Ирина Томских

Вторая чашка

Сегодня с утра у нас дождь. Не ливень, а такой мелкий, терпеливый — будто кто-то наверху сито поставил и сеет воду понемножку. Я заварила чай, достала смородиновое варенье и вдруг поставила на стол две чашки.
Сама не знаю зачем.
Наверное, привычка человеческая иногда живёт дольше самого человека.
И вспомнила я Агафью Михайловну.
У неё тоже на столе всегда стояли две чашки.
Только долго никто не понимал почему.
---
Агафья вставала раньше петухов.
Не потому, что любила раннее утро. Просто к шестидесяти четырём годам организм у неё сам знал: лежать больше нечего.
Проснётся, некоторое время смотрит в потолок, потом тихонько опускает ноги на половик.
Пол под ней сразу скрипнет.
— Знаю, знаю, — ворчала она на него. — Сейчас встану.
Будто пол торопил.
Накинет старую кофту, завяжет платок, пойдёт на кухню.
Первым делом — чайник.
Потом ведро курам.
Потом печку проверить, если дело зимой.
Если летом — дверь на веранду открыть, чтобы духота вышла.
Внуки ещё спят.
Дочь Лида, если ночевала у матери, тоже спит.
Во дворе собака потянется возле будки.
Всё как каждый день.
И только одно движение Агафьи постороннему человеку показалось бы странным.
Она доставала из шкафа две чашки.
Одну — белую, с мелкими синими цветами.
Вторую — коричневую, толстостенную, с маленькой щербинкой на краю.
В белую клала две ложки сахара.
В коричневую — ни одной.
Ставила обе на стол.
Потом садилась возле своей.
И ждала.
Минут через десять в сенях слышались шаги.
Дверь открывалась.
Входил Степан Андреевич.
Высокий когда-то, теперь немного согнувшийся, с седыми волосами, которые всегда торчали на затылке, как сухая трава после ветра.
Он жил через двор.
Не в доме.
В старой летней кухне, которую ещё в молодости сам строил.
Там у него была кровать, маленькая печка, стол, шкаф и радиоприёмник, который ловил только две станции и то когда хотел.
Степан молча снимал кепку.
Садился.
Агафья пододвигала к нему коричневую чашку.
Он пил.
Она — свою.
Иногда за окном куры орали.
Иногда внук в соседней комнате ворочался.
Иногда Агафья говорила:
— Сапоги твои опять возле сарая валяются.
Степан отвечал:
— Не валяются. Стоят.
— Когда носами в разные стороны — это уже валяются.
И всё.
Ни «доброе утро».
Ни «как спалось».
Ни «спасибо».
Допивал чай, ставил чашку на блюдце и уходил.
Так продолжалось почти тридцать лет.
В посёлке давно привыкли.
Новым людям объясняли просто:
— Это Степан Агафьин.
— Муж?
— Муж.
— А чего отдельно живёт?
— Так у них заведено.
И больше никто ничего толком не знал.
Дети знали чуть больше.
Но тоже не всё.
Старший сын Николай однажды, уже сам став отцом двоих детей, спросил:
— Мам, ну сколько можно?
Агафья рубила капусту.
Не остановилась.
— Чего сколько?
— Ну вот это всё.
— Какое?
— Отец через двор живёт. Ты ему чай ставишь. Он тебе крышу кроет. Вместе не живёте. Вы или разведитесь уже, или…
Нож ударил по доске так, что Николай замолчал.
Агафья подняла глаза.
— Тебе прошло?
— Что?
— Вот тебе, значит, прошло. А мне нет.
И снова стала шинковать.
Николай больше не спрашивал.
---
Агафья была женщина такая, что рядом с ней даже вода в кастрюле старалась кипеть вовремя.
Без дела не сидела.
Если гости приходили, пять минут могла спокойно разговаривать. На шестой уже вставала.
— Ты куда?
— Сижу тут с вами, а фасоль не перебрана.
— Да посиди.
— Посидишь с вами — потом ночью работать.
Она всегда кого-нибудь кормила.
Соседского мальчишку.
Почтальонку.
Внучкину подругу.
Даже участкового однажды, когда тот пришёл какую-то бумагу подписывать.
— Садись.
— Мне некогда, Агафья Михайловна.
— А я тебя не жениться зову. Суп ешь.
