Александр Шилан

Зимой 1237–1238 годов имя Батыя звучало на Руси как приговор. Он сжёг Рязань, взял Владимир, прошёл огнём через десятки городов и так же внезапно ушёл обратно в степь. Несколько лет спустя его конница дошла до Адриатического побережья — и снова повернула назад. Русские летописи, подробно описывавшие разорение, дальше теряли Батыя из виду. Он превращался в безликую силу — «царь ордынский», «поганый», — за которой не угадывался конкретный человек с конкретной судьбой. А между тем этот человек прожил ещё почти пятнадцать лет после нашествия, выстроил одно из крупнейших государств Евразии и умер в своей постели — что для монгольского полководца XIII века было редкостью. Весной 1242 года монгольское войско неожиданно повернуло от стен Оломоуца и двинулось на восток. Европа вздохнула и решила, что её спасло провидение. Современные историки дают более прозаическое объяснение: умер Великий хан Угэдэй, и Батыю требовалось присутствовать — или, по меньшей мере, участвовать — в выборе преемника