григорий Ильич. Огромный, пропахший соляркой и морозом. Он сгреб сына за грудки так, что затрещала рубашка, и впечатал в стену.
— Еще раз тронешь девку, — прохрипел свекор, и в его голосе лязгнул металл, — я тебя своими руками в тайге закопаю. Понял?
Слава тогда струсил. Но пить не бросил. Водка жрала его изнутри год за годом, превращая некогда видного парня в одутловатое, вечно агрессивное животное. Он выносил из дома вещи, пропивал зарплату, орал дурниной по ночам. Полине некуда было идти — детдомовская. Она прятала синяки под водолазками с высоким горлом и училась быть незаметной. Сливаться с обоями. Не дышать.
А Григорий Ильич дышал за нее.
Он молча чинил выбитые пьяным сыном двери. Покупал Полине теплые сапоги, когда Слава пропил ее зарплату. Вечерами, когда упырь засыпал в пьяном угаре на диване, Григорий ставил перед ней кружку горячего чая с чабрецом. Их пальцы иногда случайно соприкасались на горячем фаянсе, и Полина чувствовала, как вздрагивает рука этого большого, сильного мужика.
Он никогда не смотрел на нее сально. В его взгляде была глухая, зажатая в тиски мужская тоска. Тоска человека, который понимает: это жена сына. Чужая. Запретная. Табу. И Полина привыкла к этому молчаливому щиту. Она стирала его рабочие робы, готовила ему обеды на смену, и только рядом с ним чувствовала, что все еще жива.... ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