При этом сама любила говорить:
— Никому я ничего не должна.
Лида смеялась:
— Мам, ты с утра трёх человек накормила.
— И что?
— Ничего. Просто «никому не должна».
— Не должна. Это я сама.
Со Степаном было то же самое.
— Пусть сам себе готовит. Взрослый мужик.
А вечером ставила возле двери летней кухни кастрюльку с тушёной картошкой.
Если Лида замечала:
— Мам, это кому?
— Себе.
— В летнюю кухню?
— Много спрашиваешь.
Зимой Степан ходил в старой брезентовой куртке.
Агафья ворчала:
— Купил бы нормальную. Ходит, как будто его из сарая выгнали.
— Мне эта хорошая, — отвечал Степан.
— Хорошая она была лет двадцать назад.
На следующий день на лавке возле летней кухни появлялся новый тёплый жилет.
Степан никогда не спрашивал откуда.
Просто надевал.
Весной, если у Агафьи возле забора заваливалась жердь, утром она уже стояла как надо.
Если крыша над кладовой начинала течь, Степан молча приносил лестницу.
Если у него ночью начинался кашель, Агафья утром была сердитее обычного.
— Коля, ты отцу сироп занёс?
— Какой сироп?
— Какой-какой. От кашля.
— Мам, он не просил.
— А он тебя когда-нибудь просил?
— Ну…
— Вот и иди.
Степан тоже был человек не сахар.
Молчаливый, упрямый.
Если решил, что табуретку надо чинить сегодня, мог провозиться до темноты, хоть ему сто раз скажи оставить.
Рыбу любил.
В лес ходил.
Лодку держал на пруду.
Мог исчезнуть на полдня, а вернуться с ведром грибов.
Иногда выпивал.
Не часто уже.
Но Агафья сразу замечала.
— От тебя несёт.
— Ничего от меня не несёт.
— Я что, без носа?
— Полстакана выпил.
— С полстакана ты начинаешь врать, со стакана — умнеть.
Степан тогда сердился:
— Сама-то больно умная.
— А я трезвая.
Дети в такие минуты старались уйти.
Потому что два старика могли переругиваться минут десять, потом Степан уходил, а вечером обязательно приносил Агафье ведро мелкой картошки, которую она просила перебрать.
---
Когда они были молодыми, всё было совсем иначе.
Об этом я узнала гораздо позже.
Агафья сама рассказывала.
Не сразу.
Такие вещи люди с порога не говорят.
Они со Степаном поженились, когда ей было двадцать, ему двадцать три.
Жили сперва у его матери.
Потом строились.
Дом поднимали почти своими руками.
Степан после работы таскал брёвна.
Агафья месила глину.
Первого ребёнка родила уже в новом доме, где тогда в двух комнатах ещё полов не было.
— Ничего, — говорила она. — Лишь бы крыша была.
Степан смеялся:
— С тобой можно и без крыши.
Она тогда любила его сильно.
Не тихой любовью.
Если задерживался — выходила на улицу смотреть.
Если заболевал — не спала.
Если приносил зарплату — сначала убирала деньги в жестяную коробку, потом оставляла себе несколько рублей и говорила:
— На. Иди себе рубаху купи.
Степан покупал детям конфеты.
Они жили бедно.
Но весело.
Николай родился.
Через четыре года — Лида.
Потом ещё мальчик, который прожил всего несколько дней.
После этого Агафья долго не могла забеременеть.
Степан тогда очень её жалел.
Только говорить не умел.
Принесёт из леса землянику.
Поставит кружку на стол.
— Ешь.
— Сам ешь.
— Мне не надо.
И уйдёт.
Она знала, что это и есть его любовь.
Только была у Степана беда.
Он пил.
Не каждый день.
Работал он исправно.
Дом держал.
Детей не забывал.
Но если на празднике или после тяжёлой работы кто-нибудь выставлял бутылку, Степан не умел остановиться.
Трезвый — молчит.
Пьяный — будто другого человека выпускал из себя.
Становился обидчивым.
Подозрительным.
Мог начать вспоминать то, чего не было.
Агафья сперва терпела.
Потом ругалась.
Однажды ушла к матери на неделю.
Степан пришёл.
Трезвый.
Стоял у ворот.
— Домой пойдём?
Она пошла.
Он почти год не пил.
Потом снова.
И вот случилась та ночь.
Агафья тогда была беременна.
