Я ЧИТАЮ

— Это что за колбаса? Ты её на просвет резала? Я что, птица, чтобы такое клевать? Валентина Петровна стояла в дверях кухни в байковом халате и держала тарелку двумя пальцами, будто чужую вещь. — Тоньше не получается, Валентина Петровна. Колбаса мягкая. — Мягкая! Раньше колбаса была колбасой. А теперь всё мягкое, и руки у некоторых тоже мягкие. Режь заново. Людмила взяла тарелку. На часах было двадцать минут шестого. Будильник зазвонил в пять, как всегда, и она выключила его, пока не проснулась Настя. За полтора года она научилась вставать так, чтобы не скрипнула кровать, и ходить по коридору вдоль стены, где половицы молчат. Остальные скрипели, особенно третья от кухни. Эту она перешагивала. Каша на плите уже пыхтела. Для Виктора овсяная на молоке, для свекрови манная без единого комочка, а то желудок, для Насти что останется и хлеб с сыром. Себе Людмила никогда не варила отдельно. Съест бутерброд в автобусе, если успеет. — И чай не этот, — сказала Валентина Петровна. — Этот пахнет вен

— Ирочка, ну сколько можно тянуть? Оксане сегодня уколы, а ты всё считаешь копейки. Ты же понимаешь, речь о здоровье живого человека. Валентина Григорьевна сидела на кухонном стуле в пальто, не расстегнув даже верхней пуговицы. Так она сидела всегда. Приходила будто на минутку, а оставалась на час, и каждая минута этого часа стоила Ирине денег. — Валентина Григорьевна, я только с работы. Дайте хоть чаю выпить. — Чай подождёт, а Оксана ждать не может. Врач сказал, без капельниц нельзя. Ты знаешь, сколько они стоят? — Знаю. Я в аптеке двадцать шесть лет работаю. — Вот и хорошо, что знаешь. Значит, понимаешь, что дёшево такое не бывает. Ирина поставила чайник на плиту. Внутри всё сжалось, как сжималось всегда от этого ровного, заботливого голоса, в котором не было ни одной щёлки. Она знала этот тон наизусть. С него начиналось каждое первое число и каждое пятнадцатое, будто у свекрови в голове стоял календарь, и в нём красным были отмечены дни, когда у невестки появлялись деньги. Она стоял

— Тёть Вер, ты чего без звонка? — Артём стоял посреди комнаты с лопаткой в руке и совсем не смущался. Вера молчала. Она замерла на пороге и дышала ртом. В студии пахло жареной рыбой, луком и ещё чем то кислым, застоявшимся, как в раздевалке. На плите шипела сковорода. Масло брызгало на светлый фартук, который она выбирала три недели, по каталогу, с мелким серым рисунком. — Я спросила, что вы тут делаете, — повторила она ровно. — Живём, — пожал плечами Артём. — А что, нельзя? На её диване лежали чужие куртки, три штуки, одна прямо на подушках. На полу темнели следы от кроссовок. Грязь налипла полосами, от двери до самого окна. В углу стояли две огромные сумки и коробка с надписью «Хрупкое». Обои возле розетки были содраны длинной лентой. Видно, кто то тянул удлинитель и дёрнул не глядя. Из ванной вышла девушка в Верином халате. Халат был нежно голубой, махровый, с вышитой буквой «В» на кармане. Девушка вытирала волосы Вериным полотенцем. — Здравствуйте, — тихо сказала она и сразу опусти

