Мария Соловей(Зверкова)

Бисопролол — это рецептурный сердечный препарат, который врачи иногда используют для обрыва физической волны паники. Он не лечит тревогу, но может «отключить» сердцебиение, тремор и одышку, дав человеку возможность взять себя в руки. Тревога и панические атаки — это не только мучительные мысли, но и настоящая физическая буря в теле: сердце колотится, ладони потеют, голова кружится, а дыхание сбивается. Многие в этом состоянии мечтают о «волшебной таблетке», которая мгновенно остановило бы эту бурю. Иногда такой таблеткой в арсенале врача оказывается... лекарство для сердца. Чтобы понять, как сердечный препарат может влиять на панику, нужно разобраться в механизме самого страха. В момент сильной тревоги мозг запускает реакцию «бей или беги». Надпочечники выбрасывают в кровь адреналин и норадреналин — гормоны, которые мгновенно мобилизуют организм. Эти гормоны связываются с особыми бета-адренорецепторами. Именно они дают команду сердцу биться чаще и сильнее, сосудам — сужаться, а дыхател

Наступал вечер. В общаге пахло жареной картошкой, глухой тоской по стипендии и ещё чем‑то непонятным. Серёга‑химик принимал гостей – пятикурсника Кошкина по кличке Декан, и здоровяка Елисея – в своей комнате. Место было выбрано не случайно: соседей Сергея, студентов из Турции, только что перевели в более удобные апартаменты, и два места временно пустовали. Такую возможность упускать было грех. Посуда для пива у всех была разная: хозяин довольствовался мерной стеклянной колбой с делениями, объёмом 500 миллилитров, на которой плавиковой кислотой была вытравлена надпись «H₂SO₄»; Елисею, согласно габаритам, досталась литровая посудина, а Декан предпочитал потреблять пенный напиток прямо из горлышка. Лениво развалившись на стуле, Декан философски заметил: – Вот что я вам скажу, мужики. Настоящий вкус пива раскрывается только в оригинальной посуде. Оно как‑то честнее, что ли. Елисей кивнул. Он уважал мнение собеседника, даже если и был с ним не согласен. Серёга же вдруг вздохнул так, будто и

Он сидел на холодной скамейке в парке, кутаясь в драное пальто. Ноябрьский ветер пробирал до костей, но он уже почти не чувствовал холода – привык. Люди проходили мимо, отводили глаза, кто‑то бросал монетку, кто‑то брезгливо морщился. Он не обижался – давно перестал обижаться на что‑либо. Его звали… А вот этого он не помнил. Ни имени, ни прошлого, ни того, как оказался здесь, на этой скамейке, без денег, без документов, без дома. Память будто стёрли ластиком – остались только обрывки каких‑то образов: море, смех, запах свежескошенной травы. Но чьи это воспоминания – он не знал. Иногда по ночам ему снились яркие сны: он видел большой дом с террасой, слышал голос женщины, зовущей его по имени, но просыпался – и всё исчезало. Однажды к нему подошла девушка. Не бросила монетку, не прошла мимо – присела рядом, протянула термос: – Выпейте горячего чая. И вот сэндвич, он ещё тёплый. Он удивлённо поднял глаза. Лет двадцать пять, веснушки, улыбка такая, что сразу хочется улыбнуться в ответ. – С

Жизнь прожить — не поле перейти. Всякое было. И плохое, и хорошее. Бывало, что и ссорились они со Степаном, но мирились быстро. Степан, хоть и себе на уме, гордый да важный, но отходчивый. И Зину любил. Помогал ей во всём, никакой работы не гнушался и к советам её прислушивался. Вскоре после того, как жить вместе они стали, развелась Зина с Лёшкой, а там и забеременела. Вот тебе и пустая! Вот тебе и порожняя. Видать, не в ней проблема-то была. Начало тут Пока расписываться собирались, разругались в пух и прах. Укорил Степа Зину в том, что вот, кабы не скакала ты по замужам, уже давно бы дети у нас с тобой по дому бегали, да жили бы мы с тобой по другому, без прошлого твоего. Как вспомню, что замужем была за другим, аж тошно делается. Зачем замуж пошла? Подождать меня боялась? Зина за словом в карман не полезла. Сказала Степану – а ты бы кулаками меньше махал на всех подряд, может и дождалась бы. Почем мне знать, когда ты вернешься? Тебя может в тюрьму бы посадили, а я сиди у окошечк