Мария Соловей(Зверкова)

— Выметайся, Марина, и не устраивай тут бесплатный цирк для соседей! — голос моего пока еще законного мужа Толика разносился над мартовскими лужами Екатеринбурга с громкостью неисправного рупора на железнодорожной станции. Черный полиэтиленовый мешок с моими демисезонными сапогами приземлился прямо на мокрый асфальт. Толик стоял на крыльце нашего панельного дома, демонстративно распахнув куртку, всем своим видом изображая оскорбленную добродетель, которой неблагодарная жена мешает строить светлое будущее. Соседки на лавочке синхронно повернули головы, словно зрители на теннисном турнире. Я молча смотрела на этот фонтан мужской решительности. Внутри не было ни паники, ни слез, ни желания просить пощады. Только холодный расчет и предвкушение того, как стремительно и оглушительно рухнет его грандиозный план. Наш брак начал давать глубокую трещину примерно месяц назад. Внезапно Толик, который за десять лет совместной жизни ни разу не смог самостоятельно найти в шкафу чистые носки, стал про

*Это самое тяжёлое, что я когда-либо писала. И самое необходимое* ----- Есть вещи, которые носишь внутри всю жизнь. Не рассказываешь никому — ни мужу, ни детям, ни подруге, которой, казалось бы, можно сказать всё. Просто носишь. Как камень в кармане — он там, ты его чувствуешь каждый день, но вытащить не можешь. Или не хочешь. Или боишься, что если вытащишь — всё остальное рассыплется. Я носила этот камень пятьдесят один год. Меня зовут Александра. Мне семьдесят три года. В тысяча девятьсот семьдесят втором году я подписала отказ от новорождённого сына и ушла из роддома без него. В две тысячи тринадцатом году он нашёл меня. Вот и всё — если коротко. Но жизнь не бывает короткой. Жизнь всегда — длинная. И я расскажу её вам — всю, с начала. ----- ## Часть первая: Какой я была в двадцать лет Тысяча девятьсот семьдесят второй год. Мне двадцать лет. Я живу в Ярославле, работаю на заводе — нормировщицей в цехе, это не физический труд, за столом, считаешь нормы выработки. Зарплата в

Шесть дней я говорила себе: не стоит. Зачем позориться, зачем тащиться в суд, зачем ворошить то, что уже решено за меня. На седьмой я открыла последнее письмо – и поняла, что Саша знал. Он всегда знал, что я дойду. *** Семь дней до суда. Воскресенье. Коробку принесла Тамара Ильинична, Сашина соседка по площадке. Позвонила утром, голос запыхавшийся, будто бежала по лестнице. – Нинка, слушай. Оксана вынесла на площадку два мешка и картонную коробку. Мешки дворник забрал, а коробку я перехватила. Тяжёлая, еле дотащила до себя. Там его вещи – книги, пиджак, всякое. Отправила тебе транспортной, заберёшь на складе в Рязани. – Зачем она выбросила? – спросила я. – А ты Оксану не знаешь? – Тамара хмыкнула. – Она на второй день после похорон его полку в коридоре разобрала. Ботинки, куртку, шапку зимнюю – всё в мешок. Я говорю: Оксана, рано, людям потом жалко бывает. А она: мне не бывает. Я забрала коробку в тот же день. Склад был на окраине, за промзоной. Маршрутка довезла до поворота, дальше пе

Полина пришла к лавке в половине шестого и сразу увидела, что дверь распахнута настежь. На прилавке лежал ключ на синей ленте, рядом с ним тетрадь долгов, раскрытая на странице с её фамилией. Утро ещё не разошлось по улице. Полоска света стояла на полу, старый холодильник гудел у стены, а дверной колокольчик тонко звякал от ветра, будто в лавку уже кто-то входил и никак не мог войти до конца. Полина дотронулась до тетради, провела пальцем по строчке и увидела цифру, от которой у неё в горле сразу стало сухо. Триста двадцать семь тысяч. Напротив её имени. Она закрыла тетрадь не с первого раза. Картонная обложка выскальзывала из пальцев. На краю прилавка лежал мамин фартук, синий, в белой мучной пыли, и это было хуже любых слов. Зинаида никогда не оставляла фартук здесь. Никогда. Со двора послышались шаги. Глеб поднялся на крыльцо, коротко кивнул, поставил у стены молочную флягу и посмотрел на Полину так, будто знал больше неё. – Увезли ночью. – Куда? – В район. Давление. Она села прямо

– Лёша, ты серьёзно? Опять не придёшь ночевать? – в голосе Лины дрожали слёзы, хотя она изо всех сил старалась говорить твёрдо. Её пальцы нервно теребили край шёлковой блузки – той самой, которую она специально надела сегодня, предвкушая уютный вечер вдвоём. – И почему опять эти сообщения? Почему нельзя просто позвонить? У нас же были планы на вечер – кино, ужин… Мы же договаривались! В трубке повисла тяжёлая пауза, нарушаемая лишь отдалённым гулом голосов и звонким смехом. Лина представила, как Лёша стоит где‑то в толпе, небрежно прислонившись к барной стойке, и рассеянно смотрит на экран телефона, пока друзья что‑то оживлённо обсуждают рядом. – Лина, я уже всё решил, – голос Лёши звучал отстранённо, почти холодно, а на заднем плане слышался звон бокалов и ритмичный бит электронной музыки. – Мы с ребятами идём в новый бар на набережной. А завтра утром жду от тебя вкусный завтрак и хорошее настроение. Поняла? Лина почувствовала, как внутри всё сжалось от обиды. Она машинально провела р

Алексей встретил её прошлой весной. Антонину, как хорошего мастера-парикмахера порекомендовал ему коллега по работе. Высокая, с немного гортанным «р» и какая-то застенчивая, но искренняя и светлая, она сразу произвела на него приятное впечатление. Он тогда даже не имел в мыслях, что между ними может что-то быть, просто Алексею нравилось приходить к ней раз в месяц и смотреть в зеркало на то, как ловко она приводит в порядок его разросшуюся рыжеватую шевелюру и болтать с ней о разных пустяках. Алексею было очень приятно ощущать у себя в волосах, ее проворные, умелые пальчики, когда она перед стрижкой и после, подолгу мыла ему голову. Он даже не подозревал, что она неспроста так долго втирает в его нестриженные волосы бальзам ополаскиватель. Ей самой нравилось прикасаться к нему. Антонина призналась в этом после начала их отношений. Они были счастливы. Алексей никогда не предполагал, что может быть так хорошо вместе. Антонина не была похожа ни на одну женщину, с которыми он имел отношени