Антонина Пайдаркина (Калабухова)

Тот день запомнился надолго. Мороз стоял такой, что птицы падали с веток, а дым из труб поднимался ровными столбами, не развеиваясь. Река, что текла за околицей, давно замёрзла, и лёд на ней был толстый, крепкий, только у самого берега, где били ключи, оставалась опасная полынья. Местные знали это место и обходили стороной, но для того, кто не знал, лёд казался одинаковым. Мужик Иван, живший на самом берегу в старой избе, знал эту реку как свои пять пальцев. Он родился здесь, вырос и каждую зиму, когда река замерзала, он выходил на лёд, ставил рыболовные снасти и сидел, глядя на белое безмолвие. Жена его ум..рла давно, дети разъехались, и он остался один, если не считать старой собаки Дружка, которая спала на крыльце и просыпалась только от скрипа снега. В тот день Иван вышел на лёд затемно. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже начинало светлеть, обещая ясный, морозный день. Он проверил свои жерлицы, поправил снасти, нашёл место поудобнее, присел на ящик, достал термос с чаем

Март 1980 года. Канадские Скалистые горы, национальный парк Банф. Двадцатиоднолетний студент из Бостона завис на верёвке посреди ледяной стены, и в какой-то момент понял: он видит нечто такое, о чём никогда не читал ни в одной книге. Питер Панагоре пережил клиническую смерть на высоте ста пятидесяти метров — и вернулся с опытом, который изменил всё: его взгляд на людей, на себя, на смысл того, зачем мы вообще здесь. Сорок лет спустя он говорит об этом спокойно. Почти с благодарностью. Питер рос в большой семье — пятеро детей, отец-архитектор, мать-медсестра. Дом был шумным и живым: по выходным собирались родственники, звучала музыка. Но когда Питеру исполнилось четырнадцать, всё изменилось в один день. Вернувшись из школы, он нашёл на кухонном столе записку от старшей сестры Андреи. Та ушла из дома — без предупреждения, без объяснений. Отец месяцами разыскивал дочь. Мать едва держалась. Воскресные застолья прекратились. В доме поселилась тишина совсем другого рода — не умиротворяющая,

Дед Егор жил на отшибе деревни, у самого леса. Был он охотником, но старым уже, седьмой десяток разменял. Ружьё висело на стене, смазанное, но в руки брал редко — тяжело стало. А вот лес любил. Каждое утро, даже в мороз, выходил на крыльцо, смотрел на опушку, дышал. И каждый раз, уходя в избу, говорил: «Здравствуй, лес. Я пришёл». Лес молчал. Но дед знал — слышит. В тот день он пошёл за дровами. Снегу намело по колено, мороз щипал щёки, но солнце светило ярко, и на душе было спокойно. Он взял топор, верёвку и побрёл в лес, где у него была делянка — старые сухостои, которые он потихоньку вырубал на зиму. Шёл не спеша, опираясь на палку, поглядывал по сторонам. Лес жил своей жизнью — где-то стучал дятел, где-то перекликались синицы, а в глубине, за оврагом, кто-то завыл. Дед прислушался. Волки. Далеко, но слышно. Он уже подходил к делянке, когда услышал другой звук — тонкий, жалобный писк. Сначала подумал — птенец, но зимой птенцов не бывает. Пригляделся. У старой сосны, под корнями,