Никому ещё не говорила, кроме Степана.
Срок маленький.
Она сама боялась радоваться.
Степан пришёл поздно.
Пьяный.
Не сильно.
Но злой.
Из-за чего началась ссора — Агафья потом и сама не могла вспомнить.
Кажется, он где-то услышал, что она днём долго разговаривала с новым заведующим магазина.
Начал спрашивать.
Она ответила резко.
Он ещё что-то сказал.
Она велела ему ложиться спать.
Потом он схватил её за руку.
Сильно.
Она вырвалась.
Он ударил.
Один раз.
Не избивал.
Не гонял по дому.
Один удар.
Но Агафья отшатнулась, ударилась о край стола и упала.
Дальше она помнила плохо.
Боль.
Кровь.
Соседку.
Фельдшера.
И несколько дней, которые будто вырезали из её жизни.
Ребёнка она потеряла.
Степан всё время сидел возле крыльца.
В дом его не пускали.
Когда Агафья вернулась домой, он вошёл вечером.
Стоял возле двери.
Трезвый.
Лицо серое.
— Агаша…
Она подняла руку.
— Не надо.
Он замолчал.
— В доме ты больше жить не будешь.
Степан долго смотрел на неё.
— Куда я пойду?
— Куда хочешь.
Он ушёл в летнюю кухню.
Думал, на неделю.
Потом — на месяц.
Потом — до зимы.
Зима пришла.
Он поставил там печку.
Агафья не позвала.
Так и осталось.
---
Люди тогда, конечно, говорили.
Кто Агафью поддерживал.
Кто говорил:
— Мужик оступился. С кем не бывает.
Кто советовал:
— У вас дети. Одумайся.
Она не спорила.
Просто отвечала:
— Себе такого возьми.
Но совсем выгнать Степана не смогла.
Дом ведь и его.
Дети — его.
Коля тогда уже подростком был.
Лида помладше.
Они бегали к отцу.
Он чинил им велосипеды.
Помогал с уроками плохо, зато мастерил всё что угодно.
Через год Агафья впервые поставила ему утром чай.
Почему — сама не знала.
Степан тогда сильно простудился.
Ночью кашлял.
Утром вошёл в дом за таблетками.
Агафья как раз заваривала чай.
Достала вторую чашку.
— Сядь.
Он сел.
Она положила себе сахар.
Ему нет.
Помнила, что не любит.
Он выпил.
На следующее утро пришёл снова.
Она опять поставила чашку.
С тех пор всё и началось.
---
Так прошли годы.
Дети выросли.
Коля уехал, потом вернулся с женой.
Лида вышла замуж в соседний посёлок.
Появились внуки.
Степан и Агафья состарились.
Но всё равно жили через двор.
И, наверное, так бы дожили до самой смерти, если бы однажды у Степана не появилась Нина Павловна.
Нина приехала к племяннице.
Ей было лет пятьдесят восемь.
Невысокая, спокойная.
Вдова.
Муж у неё умер давно.
Сын жил далеко.
Нина хорошо шила.
Сначала подшивала соседкам занавески, потом стала брать заказы.
Со Степаном познакомилась у магазина.
У неё колесо у тележки отвалилось.
Он починил.
Потом она принесла ему пирог.
Потом ещё что-то.
Люди заметили раньше Агафьи.
Лида однажды сказала:
— Мам…
— Чего?
— Там у отца Нина Павловна часто бывает.
Агафья чистила картошку.
— И?
— Ничего.
— Тогда чего говоришь?
— Просто.
Агафья продолжила чистить.
— Хоть женится.
— Мам…
— Чего мам? Он свободный человек.
— Ну да.
— Я ему кто?
Лида посмотрела на мать.
— Жена вообще-то.
— На бумаге.
— Но…
— Всё. Картошку чисти.
Через несколько дней Нина действительно появилась у Степана в летней кухне.
Не насовсем.
Просто стала приходить.
Однажды принесла занавеску на маленькое окно.
Другой раз — банку варенья.
А потом люди увидели, что она осталась вечером.
Агафья утром встала.
Поставила чайник.
Достала белую чашку.
Потом руку протянула к коричневой.
Остановилась.
Долго стояла.
И убрала руку.
Налила чай только себе.
Степан не пришёл.
На следующий день — тоже.
Через три дня он вошёл.
