Я ЧИТАЮ

— Валя, проснись. Слышишь? Проснись, говорю. Валентина открыла глаза и сначала не поняла, где находится. По потолку тянулась жёлтая полоса от фонаря, на тумбочке тикали часы. Три часа двадцать. Гена стоял над ней в куртке, и от куртки пахло сырой улицей и ещё чем-то железным, как в лифте. — Ты чего? — прохрипела она. — Что стряслось? — Маме плохо. — Он сел на край кровати, и матрас просел под ним. — Тётя Люба позвонила, соседка её. Скорую вызывали, врач приезжал. Сказал, нужно срочно одно лекарство, а то хуже будет. — Какое лекарство? Какая скорая? Гена, ты вообще где был? Ты же говорил, что к Серёге заскочишь на полчаса. — Да я у Серёги и был. Мне оттуда и позвонили. — Он потёр лоб ладонью и отвёл глаза. — Валь, не время сейчас. Лекарство дорогое, импортное. «Кардиофорт», что ли, называется. В аптеке его нет, надо через человека доставать, и деньги наличными. Утром уже поздно будет. Валентина села. Сердце ударило где-то в горле и стало частить. Нина Аркадьевна, свекровь, шла ей в голо

— Нин, так сколько грузить? Два ящика томатов или три? — Виктор стоял у открытого багажника и придерживал крышку локтем. В руках у него был ящик из реек, ещё влажный, с прилипшим к днищу листом смородины. — Ни одного. — Как это ни одного? — Он опустил ящик на траву. — Нина, суббота же. Лариса ждёт. — Пусть ждёт. — Нина стянула брезентовые рукавицы и хлопнула ими о ладонь. С рукавиц посыпалась сухая земля. — Крышки пусть уберёт в шкаф, раз банки пустые. Или на рынок сходит. Там помидоры на любой вкус, и сорт можно выбрать самой, раз у неё сорт важнее самих помидоров. Виктор переступил с ноги на ногу. Под ботинком хрустнула луковая шелуха, оставшаяся с прошлой недели. Он посмотрел на грядки, где тяжёлые красные плоды клонили к земле подвязанные стебли, потом на жену. Лицо у неё было спокойное, и это встревожило его сильнее всего. Когда Нина кричала, всё заканчивалось быстро, как летний дождь. Когда она говорила тихо, он знал, что решение вызрело давно, как эти томаты под плёнкой. — Ну по

— Ты оглохла? Я спрашиваю, где ужин? Дверь ударилась о стену так, что в кухне звякнула посуда. Гена вошёл не как человек, вернувшийся домой, а как проверяющий, который заранее знает, что найдёт нарушения. Тяжёлые ботинки он снимать не стал. Прошагал по коридору, оставил на светлом полу рыжие комья глины, бросил сумку под вешалку, куртку на тумбочку, а шапка полетела к зеркалу и сползла на пол. Надежда Аркадьевна стояла в дверях кухни с полотенцем в руках и не двигалась. Ей было пятьдесят семь лет, и про мужа она давно знала одну вещь. У него было два голоса. Один для людей, мягкий, с шуточками, с «ну что вы, это пустяки». Другой для неё, обиженный и громкий, как у начальника, которого подвели подчинённые. — Добрый вечер, Гена, — сказала она. — Какой он добрый! — Он наконец нагнулся к шнуркам и засопел. — Три дня на ногах. Три дня, ты понимаешь? Приезжаю, а в квартире темно, как в погребе. Ты чем тут занималась? — Работала. — Работала, — протянул он и скривился. — Рисуешь свои квадратик

— Ославили! Слышите вы меня? На всю ярмарку, при людях, как последнюю воровку! Зоя Николаевна влетела в прихожую, не разувшись, и даже дверь за собой не прикрыла. Вязаный жакет цвета топлёного молока сбился на плечо, на лацкане дрожала брошка в виде стрекозы, та самая, с зелёными камушками, которую она надевала в театр, в поликлинику и на родительские собрания внука. Щёки горели пятнами, платок съехал на затылок. Виктор вышел из комнаты с недочитанной газетой в руке. — Мам, ты чего? Что случилось? — Что случилось! Спроси у жены своей, что случилось! — Зоя Николаевна ткнула пальцем в сторону кухни, откуда как раз показалась Марина с полотенцем в руках. — Вот она знает. Она всё знает, тихоня. — Зоя Николаевна, снимите обувь и присядьте, — ровно сказала Марина. — Вы вся красная. Давление померить? — Не надо мне твоё давление! Я в твоём доме рассиживаться не собираюсь! — В нашем, — тихо поправил Виктор, и сам удивился, что это сказал. Мать посмотрела на него так, будто он ударил её по щеке

— Вы что, не слышите? Я сказала, освободите комнату. Мы не на базаре, чтобы торговаться. Голос Тамары Петровны разнёсся по всей квартире. Нина как раз вела длинную линию по линейке, на последнем листе чертежа. Рука дрогнула, и линия поехала вбок. Она положила карандаш. Осторожно, чтобы не стукнуть. Сняла очки, потёрла переносицу и пошла в прихожую. Входная дверь стояла нараспашку. На коврике громоздились две сумки и чемодан на колёсиках, сверху лежала подушка в цветастой наволочке. Из спальни доносился хлопок дверец шкафа, потом другой, потом скрип выдвигаемого ящика. — Простите, — сказала Нина с порога спальни. — Я не слышала звонка. — А мы не звонили, — свекровь даже не обернулась. — У нас ключ есть. Игорь дал. Мать к сыну в дом звонить не обязана. Тамара Петровна стояла посреди комнаты в пальто и тёмном берете, прямая, будто проглотила линейку. Ей было семьдесят, но держалась она так, что рядом хотелось вытянуться по стойке смирно. В руке у неё был чёрный зонт, и она постукивала им

