Татьяна Челюк (Харитонова)

— Местечко не уступишь, сынок? А то в тамбуре дует так, что кости стынут, а у меня ноги-то уж не те, что в молодости, стоять тяжело, того и гляди рассыплюсь. Андрей вздрогнул, выныривая из тяжёлой, липкой полудрёмы, и открыл глаза. За мутным, покрытым причудливыми морозными узорами окном утренней электрички плыла непроглядная чернильная темень. Вагон был полупустым, стылым и пах мокрой шерстью, застарелым табаком и почему-то мандариновой коркой. Он перевёл мутный взгляд на говорившую. Рядом с ним стояла невысокая, сухонькая старушка в объёмном пуховике невнятного серо-коричневого цвета и пушистой пуховой шали, заботливо обмотанной вокруг шеи. Из-под шали выбивались седые, похожие на лёгкий невесомый пух, пряди. В руках она держала объёмистую плетёную корзинку, накрытую клетчатым кухонным полотенцем. — Да, конечно, присаживайтесь, — хрипло отозвался Андрей, поспешно убирая с соседнего потёртого сиденья из дубового кожзаменителя свой дорогой кожаный портфель, стоимость которого равнялась

Валентина Ивановна вышла из автобуса и зашагала к дому дочери. В руках пакет с пирожками — напекла с утра, знала, что Маша их любит. И банка варенья — вишнёвого, Артёмка обожает. Шестьдесят восемь лет, а она всё бегает. К дочери, к внукам. Каждую субботу приезжает, иногда и в середине недели заглядывает. Им же нужна помощь! Ольга работает, Игорь тоже, дети одни. Кто за ними присмотрит, если не бабушка? Она поднялась на пятый этаж (лифт опять не работал), позвонила. Открыла Ольга, уставшая, в халате. — Мама, привет. Проходи. — Оленька, ты опять не спала? Глаза красные. — Работала ночью, отчёт доделывала. — Надо беречь себя! — Валентина прошла в квартиру, сразу на кухню. — Где дети? — В комнате. Уроки делают. — Сейчас, я им пирожки отнесу. — Мам, не надо, они поедят потом... Но Валентина уже шла в детскую. Она остановилась у двери — приоткрыта была, оттуда доносились голоса. — ...опять в субботу придёт, — это Маша, шестнадцатилетняя внучка. — Ну да, куда денется, — Артём, четырнадцать ле