Сел на привычное место.
Чашки не было.
Агафья мыла миску.
Не обернулась.
— Чай будешь — сам наливай.
Степан посмотрел на стол.
— Ясно.
И ушёл.
Агафья потом весь день была злая.
На кур.
На внука.
На погоду.
На Лиду.
— Ты чего ходишь с кислой мордой?
— А у меня нормальная.
— Нормальная у тебя по праздникам.
К вечеру Лида не выдержала:
— Мам, тебе не всё равно.
Агафья резко повернулась.
— Что?
— Ну не всё равно.
— Мне?
— Тебе.
— Ты за собой следи.
— Мам.
— Всё сказала.
Но ночью Агафья долго не спала.
Из окна её комнаты была видна летняя кухня.
Там горел свет.
И кто-то прошёл возле окна.
Женская тень.
Агафья отвернулась к стене.
Потом снова посмотрела.
— Дура старая, — сказала сама себе.
Только кому — Нине или себе — не уточнила.
---
С Ниной они столкнулись через неделю.
У колодца.
Нина несла ведро.
Агафья — пустую корзину.
Остановились.
— Здравствуйте, Агафья Михайловна.
— Здоровей видали.
Нина покраснела.
— Я вам ничего плохого…
— А я спрашивала?
— Нет.
— Вот и хорошо.
Агафья прошла мимо.
А потом сама себя ругала.
Нина ей ничего не сделала.
Степан тридцать лет жил один.
Что ей надо было?
Чтобы до смерти сидел в своей кухне и смотрел в стену?
Но принять это разумом оказалось проще, чем сердцем.
Через месяц Нина стала бывать реже.
Степан снова начал приходить по утрам.
Агафья чашку не ставила.
Он сам наливал себе чай.
Они молчали.
Однажды Лида спросила:
— А Нина Павловна где?
— А я знаю? — ответил Степан.
Но голос у него был такой, что Лида больше не спросила.
Перелом случился весной.
Агафья пошла к Настасье через соседний двор и увидела Нину в пустой беседке.
Та сидела на скамейке и плакала.
Тихо.
Не всхлипывала.
Просто слёзы текли.
Агафья хотела пройти.
Уже прошла метра два.
Остановилась.
Вернулась.
— Ты чего?
Нина быстро вытерла лицо.
— Ничего.
— У нас все «ничего», когда ревут.
Нина усмехнулась.
Агафья постояла.
— Пошли ко мне.
— Зачем?
— Чай пить.
— Агафья Михайловна…
— Не хочешь — сиди.
Нина встала.
Они пришли домой.
Агафья поставила чайник.
Достала две чашки.
Белую и простую зелёную.
Коричневую не тронула.
— Варенье будешь?
— Буду.
Сели.
Нина долго молчала.
Потом сказала:
— Я уеду.
Агафья посмотрела на неё.
— Чего так?
— Сын зовёт.
— Давно зовёт?
— Давно.
— А теперь поедешь?
Нина кивнула.
Потом помолчала и вдруг сказала:
— Я не думала, что между вами такое.
— Какое?
— Не знаю.
Агафья хмыкнула.
— Вот и я не знаю.
Нина посмотрела на неё.
— Он вас любит.
Агафья лицо сразу сделала жёстким.
— Не говори глупостей.
— Любит.
— Тебе сказал?
— Нет.
— Тогда откуда знаешь?
Нина пожала плечами.
— Когда мужчина живёт с женщиной, он говорит о ней. Даже если молчит.
Агафья ничего не ответила.
Нина продолжила:
— Я ему говорю: переезжай ко мне. А он: «А двор кто зимой чистить будет? А крышу у дома кто посмотрит? А у Агафьи забор опять завалится».
— Ну и дурак.
— Может быть.
— А ты чего плачешь?
Нина улыбнулась через слёзы.
— Потому что тоже дура.
Агафья неожиданно засмеялась.
Коротко.
— Вот это уже ближе к правде.
Они ещё долго сидели.
Нина рассказала про мужа.
Как умер быстро.
Как потом семь лет жила одна.
Как сын звал, но ей казалось, что там она будет лишняя.
Степан ей понравился не потому, что был особенный.
Просто рядом с ним снова почувствовала себя женщиной, а не чьей-то матерью или бабушкой.
Агафья слушала.
Не перебивала.
Под конец сказала:
— Ты на меня зла не держи.
