Евгений Петрович

Мать в тот вечер не уговаривала меня. Она сразу сказала так, что у меня внутри всё встало дыбом: — В субботу придёт Фёдор. Свататься. Я выронила решето с картошкой. Картофелины раскатились по полу, кот метнулся под лавку, а я так и осталась стоять посреди кухни с грязными руками и открытым ртом. — Кто придёт? — Фёдор Савельев. Из Верхнего конца. — Тот самый? — я даже голос сорвала. — Который с войны без ноги вернулся? Мать отодвинула чашку, посмотрела на меня устало, как смотрят на человека, который не хочет понимать очевидного. — А что, по-твоему, ему теперь — в землю лечь живому? Или ты лучше кого найдёшь? Полдеревни в могиле, половина по госпиталям, а ты нос воротишь. Мне было двадцать. Я ещё верила, что жизнь мне обязана чем-то красивым. Что муж должен быть рослый, плечистый, чтобы брал меня на руки, смеялся громко, пах хлебом и махоркой, а не лекарствами. А этот Фёдор… Я видела его однажды издали. Высокий, тёмный, лицо худое, глаза какие-то слишком взрослые. Подмышками костыли, од