Надежда Гладышева

Фраза «Бог простит» звучит часто – утешительно и вроде бы по-христиански. Ею завершают разговор о грехе, ею успокаивают себя и других, ею иногда заменяют покаяние. Однако именно эта привычность и делает ее опасной. Не потому, что Бог не прощает, а потому, что за этими словами нередко скрывается подмена смысла. В Священном Писании действительно ясно сказано, что Бог милостив и готов прощать кающегося человека (1Ин. 1:9). Но нигде не говорится, что прощение происходит автоматически, без внутреннего изменения, без ответственности и без последствий. Более того, библейская история снова и снова показывает: Бог прощает – но не отменяет реальность содеянного. Один из самых известных примеров – царь Давид. Его грех был очевиден и тяжел: прелюбодеяние и убийство. Когда пророк Нафан обличил его, Давид искренне покаялся, и пророк сказал ему: «Господь снял с тебя грех твой» (2Цар. 12:13). Прощение было даровано. Но дальше следует то, о чем часто забывают: последствия греха остались. Семья Давида

В одном далёком северном селении жил старик. Мудрый, молчаливый, с глазами цвета зимнего неба. Все знали — он не говорил лишнего, но каждое его слово оставляло след, как шаг по свежему снегу. Однажды к нему прибежал внук. Щёки красные, кулаки сжаты, взгляд полон обиды. Он пыхтел: — Меня обидели. Я хочу ответить. Закричать. Побить! Пусть знают, что со мной так нельзя! Старик ничего не сказал. Лишь развёл у костра огонь и подозвал мальчика ближе. Несколько минут они молчали, наблюдая, как языки пламени жадно пожирают сухие поленья. А потом старик заговорил: — Внутри каждого человека живут два волка. Один чёрный, с глазами как угли. Он питается злобой, завистью, гневом. Он рычит, когда тебя задевают, кусает, когда тебе больно. Он хочет быть первым, хочет мести, хочет доказать, что сильнее. Внук слушал, затаив дыхание. Старик продолжал: — А второй волк — белый. У него мягкая шерсть и взгляд, полный света. Он питается добротой, терпением, сочувствием. Он не слабый, нет. Он тоже умеет защища

Когда обида цепляется за душу, как репейник за одежду, человек может прожить с ней годы, иногда – всю жизнь. Она становится частью привычного внутреннего ландшафта: где-то болит, но мы уже не замечаем – просто не идем туда, не прикасаемся. А если и пробуем, боль становится свежей, как в первый раз. Мы молимся, постимся, ходим в храм, но внутри все равно тяжело – потому что там, где должно быть прощение, до сих пор живет память о несправедливости. И именно там, в этой ране, звучат евангельские слова: «если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших» (Мф. 6:15). Так почему же мы не можем простить – даже если знаем, что это нужно? Потому что прощение кажется несправедливым. Нам больно, нас обидели – а теперь, выходит, мы должны еще и отказаться от права на обиду? На гнев? На слезы? Мы не всегда готовы на это. Прощение воспринимается как уступка, как отказ от защиты. Кажется: если я прощу – значит, соглашаюсь с тем, что сделали. А если не прощу – с