Татьяна Кутёнкова (Чумакова)

Я вернулась засветло и печь я затопила не сразу. Сначала сняла сапоги, поставила их носами к порогу, как ставила всегда. Потом сходила в сени за дровами. Берёза попалась сырая, пришлось подложить лучину и подождать. Огонь занялся нехотя, будто тоже устал. Я присела на лавку, послушала, как печь начинает гудеть, и только тогда выдохнула. В доме у меня всегда чисто. Не потому что я такая хозяйка, а потому что мусорить некому. Стол протёрт, миски на полке, занавеска на окне подшита ровно. Одна кровать, одна подушка, один стакан для чая. Иногда мне казалось, что дом мой — как витрина в сельпо: всё на месте, а брать некому. Темнело быстро. Ветер натянул тучи с запада, и дождь зашелестел по крыше мелко, настырно, будто кто-то перебирал горох на старом решете. Я задвинула заслонку, оставив щель для тяги, и села к столу. Картошка дымилась в миске, рядом стоял хлеб и крынка с молоком. Тихо и хорошо. Я ела медленно, не торопясь. Торопиться было некуда. А потом в дверь стукнули. Не постучали — с

Пластиковая ложка с остывшей манной кашей неприятно чиркнула по зубам. Инна едва сдержалась, чтобы не выплюнуть эту пресную гадость прямо в лицо свекрови. — Глотай уже! — гаркнула Тамара Васильевна, грубо вытирая подбородок невестки жестким полотенцем. — Разлеглась тут как королева. Инна послушно сглотнула, глядя в одну точку. Три дня назад она просто свалилась в коридоре — сказались два года пахоты без выходных и вечный стресс. Врач тогда сказал, что нервы сдали окончательно и организму нужен полный покой, пока тело снова не начнет слушаться. Но ни муж, ни свекровь об этом не знали. Они вышли на балкон переговорить, когда Инна впервые почувствовала, что пальцы на руках снова стали живыми. Именно тогда она и услышала то, от чего любовь к мужу как отрезало. — Олег, ты меня слышишь? — Тамара Васильевна громко постукивала по подоконнику. — «Ей остался год, вези её в глушь», — твердила она сыну. — Мне один знающий человек шепнул, что с таким здоровьем долго не протянет. — Мам, ну это же г