Нина покачала головой.
— А вы на меня?
Агафья подумала.
— Держала.
— А сейчас?
— Не знаю.
И обе почему-то снова засмеялись.
Через две недели Нина уехала.
Не из-за Агафьи.
Сын приехал сам.
Забрал.
Степан проводил.
Вернулся поздно.
Утром вошёл в дом.
На столе стояла коричневая чашка.
Без сахара.
Он сел.
Агафья налила чай.
Ни слова.
Он выпил.
Поставил чашку.
— Спасибо.
Она посмотрела.
За тридцать лет он впервые сказал ей это за утренний чай.
— Иди уже, — буркнула она.
Но чашку потом мыла долго.
---
Степан начал сдавать года через два.
Сначала спина.
Потом сердце.
Потом появился кашель.
Он скрывал.
Агафья слышала.
— Врач был?
— Зачем?
— Затем, что кашляешь.
— Пройдёт.
— У тебя всё проходит, кроме упрямства.
Он ворчал.
Коля возил его в район.
Врачи говорили — возраст, сердце, лёгкие, давление.
Ничего страшного отдельно.
А всё вместе — человек стареет.
Степан стал реже ходить в лес.
Потом перестал рыбачить.
Лодка стояла перевёрнутая возле сарая.
Агафья как-то увидела и сказала Лиде:
— Продать бы.
— Зачем?
— Пропадёт.
— Пусть стоит.
Агафья посмотрела на лодку.
— Пусть.
Степан худел.
Куртка висела.
Внук предлагал:
— Дед, иди в дом.
— Чего я там забыл?
— Теплее.
— У меня тепло.
Агафья слышала.
Не звала.
Но каждый вечер относила еду.
Сама не заходила.
Ставила на табуретку возле двери.
Стучала.
— Еда.
— Слышу.
— Пока горячее.
— Слышу.
— Ты кроме «слышу» ещё слова знаешь?
— Знаю.
— Ну и молчи тогда.
Уходила.
Ночью прислушивалась.
Если кашлял — не спала.
Утром сердилась.
— Лида, ты отцу одеяло принесла?
— Вчера.
— Тонкое.
— Мам, там два одеяла.
— Тонкие оба.
— Ты сама занеси.
Агафья замолкала.
— Я сказала тебе.
Через порог летней кухни она не переступала почти тридцать лет.
---
Однажды Степан попросил Колю:
— Мать позови.
Коля даже переспросил:
— Кого?
— Мать.
— Зачем?
Степан посмотрел.
— Позови.
Коля пришёл в дом.
Агафья чистила морковь.
— Мам, отец тебя зовёт.
— Чего?
— Не сказал.
— Не пойду.
Коля постоял.
— Мам.
— Не пойду.
— Он совсем слабый.
Нож остановился.
— И что?
— Ничего.
Агафья положила морковь.
Вытерла руки.
— Если ерунда, я тебя самого оттуда выгоню.
Дошла до летней кухни.
Остановилась.
Дверь была открыта.
Степан лежал.
Увидел её.
— Заходи.
Она не двигалась.
— Тут не кусаются.
— Знаю.
Переступила порог.
Первый раз за много лет.
Внутри пахло лекарствами, деревом и чем-то старым, мужским.
На стене висела её фотография.
Молодая.
Лет двадцати пяти.
Агафья увидела.
Ничего не сказала.
Степан заметил, куда она смотрит.
— Давно висит.
— Я не спрашивала.
— Сядь.
Она села на стул возле двери.
— Поближе.
— Слышу отсюда.
— Плохо слышишь.
— Это ты тихо говоришь.
Он усмехнулся.
— Всё такая же.
Агафья пересела ближе.
Долго молчали.
Потом Степан сказал:
— Агаша.
Она вздрогнула.
Он давно так её не называл.
— Чего?
— Я тебе жизнь тогда сломал.
Агафья посмотрела в окно.
Во дворе ветер гонял сухие листья.
— Поздно разговоры разговаривать.
— Поздно.
— Тогда зачем?
— Надо.
Она молчала.
Степан продолжил:
— Я всё ждал.
— Чего?
— Что ты забудешь.
Агафья посмотрела на него.
— Такое не забывают.
— Знаю.
— Сейчас знаешь.
— Сейчас.
Он тяжело вдохнул.