— Игорь, у меня подошва отваливается. Я вчера в луже постояла, так носок до вечера сырой был. — Потерпи до весны. — До какой весны? Она уже третья на подходе. Игорь не ответил. Он сидел за кухонным столом в растянутой майке и разглаживал ладонью серый конверт, словно проверял, что деньги лежат ровно, углом к углу. Тамара стояла у плиты с ложкой в руке. В кастрюле доходила гречка, сваренная на воде, без масла. Масло в этом месяце считалось лишним. — Ты слышал, что я сказала? — Слышал. Мать утром звонила. Проценты опять набежали. Какие ботинки, Тома? Ты о чём вообще? — Обычные ботинки. Не сапоги с мехом прошу. Мне на работу в чём-то ходить надо. — Заклей. В гараже клей есть, «Момент». Я принесу. — Я уже клеила. Два раза. Они снова расходятся. — Значит, клей плохой. Он сказал это спокойно, даже ласково, и убрал конверт во внутренний карман куртки, висевшей на спинке стула. Тамара смотрела на куртку. Сегодня утром она пересчитывала у окна свои деньги на неделю, мелочью, по двести рублей на

— Горячее где? Я второй раз спрашиваю. Тимур стукнул кулаком по скатерти. Рюмки звякнули, в салатнице качнулась ложка. Гости замолчали с вилками в руках. — Сейчас, Тима. Утка ещё доходит, — ответила Алина из кухни. — Доходит она. Люди сидят, а у неё доходит. Ты что, при гостях меня позорить решила? — Это не позор. Это утка. Ей нужно ещё десять минут. — Слышали? Десять минут. Я в своём доме должен десять минут ждать, пока мне разрешат поесть. Он обвёл взглядом стол. Геннадий, давний приятель, неловко улыбнулся и потянулся за хлебом. Его жена Люба внимательно рассматривала узор на тарелке, будто видела его впервые. Руслан, младший брат, развалился на стуле и ковырял зубочисткой в зубах. — Тимыч прав, — лениво сказал он. — Хозяин за столом. Надо бы уважать. — Вот. Брат дело говорит, — Тимур довольно кивнул. — Алин, ну давай уже. Не позорь меня. Алина вошла в комнату с большим блюдом. Утка блестела золотой корочкой, пахло яблоками и чабрецом. Она поставила блюдо перед мужем, аккуратно, что

— Галь, ну займи ещё. Последний раз, честное слово. — Ты и в марте так говорила, Рая. И в мае. — Так то в марте! Тогда было одно, а теперь другое. Банк мне звонит каждое утро. В семь, как на работу. У меня телефон уже от их голоса дрожит. — А ты не бери трубку. — Умная нашлась. Я не беру, так они Артёмке названивают. Парню двадцать четыре, ему жить надо. Галина Петровна сидела на корточках на краю мостков и смотрела на поплавок. Красный, с белой головкой, он стоял в воде ровно, как свечка. Было без десяти пять. Над рекой висел туман, густой и молочный. Пахло мокрой травой, тиной и дымом из чьей-то далёкой трубы. Всю ночь била гроза, лило до самого рассвета, и теперь с ивовых веток капало за шиворот. Рая стояла рядом. Слишком близко. От неё несло духами, тяжёлыми и сладкими, как залежавшаяся карамель, а поверх них табаком, въевшимся в куртку и в волосы. Этот запах Галина знала двадцать семь лет, с того дня, как Николай привёз её в родительский дом молодой женой. Рая, тогда ещё тонкая и

— Анечка, у Люды Синицыной внучке уже полгода. Ты понимаешь? Полгода! Она мне фотографии прямо в магазине показывала, у кассы, очередь стояла, а я смотрела и чуть не расплакалась. — Мам, ты опять? — Что значит опять? Я просто рассказываю. Мне теперь и рассказывать нельзя? — Ты рассказываешь это каждое воскресенье. Я могла бы записать тебя на диктофон и включать, пока ты режешь салат. — Не язви. Я твоя мать. Анна поставила чашку на стол и посмотрела на часы. Кухня в Подольске пахла укропом и ремонтом, сделанным ещё при прошлом веке. Сорок минут. Почти рекорд. Обычно разговор добирался до внуков минут за пятнадцать, но сегодня Елена Петровна решила разогреться. Спросила про работу, про давление, про то, почему дочь такая бледная, и только потом выкатила главное орудие. — У Зинаиды Павловны двое внуков, и третьего ждут. У Лариски из второго подъезда тоже. А я хожу по двору как белая ворона. Они сидят на лавочке, обсуждают коляски, а я киваю и делаю вид, что у меня срочные дела. Я хочу вну

