Ольга Кокина

– Мам, ты же понимаешь, это кризис! Ты всегда выручала! Валентина Николаевна прижала трубку к уху так сильно, что пальцы побелели. В другой руке она держала бумажку с реквизитами счета, которую только что дала ей девушка в окошке. Банковское отделение гудело, как улей. Пахло пластиком и чужими духами. У соседнего окна кто-то ругался из-за процентов, а она стояла и слушала голос дочери, такой знакомый, такой настойчивый. – Марина, я понимаю, но у меня самой... – Мама, ну пожалуйста! Это же для Сашеньки! Ты знаешь, какие сейчас анализы дорогие? Мы с Димой все рассчитали, но именно сейчас у нас временные трудности. Просто временные, ты же видишь, как мы живем! Видела. В соцсетях, на фотографиях, где Марина в белых брюках стоит у моря, а муж обнимает ее за талию. Видела новый ремонт в их квартире, когда в прошлый раз приезжала. Серые стены, белый диван, огромный телевизор. Все стильно, все дорого. – Сколько тебе нужно? – спросила Валентина тихо. – Ну, тысяч сорок. Можешь? Я знаю, что у теб

Своих детей надо было оставить, чтобы воспитать чужих. Увы, такова судьба крепостной. Тяжело вздохнув, женщина обняла своих малышей. Сказала несколько напутственных слов, да и тронулась в путь. «Бедная Ариша», - говорили соседки. И исправить ничего нельзя - на всё господская воля. Малышку, рождённую в семье крепостных 21 апреля 1758 года, в церкви Воскресения Христова окрестили Ириной. У Лукерьи и Родиона, матери и отца, всего было семеро детей. Жили они в сельце Копорского уезда, и были записаны как собственность графа Фёдора Апраксина. - Аришка, неси щепок для розжига! – кричала мать с порога. Деревенские кликали девочку «Ариной», так и повелось впоследствии. Была она смышлёная, расторопная, на радость родителям. Год спустя после её рождения на земле поменялся хозяин – всю Суйдинскую мызу, с селом Воскресенским и соседними деревнями (а также с крепостными крестьянами), приобрёл в собственность генерал-аншеф, Абрам Петрович Ганнибал. Крепостные побаивались этого чёрного, как ночь, бар

– Я не могу ее взять, Вера. У меня семья, ипотека. Где я ее размещу? – А мне куда ее девать, Николай? Ты думаешь, мне легко? Я одна, работаю с утра до ночи! Настя стояла за дверью родительской спальни, прижав ладонь ко рту. Ей было семнадцать, и она только что вернулась из больницы после аппендицита. Слабость еще не прошла, шов тянул, когда она дышала. А они там, за дверью, делили ее, как старую мебель. – Вера, я предлагал вариант, – голос отца звучал устало, но твердо. – Отправь ее к моей матери в деревню. Там и воздух, и еда своя. Пусть поправляется. – В деревню? К твоей матери, которая меня ненавидит? – При чем тут ты? Настю отправим. Ей там лучше будет, чем в этой коммуналке. Тишина. Настя услышала, как мать зажгла сигарету. Дым просочился под дверь. – Хорошо, – наконец произнесла мать. – Пусть едет. Мне правда некогда с ней возиться. А когда поправится, пусть сама думает, что дальше. – Вот и договорились. Настя отошла от двери и медленно вернулась в свою крохотную комнату, больше

– А почему в холодильнике пусто? Мы же вроде позавчера целую сумку продуктов притащили, я специально сыр брала дорогой, к кофе, чтобы утром бутерброд съесть. И где он? Татьяна Николаевна стояла перед распахнутой дверцей холодильника, ощущая, как холод пробирает ее сквозь тонкий халат, но еще больше леденил душу вид пустых полок. На средней полке сиротливо ютилась банка с остатками варенья и сморщенный лимон. Вся мясная нарезка, две палки колбасы, сыр, творог и даже десяток яиц исчезли, словно в доме завелась прожорливая черная дыра. Из спальни, позевывая и почесывая живот, выплыл ее сын, двадцатишестилетний Антон. – Мам, ну чего ты шумишь с утра пораньше? – недовольно пробормотал он, щурясь от яркого света на кухне. – Мы с Кристиной кино смотрели допоздна, проголодались. Молодые организмы, сама понимаешь, растут, требуют энергии. – Растут? – Татьяна Николаевна медленно закрыла холодильник, стараясь не хлопнуть дверцей, хотя внутри все кипело. – Антоша, тебе двадцать шесть лет. Ты уже

Вечер тогда был - не приведи Господь. Метель кружила вторые сутки, света белого не видать, только снег в окна швыряет горстями. Я сижу, карточки перебираю и вдруг - стук в дверь. Слабый такой, неуверенный. Словно птица подбитая крылом бьется. Я аж вздрогнула. Кого нелегкая принесла в такую погоду? Накинула шаль на плечи, иду открывать. Засов отодвинула, дверь толкнула - а ее ветром рвет из рук. На пороге стоит... тень. Человеком-то назвать страшно. Пальтишко легонькое, кургузое, совсем не по нашей зиме, на ногах сапожки тонкие, стоптанные донельзя. А лицо... Матерь Божья! Синее всё, губы в ниточку сжаты, а глаза горят лихорадочным огнем, страшным таким, отчаянным. - Семёновна... - шелестит, и голос срывается, как струна лопнувшая. - Пусти... Христа ради. Я пригляделась - и сердце у меня в пятки ушло. Охнула я, руками всплеснула. - Лена?! Ты ли это, девка?! Елена Кузьмина. Дочка Анны Ильиничны, нашей учительницы бывшей. Пятнадцать лет её в селе не было. Упорхнула тогда, в девяностых ещ