Здравствуй, грусть!

С бюро она распрощалась быстро: Лора вызвала её в кабинет на следующий день, видимо, Виктор успел что-то шепнуть – что-то осторожное, обтекаемое, как он умел. Лора сидела за столом, прямая как палка, и говорила сухо, не глядя в глаза: – Мы вынуждены с вами расстаться: бюджет пересматривается, ставку сокращают. Вы хороший работник, я дам вам рекомендации, так что пишите заявление по собственному желанию. Начало здесь Оксана могла бы возразить, предъявить справку о беременности – она знала, что её не смогут уволить, если она пойдёт жаловаться в трудовую инспекцию, но унижаться не хотелось. Поэтому она только кивнула, написала заявление и вышла. Собрала свои вещи, не взяв ничего лишнего, только один кусочек бархата глубокого синего цвета, похожего на ночное небо, сунула в карман. Просто так – то ли на память, то ли на удачу. Ничего, работу она себе найдёт, пусть и придётся скрывать беременность. Дома Алиса сидела за старым ноутбуком, который они купили ей ещё в восьмом классе и который те

Оксана репетировала этот разговор всю ночь. Придумывала разные начала – мягкие, осторожные, с намёками, – но всё это было не то. Правда была проста и страшна, как обнажённый нерв, и требовала таких же простых слов. Но язык не слушался: за годы общения с Виктором Оксана привыкла сглаживать острые углы, использовать обтекаемые формулировки, недоговаривать. С Виктором иначе было нельзя – он пугался прямых вопросов, как пугается птица любого движения руки. Начало здесь – Можем завтра встретиться, нужно поговорить, – сказала ему Оксана, решившись набрать его номер. – Что за срочность? – насторожился Виктор. – Нужно серьёзно поговорить. Это не телефонный разговор. – Ладно. Завтра в три, где обычно. Она увидела его в окно ещё до того, как он вошёл. Он шёл через дорогу, подняв воротник пальто, – красивый, седой, чужой. Она вдруг подумала: а что она вообще о нём знает? Что он любит яичницу с жидким желтком, что у него аллергия на тополиный пух и что он боится стоматологов. Вот и всё. Вся её лю

Прошло два месяца, и Оксана иногда ловила себя на том, что улыбается без причины – в метро, в очереди за хлебом, ночью, когда чистила зубы перед сном и видела в зеркале не загнанную продавщицу из салона тканей, а женщину с прямой спиной и новым выражением лица. Выражение это было – достоинство. Оно сидело на ней пока ещё неловко, как хорошо сшитое, но непривычное платье. Начало здесь В бюро её звали Оксаной Сергеевной. Это звучало почти неприлично – за все годы работы она была просто Оксаной, или Ксюшей, или «девушка, покажите вон тот отрез». А здесь – Оксана Сергеевна, помощник дизайнера. Стол у окна, компьютер с большим монитором, папки с образцами тканей, разложенные по цветам. Она прикасалась к бархату и льну, к рогожке и жаккарду, и пальцы её вспоминали то, что глаза знали всегда: фактура – это музыка, только без звука. Лора, хозяйка бюро, оказалась женщиной сухой и точной, как циркуль. Она говорила мало, но по делу, и Оксана быстро поняла: здесь ценят не умение нравиться, а умен

Кофе был растворимый, но Оксана любила его именно таким – с горчинкой и обязательной белой пенкой, которая получалась, если долго и яростно мешать кипяток ложкой. Сначала она просто экономила, покупая дешёвый кофе, а потом уже так к нему привыкла, что и не хотела пить никакой другой. Экономила она из-за Алисы, пытаясь загладить, таким образом, чувство вины, что родила её без отца и не могла обеспечить всем самым лучшим. Деньги копила в конвертах с обязательной подписью на что: «репетитор по химии», «брекеты» и так далее. Сейчас Алиса, её дочь, спала в своей комнате, вытянувшись поперёк кровати, – юное, сильное тело, которому Оксана отдала всё, включая кальций из собственных зубов. Зубы крошились и бесконечно болели, но это стоило того прекрасного будущего, которое Оксана выстроила для дочери по кирпичику. Апогеем этого строительства было бюджетное место в престижном университете. Она отпила кофе, прикрыла глаза. Завтра Алиса уедет в общежитие, и квартира останется ей одной. Впервые

Я уставилась на неё. В зале играла музыка, смеялись гости, а я сидела и хлопала глазами. – Замуж? Ты? – Я. А что, в моём возрасте уже нельзя? – Можно! Конечно, можно! Мам, это же замечательно! А кто он? Тот самый мужчина, с которым ты переписывалась? Когда ты нас познакомишь? Почему ты боялась сказать? Лицо у мамы стало пунцовым. – Потому что он… Лиза, только не делай поспешных выводов. Я знаю, что ты расстроишься, но это всё случайно вышло. Понимаешь, мне кажется, что я люблю его. Нет, не кажется - точно люблю. Он хороший, и я верю, что он изменится: выплатит все долги, разберётся с братом и вообще... – Мам, – медленно сказала я, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна нехорошего предчувствия, – о ком ты говоришь? Мама глубоко вздохнула. Посмотрела мне в глаза. И сказала: – Об Антуане. Мне показалось, что на какое-то мгновение я оглохла. Нет, на самом деле музыка продолжала играть, просто я перестала её слышать. И гости словно исчезли, хотя на самом деле они были здесь, в дв