— Ты слышишь, что я тебе говорю? — Олег стукнул ладонью по столу, и ложка в сахарнице звякнула. — Мать просит один раз в жизни. Один раз! — Слышу, — Марина не подняла головы от тарелки. — Уже в пятый раз слышу. Ответ у меня тот же. — Какой ответ? Ты даже не объяснила. — Я объяснила в прошлое воскресенье. Участок мой. Его оставил мне дед, за три года до нашей свадьбы. Я его никому не отдам. — Никому! — Олег усмехнулся, но вышло криво. — Денис не никто. Денис мой брат. — Денису тридцать четыре года, Олег. — И что? — А то, что в тридцать четыре человек уже сам отвечает за свою жизнь. Олег резко отодвинул стул. Ножки проскрежетали по линолеуму, который Марина мыла каждую субботу, хотя принадлежал он не ей, а хозяйке квартиры, Зинаиде Львовне. Кухня была крошечная, с жёлтыми шкафчиками и холодильником, который гудел, как старый трактор. Марина давно перестала слышать этот гул. Она слышала другое. Как муж стоит посреди чужой кухни, красный, в растянутой домашней футболке, и говорит, что у не

— Значит, так. Вы с Колей переезжаете в старый дом, а мы располагаемся здесь. Мне ваши комнаты подходят. Лариса стояла посреди прихожей в куртке нараспашку и даже не подумала разуться. Следом в дверь боком протискивался Геннадий. Он нёс огромный короб от микроволновки, перевязанный бельевой верёвкой, и из щели под крышкой торчал рукав чьей-то кофты. На крыльце громоздились пакеты, а на самом верху лежал лоток с лаками для ногтей. Аккуратный, в несколько рядов, будто его везли как хрусталь. Вера несла из кухни чайник. Она остановилась и поставила его на тумбочку, потому что рука вдруг показалась чужой. — Здравствуй, Лариса. Сказала ровно, как говорят соседке, которая зашла за солью. — Здравствуй, здравствуй. Ты не стой, помоги Гене, там тяжёлое. — Что тяжёлое? — Вещи мои. Я же говорю, жить будем. Мама в курсе. Из комнаты вышел Николай, вытирая руки о штаны. С утра он перебирал розетки в коридоре, и на лбу у него осталась полоска побелки. Он увидел сестру, короб, пакеты и замер с тряпкой

— Я имею право на половину, Нина. Или продавай дом, или отдавай деньги. Виктор стоял на крыльце и не снимал ботинок. Он смотрел поверх её плеча в коридор, как смотрят на чужой товар, который вот-вот можно будет забрать. На нём была новая куртка цвета мокрого песка, и пахло от него дорогим мылом и городской сытостью. — Здравствуй, Витя, — сказала Нина. — Ботинки всё же сними. Пол я вчера мыла. — Я на минуту. — Минута тоже след оставляет. Он хмыкнул, но подошвы о половик вытер, и то кое-как. Протянул ей конверт, плотный, с синей печатью. — Вот. Иск. Всё как положено. Дом у нас общий, по бумагам половина моя. Участок тоже. Я навёл справки, по нынешним ценам это полтора миллиона, а то и больше. Или платишь, или выставляй на продажу. — Полтора миллиона, — повторила Нина. Конверт она не взяла, и он неловко положил его на тумбочку с обувью. — Два года ты про этот дом не вспоминал. Сам же говорил, что он в овраг съедет. — Говорил. А он стоит. Значит, стоит денег. Нина посмотрела на него долго.