— Ключи давай от бани. Люди завтра с вещами приедут, а мне их селить некуда. Тамара стояла у калитки, не заходя на участок, и вертела в пальцах брелок сигнализации. Брелок был с розовым помпоном, пушистым, девчоночьим, и Галине именно он бросился в глаза. Машина, белая, с блестящими дисками, торчала за забором поперёк проезда, и сосед Михалыч на тракторе уже дважды посигналил. Галина подвязывала помидоры. Она разогнулась не сразу, потому что спина в пятьдесят восемь лет слушается с опозданием, и вытерла ладони о фартук. — Здравствуй, Тамара. Сколько лет, сколько зим. Зашла бы сначала, чаю выпила, а потом уже про баню. — Некогда мне чаи гонять. — Тамара пикнула брелком, хотя машина и так была заперта, и фара послушно моргнула. — Коля где? Я ему звонила, он сказал, что с тобой решать. Вот я и пришла решать. Ключи. — Зачем тебе баня, объясни толком. Ты же в Воронеже живёшь, сюда полдня добираться. — Бригада у меня, трое мужчин. Подрядилась отделывать коттеджи в посёлке за лесом, а им жить

— Она тут уже целый час сидит, — шёпотом сказал Артём. — Эклеры принесла. И села на твоё место. Вера стояла в прихожей и не разувалась. Сумка оттягивала плечо, ноги после двенадцати часов гудели, будто она всю смену ходила по железу. А она сидела. Сидела перед тремя мониторами и говорила в гарнитуру, пока голос не становился сухим, как старая бумага. — Как она вошла? — Ключом. Сказала, у неё папин остался. — Понятно. — Мам, у неё сумка. Большая, в клетку. Как будто насовсем приехала. — Артём. Иди к себе. — Я уроки сделал. — Тогда просто иди. Он ушёл, но дверь своей комнаты прикрыл не до конца. Вера заметила и ничего не сказала. Четырнадцать лет. Пусть слышит сам, чем потом собирает по обрывкам. Она повесила куртку на крючок. Рука на секунду замерла в воздухе, и Вера её опустила. Батарея в прихожей была холодная. Отопление в доме обещали дать ещё на прошлой неделе, но на дворе стоял октябрь, и коммунальщики, как всегда, тянули до последнего. По вечерам в квартире жил тот особенный холод

— Нина, открой. Мы же не чужие люди. — Были не чужие, Игорь. Теперь чужие. — Ты хоть цепочку сними! Что ты со мной через щель разговариваешь, как с проверяющим из жилконторы? — Потому что мне так спокойнее. Говори, что надо, я слушаю. — Не на лестнице же говорить. Тут соседи ходят. — Соседи у меня хорошие. Пусть слушают, мне скрывать нечего. — Нина, ты родную мать на площадке держишь? Ей семьдесят восемь лет! У неё давление! — это уже вступила Валентина Степановна, и голос у неё был такой, будто она не в гости пришла, а встречает на вокзале опоздавший поезд. — Давление у вас всегда, Валентина Степановна, как только речь заходит о моих квартирных делах. Здравствуйте. Проходите, раз пришли. Только ноги вытирайте, пол у меня недавно мытый. Цепочка звякнула и повисла. Нина отступила от двери на два шага, скрестила руки на груди и подумала, что вот и всё, дождалась. Три месяца ждала, каждый вечер прислушивалась к лифту, и вот они пришли оба, с пакетами, при полном параде, как на смотрины. О

— Серёженька, сыночек, деньги упали! Все до копеечки! Я уже и стеклопакеты заказала, мастер завтра приедет замерять! Голос Валентины Петровны разливался по комнате так громко, что телефон на столе дребезжал. Людмила стояла у окна с полотенцем на плече. Она только что вернулась с моря, и кожа ещё хранила солёную стянутость. Она замерла, не донеся руку до волос. — Мам, подожди, — быстро заговорил Сергей и схватил телефон, но кнопку громкости нашёл не сразу. — Мам, я сейчас занят, давай потом. — Какое потом, Серёжа! Три окна, и каждое с двойной камерой! Мне сказали, зимой дышать можно будет, как в больнице, ни одной щёлочки. Я так счастлива, ты не представляешь! Тридцать шесть тысяч, подумать только. Мой мальчик, мой кормилец. — Мам, я рад. Всё, целую. Потом позвоню. Он нажал отбой и остался сидеть на краю кровати с телефоном в руке. Спина у него сразу стала виноватой, ссутулилась по-мальчишески, хотя ему было пятьдесят восемь, и в волосах давно поселилась седина. Людмила не двигалась. В

— Елена Сергеевна, вы только не волнуйтесь, но у нас в подсобке мешки. Пять штук. И пахнет от них так, будто там разлили полфабрики. — Какие мешки, Ирочка? Я вчера сама закрывала отдел. Там стояли только коробки с наволочками. — Вот и я о том же. Замок целый, сигнализация молчала. Я пришла, открыла, а они лежат горкой, будто всегда тут были. Приезжайте скорее, я стою и не знаю, можно их трогать или нет. Елена посмотрела на часы над плитой. Без десяти девять. Чайник ещё не закипел, а в голове уже стало тесно, как в переполненном автобусе в час пик. — Ничего не трогай, — сказала она. — Дверь в подсобку прикрой и никого туда не пускай. Я буду через двадцать минут. Она положила телефон на стол рядом с недопитой чашкой и постояла, глядя на скатерть с вышитыми васильками. Скатерть была её собственная, льняная, из самой первой партии, которую она привезла из Костромы в багажнике чужой машины. Тогда ей было сорок восемь, она считала каждую копейку и просыпалась по ночам от одной мысли, что не