Аня обновляла страницу личного кабинета уже, наверное, в сотый раз за утро. Уведомлений не было. Как и многие, кто торговал на маркетплейсе, она потеряла на сгоревшем складе почти весь товар и теперь ловила каждое слово в общем чате – там писали, что Wildberries начал выплачивать компенсации. Кому-то уже пришли деньги, но ей пока нет, хотя в чате поддержки успокаивали и обещали, что скоро всё будет. Телефон завибрировал, и сердце подпрыгнуло. Но это была мама. – Анечка, как у тебя дела? – Хорошо, мам. – А как магазин? Я слышала, у многих товар пропал. – Да нормально всё. Обещали компенсацию, я справлюсь. – Ладно. – Мама помолчала. – Ты бы приехала как-нибудь, мне шторы надо постирать. – Приеду, мам. Она положила трубку и посидела, глядя в окно. Перед мамой было неудобно. Та всю жизнь помогала: сначала оплачивала учёбу, потом помогла с квартирой, потом дала денег на бизнес. И вот – снова просить? В сорок лет? Нет уж. «Вся в отца пошла, – любила повторять мама. – Ему на месте не сиделось

Две недели пролетели как одно мгновение. Мы работали день и ночь – я шила, Альбина договаривалась с поставщиками, Лариска настраивала сайт и вела соцсети. И вот настал день официального открытия. Ателье «Феникс» располагалось в светлом помещении на первом этаже. Огромные окна выходили на центральную улицу, и каждый прохожий мог видеть наши платья на манекенах. Три манекена – три платья из первой коллекции: изумрудное, синее и красное. Те самые, которые я нарисовала после вечера с Сергеем. Теперь они были настоящими – из шёлка, бархата и кружева, с идеальными швами и ручной вышивкой. Народу собралось – весь город. Раиса Павловна пришла с огромным букетом хризантем и сразу начала давать советы по оформлению витрины, даже сантехник Коля явился – при параде, в костюме, который явно был ему маловат в плечах, и с букетом алых роз. – Лизка, – сказал он, вручая мне цветы, – я всегда знал, что ты далеко пойдёшь. Жаль, что не со мной. – Коля, – улыбнулась я, – ты замечательный. Просто твоя мама

Вадим стоял у подъезда уже минут пять. Домофон он так и не набрал – держал палец над кнопкой и не решался. Глупо: тридцать лет, а перед дверью отца всё тот же школьник, который принёс дневник с тройкой. В кармане лежал телефон, а в телефоне – то, ради чего он приехал. Утром он листал новостную ленту и наткнулся случайно: студия «Клокворк Драккар» показала тизер игры. «Гардарики». Русь одиннадцатого века, Новгород, князь Владимир, а бок о бок с ними мир былин и легенд. Вадим смотрел ролик трижды. Серое новгородское небо, частокол, дружинник у костра – и его вдруг накрыло тем самым чувством, которое он давил в себе много лет. Тем, из-за которого когда-то и пошёл на истфак. Тем, которое отец называл «красивыми сказками». «Надо показать отцу», – подумал он тогда. И сразу поймал знакомый холодок: не оценит. Скажет что-нибудь про доспехи не того века. Но не показать он не мог – вот в чём была вся беда. Он вздохнул и набрал код. Квартира не менялась с маминой смерти. Каждый раз, переступая по

В день открытия я перемерила четыре наряда. Остановилась на изумрудном платье, которое нарисовала после нашего первого вечера в пиццерии. Том самом, которое Лариска продала на фотостоке и которое теперь смотрело на меня из зеркала – живое, настоящее, сшитое моими руками. Я надела серёжки, подаренные Лариской в качестве извинения, и посмотрела на своё отражение. – Ну что, Лизка, – сказала я себе, – иди и узнай правду. Какой бы она ни была. Народу у кинотеатра собралось – весь город. Яблоку негде было упасть. Играла музыка, пахло попкорном и праздником. Я стояла в толпе, пытаясь высмотреть Сергея, но его нигде не было. Наверное, он внутри, решила я, с важными гостями. С женой. С детьми. Я уже хотела развернуться и уйти, когда чья-то рука легла мне на плечо. – Лиза? Я обернулась. Он стоял передо мной – в тёмном костюме, с галстуком, чуть сбившимся набок. Высокий. Красивый. Взволнованный. Его глаза смотрели на меня так, будто я была не человеком из плоти и крови, а как минимум восьмым чудо

Она пришла к девяти. Артём стоял у сарая, чинил сеть – растянул её между двумя столбами и латал дыры грубой ниткой. Руки двигались быстро, привычно, не глядя. – Чай завари, – сказал он. – Чайник на плите. Настя зашла в дом. Внутри было чисто, но бедно: стол, табурет, кровать за занавеской, полка с книгами. Книг было много – больше, чем посуды. Потрёпанные, с загнутыми углами. Она прочитала корешки: Хемингуэй, Шукшин, Лондон, справочник по ихтиологии, «Записки охотника». Начало здесь На стене – фотография. Молодой Артём и девушка. Катя. Настя узнала её сразу – те же глаза, что на плакатах «Разыскивается», которые висели по всему посёлку тем летом. На фотографии Катя смеялась, запрокинув голову. Артём обнимал её за плечи и тоже улыбался. Настя не могла оторвать взгляд. – Это единственная фотография, которая осталась, – сказал Артём. Он стоял в дверях. Настя вздрогнула – не слышала, как он вошёл. – Простите. Я не хотела… – Да ладно. – Он прошёл мимо, снял чайник с плиты, разлил по кружкам