Анатолий и Ольга Гармс

- Мама одна, тетя Зина одна! - вещал Вадим. - И Светка с детьми. Ну куда им деваться в праздник? Вадим говорил это так, как обычно уговаривают капризного ребенка съесть кашу, и я физически ощущала, как внутри меня что-то сжимается в маленький злой кулак. - Вадя, ну мы же договаривались, - ответила я. - Вдвоем, свечи, шампанское, я в новом платье, ты в свитере, который я тебе подарила. Помнишь? Ты сам сказал, что хочешь встретить Новый год только со мной, как раньше. - Раньше было раньше, - он пожал плечами с той особенной небрежностью, которая всегда предшествовала какой-нибудь пакости. - Обстоятельства теперь изменились. Обстоятельства. Боже мой. Обстоятельства - это когда что-то серьезное. Цунами, например, или пожар. А когда его мама просто не хочет проводить праздник с подругами или, упаси господи, одна, это не обстоятельства, это манипуляция чистой воды. Я хотела это сказать, но… промолчала. Потому что устала спорить. Потому что позади были три месяца бесконечных дедлайнов на раб

Ведро грохнулось о землю, вода хлынула по калошам. Женщина в телогрейке стояла у колодца и смотрела на Дашу — молча, с открытым ртом, как смотрят на покойника, который вдруг встал и пришёл. — Я Даша. Ерёмина. Третья. Но это было потом. А началось — с конверта за банкой гречки. Даша узнала имя матери в двадцать четыре года. Нашла его в справке из детдома, написанное шариковой ручкой, с нажимом — будто делопроизводитель хотел, чтобы буквы проступили насквозь. Надежда Павловна Ерёмина. И больше ничего. Ни объяснений, ни причин, ни даже приписки «извини». Даша сложила справку вчетверо, убрала в конверт и поставила конверт за банку с гречкой на кухонной полке. Там он и пролежал почти год. Она вообще не планировала ничего искать. Просто однажды подруга по кондитерскому цеху Лена спросила между делом, пока они раскладывали эклеры по лоткам: — Ты знаешь хоть что-нибудь про своих родителей? — Знаю фамилию. — И всё? — Мне хватает. Лена посмотрела на неё с тем выражением, с каким смотрят на людей

Дверь за ними закрылась, и Оля услышала, как изнутри щёлкнул замок. Она стояла на крыльце с чемоданом в одной руке и Ваниной ладонью в другой. Ваня молчал. Ему было шесть лет, и он уже понимал, что когда мама вот так сжимает губы, говорить не нужно. На улице было начало ноября. Не холодно ещё, но промозгло — тот противный вид погоды, когда и куртка не спасает, и зонт бесполезен, потому что дождь

Максим пришёл с работы позже обычного. Я уже сварила макароны по-флотски — его любимые, с тем самым фаршем из «Магнита», который он всегда просил взять «пожирнее». Стою у плиты, мешаю, а в подъезде слышу шаги. Тяжёлые, знакомые. Только остановились не у нашей двери. Я выглянула в глазок. Максим стоит напротив, у квартиры бабы Зины, которую после её смерти никто не открывал почти год. Достаёт ключи. Новые, ещё блестят. Открывает. Я выскочила босиком в коридор: — Макс, ты чего? Он обернулся, и я сразу увидела: глаза бегают. Как тогда, когда в двухтысячных он проиграл ползарплаты в карты и врал, что премию задержали. — Лен… я это… переезжаю. К Вике. К Виктории Сергеевне. Ну, я рассказывал… с отдела маркетинга. Я вспомнила. Рассказывал. «Красивая баба, Лен, разведёнка, своя трёшка прямо напротив, представляешь, как удобно». Я ещё тогда посмеялась: удобно, говоришь? Мы с тобой двадцать два года в однушке с удобствами на этаже живём, и ничего. — Подожди, — я схватила его за рукав куртки, — т