Wera Wera

Ей было восемнадцать, когда умерла мать. Брату — восемь. Отца они не знали. Он ушёл, когда Колька ещё под стол пешком ходил. Мать тянула одна. А когда слегла — Варя, старшая, взяла всё на себя. Мать умирала трудно. Полгода лежала, и Варя ухаживала — кормила с ложки, мыла, перестилала, бегала в районную больницу за лекарствами, деньги на которые занимала у всего села. Мать перед смертью сказала: — Варюха… Кольку не бросай. Слышишь? Ты у меня сильная. А он — маленький ещё. Пропадёт один. — Не брошу, мам. Обещаю. — И выучи. Слышишь? Чтоб как люди. Не как мы. Чтоб институт. Чтоб в городе. Чтоб свет увидел. — Выучу. Мать умерла ночью. Варя закрыла ей глаза. Села на табурет. И сидела до утра, глядя в одну точку. А наутро пошла доить корову — как всегда. Потому что плакать было некогда. Потому что Колька проснулся и попросил есть. И надо было жить. И она жила. Тянула. Тащила. Как лошадь — тяжело, упрямо, без оглядки. Семнадцать лет — какая там жизнь. Другие девки в клуб бегали, замуж хотели,

Субботнее утро в их квартире всегда начиналось одинаково. Денис варил кофе в старой гейзерной кофеварке, которая шипела и булькала на плите так, будто внутри неё закипал не кофе, а чьё-то терпение. Лариса слышала эти звуки сквозь сон и точно знала: сейчас муж поставит две чашки на поднос, принесёт в спальню, сядет на край кровати и скажет что-нибудь вроде «подъём, бухгалтерия». Он говорил так каждую субботу. Ей нравилось притворяться спящей ещё минуту, слушая, как он ставит поднос, как позвякивает ложечка о край. В то утро всё шло как обычно. Лариса натянула одеяло до подбородка, зажмурилась. За окном мелко стучал октябрьский дождь, и от этого комната казалась особенно тёплой, а кровать, особенно мягкой. – Подъём, бухгалтерия. Она открыла один глаз. Денис стоял с подносом, и его щербатая улыбка была такой привычной, что Лариса иногда забывала, как выглядит его лицо без неё. – Рано, – сказала она. – Девять. Для субботы нормально. Она села, забрала чашку обеими руками. Кофе пах горьковат