— Я ведь думал: год пройдёт. Потом два. Потом дети вырастут. Потом внуки. Всё думал, время само за меня прощения попросит.
Агафья усмехнулась.
Горько.
— Время ничего за человека не делает.
— Понял.
— Долго понимал.
— Дурак был.
Она ничего не ответила.
Он посмотрел на неё.
— Так и не простила?
Агафья открыла рот.
Хотела сказать «нет».
Столько лет ведь именно это знала.
А потом увидела его руки.
Старые.
В пятнах.
Этими руками он когда-то поднял на неё руку.
Этими же руками строил дом.
Делал детям кровати.
Чинил крышу.
Носил воду.
Вытачивал внуку деревянную лошадку.
Она отвернулась.
— Не знаю.
Степан закрыл глаза.
— Хороший ответ.
— Какой есть.
Посидели.
Потом он сказал:
— Агаша.
— Ну?
— Я смерти не боюсь.
— Все так говорят.
— Правда.
— Ну.
— Я один боюсь.
Она посмотрела.
— Чего один?
— Умереть одному.
Агафья долго молчала.
— Дети есть.
— Есть.
— Внуки.
— Есть.
— Тогда чего?
Степан пожал плечом.
— Ночью все дома.
Она поняла.
Не ответила.
Встала.
— Тебе чай принести?
Он улыбнулся.
— Принеси.
На следующее утро Агафья встала как всегда.
Поставила чайник.
Достала белую чашку.
Коричневую.
Насыпала себе сахар.
Ему — нет.
Потом посмотрела на дверь.
Степан не пришёл.
Чайник закипел.
Она налила в обе чашки.
Постояла.
Потом взяла коричневую и пошла через двор.
Лида увидела из окна.
Не окликнула.
Агафья вошла в летнюю кухню.
Степан не спал.
— Чего пришла?
— Чай принесли.
— Кто?
— Почта.
Он засмеялся.
Кашлянул.
Агафья поставила чашку на стол.
— Пей.
— Сядь.
Она села.
И осталась до обеда.
Потом ещё приходила.
Каждое утро.
Иногда вечером.
Они не говорили о прошлом.
Один раз Степан спросил:
— Помнишь, как Колька маленький козу в дом завёл?
Агафья засмеялась.
— Не козу. Козлёнка.
— Один чёрт.
— Он тебе весь матрас изгрыз.
— Твой.
— Наш.
Степан посмотрел на неё.
Она сама услышала это слово.
Замолчала.
Но не поправилась.
Степан прожил ещё три месяца.
Умер ночью.
Но не один.
Агафья сидела возле кровати.
Не держала за руку.
Просто сидела.
Когда дыхание стало редким, он открыл глаза.
— Агаша.
— Здесь.
— Хорошо.
Это было последнее слово.
---
После похорон дом наполнился людьми.
Дети.
Внуки.
Соседи.
Еда.
Чай.
Разговоры.
Кто-то плакал.
Кто-то вспоминал.
Агафья держалась.
На третий день всех выгнала.
— Идите домой. У вас свои дела.
Утром встала рано.
Пол скрипнул.
— Знаю, — сказала она.
Пошла на кухню.
Поставила чайник.
Достала белую чашку.
Потом коричневую.
Поставила на стол.
Насыпала себе сахар.
Во вторую не положила.
Налила чай.
Села.
За окном было тихо.
Летняя кухня стояла напротив.
Дверь закрыта.
Агафья взяла свою чашку.
Потом посмотрела на вторую.
Протянула руку, будто собиралась убрать.
Но не убрала.
Так и сидела.
Перед ней остывал чай.
В двух чашках.
И больше в то утро в доме ничего не происходило.
---
Вот такую историю я вам сегодня вспомнила, мои дорогие.
Есть в жизни чувства, которым трудно название подобрать. Иной раз человек скажет: «Не простила», — а всё равно всю ночь слушает, как тот кашляет за стеной. Скажет: «Мне всё равно», — а помнит, сколько сахара ему нельзя класть в чай.
Судьба, родные мои, не всегда письмо с ясным почерком. Бывает, перечитываешь её много лет и всё равно не знаешь, где там любовь, где обида, где вина, а где привычка жить рядом.
Берегите друг друга.
И дай Бог нам успевать говорить важное не тогда, когда уже поздно, а пока напротив нас ещё стоит вторая чашка.