Валентина Стахович (Созинова)

Валентина Петровна аккуратно поправила шаль на плечах и громко вздохнула, прижимая руку к груди. Она чуть покачнулась и на мгновение прикрыла глаза, будто ей действительно стало плохо. Выглядело до ужаса театрально, поверить в этот маленький спектакль мог только ребенок. Ну, или чересчур наивный сын данной особы. Лера стояла у раковины и перемывала чашки после завтрака. Услышав вздох свекрови, она невольно сжала губку – так сильно, что костяшки пальцев побелели. Девушка на секунду замерла, потом медленно повернулась, бросила короткий взгляд на Валентину Петровну и снова опустила глаза к раковине. Сейчас начнется представление по заявкам, где конкретно Лере отведена главная злодейская роль. – Лерушка, – голос Валентины Петровны задрожал, в нём зазвучала та самая жалобная интонация, от которой у девушки неприятно покалывало кончики пальцев, – мне что‑то совсем нехорошо… Голова кружится, в висках стучит, сердце вот‑вот выскочит… Ты же врач, посмотри меня, помоги! Лера медленно повернулась

Он стоял возле дома под холодным осенним дождём. Промокший, жалкий, потерянный. Всматривался в тёмный двор, нервно поглядывал на часы и ёжился от холода. Ждал бывшую жену. Екатерина вышла из-за угла девятиэтажки и замерла. Сердце на секунду сбилось с ритма — Юрий. Здесь. Спустя два года. Она инстинктивно шагнула за угол трансформаторной будки, чтобы он не заметил её раньше времени. Нужно было прийти в себя. И заодно рассмотреть того, кого когда-то любила, а потом возненавидела. Любопытство пересилило — хотелось убедиться, что без неё он потерял всё. Потерял. Это читалось в каждой детали. Исчезло вечно надменное выражение лица, смелый взгляд, гордая осанка. Перед ней стоял обычный пятидесятилетний мужик: сутулый, промокший до нитки, весь сжавшийся. Катя поймала себя на мысли, что не чувствует к нему ни капли жалости. Только холодное, почти отстранённое любопытство. — Интересно, что этому любителю молоденьких здесь понадобилось? — прошептала она. — Соскучился? Или эта Светочка выста

Тишина в квартире супругов была оглушительной. Ольга стояла на кухне, упершись ладонями в столешницу, и смотрела в окно на моросящий осенний дождь. В ушах ещё звенел её собственный голос, сорвавшийся на крик пятнадцать минут назад. А в горле стоял ком от сказанного и от того, что предстояло после этого теперь пережить. Всё началось с мелочей. С пустяков, на которые сначала можно было закрыть глаза. Конфеты "Коровка", исчезнувшие из вазочки, горсть пятирублевых монет, растаявшая в стеклянной пепельнице у входной двери, куда они бросали мелочь на проезд, новая пачка батареек для пульта, которая куда-то испарилась, даже не будучи распакованной. Так же пропала пуговица от любимой блузки, лежавшая в шкатулке для рукоделия – та самая, с перламутровым отливом. Ольга сначала во всем винила себя: забыла, куда положила конфеты, потратила монеты или потеряла пуговицу. Пока не поймала себя на мысли, что эти пропажи случаются с завидной регулярностью. И всегда – на следующий день после визит

Хрущевка пахла лекарствами, вареной гречкой и тлением, накопившимся за годы жизни в четырех стенах. Марина, сидя на кухне с ноутбуком, сводила цифры в таблице. Из комнаты доносился мерный, чуть хриплый голос диктора с телевизора. Лидия Петровна смотрела очередной исторический сериал, уже в пятый раз, и дремала. Телефон Марины взорвался веселой, настойчивой трелью. «Брат», — высветилось на экране. Она вздохнула, предчувствуя бурю. — Алло. — Марин, привет! Мы на выезде! Через три часа будем! — голос Сергея гремел, полный дорожной бодрости. — Как мама? Давление мерила сегодня? — Мерила. В норме. Ты же говорил, что в субботу… — Планы изменились! Ольга конференцию отменила, решили рвануть сегодня. Место в санатории для мамы на майские подтвердил, кстати! Нужно будет кучу справок собрать. Ладно, я за рулем! Встречай! Марина положила трубку. Три часа. Она обвела взглядом кухню: раковина с немытой посудой, пыль на подоконнике, складка на занавеске. Ее обычный, приемлемый для нее и матери ур

Алина, тридцатидвухлетний маркетолог привыкла к своей свекрови Раисе Павловне. Та была предсказуема, как старые советские ходики: вязание, «Битва экстрасенсов» по субботам, пирожки с капустой и неизменное: «Алиночка, а почему Денис без шапки пошел?». Раисе Павловне было пятьдесят пять. Она вышла на пенсию, получила серенькую книжечку и, как думала Алина, должна была окончательно застрять в образе бабушки. У них с Денисом даже не было детей, но это никого не волновало — статус бабушки присваивался пожизненно по факту наличия взрослого сына. Поэтому, когда однажды вечером Денис, жуя котлету, обронил: «Мамка теперь на пилатес ходит», Алина лишь хмыкнула. «Хоть какая-то активность, а то всё у телевизора спину сидит», — подумала она. Мысль была тут же вытеснена отчетами и планом медиакампании. Но Раиса Павловна, чье имя так и просилось быть уменьшенным до «Раечка» (что Алина, впрочем, делала крайне редко, в основном за глаза), всегда обладала опасной чертой: она вкладывалась в любое дело