Валентина Петрова

Грузовик Лёши свернул за берёзовую рощу, мотор стих, и я осталась одна. Тишина ударила так, что я прикрыла глаза. В городе тишины не бывает – там гудит кондиционер, шумит лифт, у соседей работает телевизор. А тут – ветер по траве, где-то далеко речка, и больше ничего. Я стояла посреди двора и не знала, куда идти. Дом за спиной – деревянный, с тёмными наличниками и крыльцом в три ступени. Наш дом. Лёшин. Мой теперь тоже, хотя язык не поворачивался это произнести. Лёша уехал в первый рейс через три дня после переезда. Поцеловал, сказал: «Освоишься». И уехал на две с половиной недели. Я кивнула, потому что не знала, как объяснить, что мне нечего тут осваивать. В городе я работала офис-менеджером. Составляла графики доставок, считала километраж, пила кофе из автомата по три раза в день. А тут – ни графиков, ни кофе, ни автомата. Я зашла в дом. Три комнаты, крашеные полы, на окнах – занавески с васильками, выцветшие до бледно-голубого. Лёшины родители уехали в город два года назад, оставив

НОВЕНЬКАЯ УБОРЩИЦА ТИХО СКАЗАЛА: «ЗАГЛЯНИТЕ В КАБИНЕТ ДИРЕКТОРА…» А КОГДА ТУДА ВОШЛИ — ОБОМЛЕЛИ Вера Павловна пришла в школу в конце октября, когда на улице уже с утра было темно, а к обеду небо всё равно не светлело. Двор был мокрый, клёны почти облетели, и только жёлтые листья прилипали к ступеням, будто не хотели отпускать ни осень, ни эту старую школу с облупленными подоконниками, с вечным запахом мела, мокрой одежды и столовской гречки. В такую пору особенно ясно чувствуется чужая беда. Она не кричит, не размахивает руками — просто стоит в углу, как ведро с тряпкой, и ждёт, пока кто-нибудь заметит. Веру Павловну никто сначала не заметил. Ну пришла и пришла новая уборщица. В их районе люди долго не задерживались: кто на пенсию, кто внуков нянчить, кто здоровье потерял, а кто просто сбежал, потому что школа — это ведь не только дети, звонки и букеты к Первому сентября. Школа — это ещё и чужие характеры, усталые учителя, родительские претензии, сплетни в коридорах, вечная нехватк

— Ты только швабру в руках держать и умеешь! Какой тебе корпоратив? — сказал он, даже не отрывая взгляда от телефона. Он сказал это спокойно. Без злости. Без крика. Даже с ленивой усмешкой. Так говорят не тогда, когда хотят ранить… а когда уверены, что уже можно. И, наверное, именно это было больнее всего. Елена стояла у плиты. Каша тихо булькала, ложка медленно ходила по кругу. Она не обернулась. Не ответила. Только на секунду остановилась — будто внутри что-то споткнулось. — Ты бы лучше раньше пришла, — продолжил он. — Я, между прочим, весь день на работе. Устал. Она кивнула. Хотя он не смотрел. — Я тоже была на работе, — тихо сказала она. Он усмехнулся. — Да ладно тебе… Работа. Полы помыть — это теперь работа? И в этот момент что-то в ней не сломалось. Не разбилось. Не закричало. А наоборот — стало тихо. Очень тихо. Как бывает ночью, когда за окном нет ни машин, ни ветра, ни голосов. Когда слышно только своё дыхание. Она выключила плиту. Аккуратно поставила ложку. Вы