Гид по жизни

— Саш, а твоя мама в курсе, что апрель — это месяц, когда птицы улетают вить гнезда, а не вьют их на чужих диванах? Света стояла посреди кухни, вооружившись половником как скипетром. Перед ней на столе красовалась кастрюля с рассольником — тем самым, густым, где перловка плавает в обнимку с соленым огурцом, а не сиротливо жмется к стенкам. Саша, муж со стажем в четверть века и поразительной способностью мимикрировать под обои в моменты опасности, старательно изучал состав майонеза на пачке. — Светуль, ну чего ты начинаешь. У мамы в квартире трубы меняют. Там сейчас филиал ада, только вместо чертей — сантехники с разводными ключами. — Трубы меняют в ванной, Саша, — Света аккуратно налила суп в тарелку, стараясь не капнуть на скатерть, которую она купила в «Икее» еще до того, как та стала историческим артефактом. — А твоя мама переместила к нам свой гардероб, три ортопедические подушки и кактус по имени Иннокентий. Иннокентий, кстати, занял мое место на подоконнике, где у меня рассада по

— Егор, у Насти кроссовки развалились, клей не берет, подошва живет своей отдельной, насыщенной событиями жизнью. Вика выложила на стол чек из супермаркета, который по длине напоминал свиток из министерства магии. Апрельское солнце бесстыдно подсвечивало каждую цифру, заставляя Вику жмуриться. Цены на помидоры намекали, что их выращивали в космосе и доставляли на Землю бизнес-классом. — Вик, ну ты же знаешь ситуацию, — Егор даже не оторвался от телефона, в котором сосредоточенно изучал что-то крайне важное, судя по выражению лица — не меньше, чем устав ООН. — На работе затишье, заказов нет, премию опять срезали. Кризис в стране, мать его. — Кризис у нас в стране перманентный, как ремонт у соседей сверху, — вздохнула Вика, высыпая в миску гору картошки. — Но ноги у ребенка растут по расписанию, вне зависимости от индекса Доу-Джонса. Кате за институт платить через неделю, второй семестр сам себя не закроет. — Пусть Катька подработку ищет, взрослая уже, двадцать лет, — буркнул муж, наконе

— А что, Настя, Сейшелы — это дорого? — Дарья Ивановна, свекровь Насти, промокнула губы салфеткой, глядя на Настю с кротким, почти детским любопытством. — Дана сказала, там песок белый, как мука, и пальмы... Прямо как в рекламе. Настя в этот момент подносила к губам чашку чая. Чашка звякнула о блюдце. Она медленно опустила ее, стараясь не пролить ни капли. Сказать, что Сейшелы — это «дорого», было все равно, что назвать Тихий океан «лужей». — Для кого как, Дарья Ивановна, — Настя заставила себя улыбнуться. — Смотря как лететь, где жить и, главное, на чьи деньги гулять. — Ну, Даночка так хочет. Она заслужила отпуск, — свекровь вздохнула, аккуратно складывая салфетку. — У нее этот год такой тяжелый был. Этот... как его... Ну, с которым она жила. Петя. Ушел же он. Настя еле сдержала смешок. Петя ушел к другой полгода назад, и с тех пор Дана, по-моему, только и делала, что праздновала свое освобождение. Но в версии Дарьи Ивановны это была трагедия библейского масштаба. — Даша, я не спорю,

— Ирина, ты пойми, это вопрос мужского достоинства и элементарной логики, — Слава подцепил вилкой кусок тушеной говядины и помахал им в воздухе. — Ездить на этом корыте, которое старше нашего Пашки, просто неприлично. Нас соседи засмеют. А дача твоя стоит, гниет. Четыре сотки сорняков и домик, в котором даже крысы жить стесняются. Ирина молча отодвинула от себя пустую тарелку. В апреле сумерки за окном были какими-то сизыми, неуютными, а подтаявший снег во дворе напоминал грязную вату. В кухне пахло жареной рыбой и чистящим средством «Пемолюкс» — Ира только что закончила драить плиту, на которую Паша, пытаясь соорудить себе яичницу, выплеснул половину содержимого сковороды. — Соседи, Слава, народ занятой, им наши колеса до лампочки, — Ира вытерла руки о полотенце с выцветшими подсолнухами. — И дача не гниет. Там дед мой еще забор ставил из дубовых столбов. Она, может, и неказистая, зато своя. Земля — это ресурс. Как в кино говорили: «Земля — это единственное, что имеет ценность, потому

— Коля, ты куда солонку потащил? У нас что, соль нынче по талонам или ты решил её в гараже в качестве валюты использовать? Алина стояла посреди кухни, вытирая руки полотенцем, которое давно просилось в утиль, но всё ещё бодро впитывало влагу. На дворе стоял апрель, тот самый коварный месяц, когда солнце обещает Крым, а ветер из форточки напоминает про Магадан. — Это для твоего же блага, Алиночка. Ты вчера в «Хозтоварах» три набора прищепок купила. Три! У нас белья столько нет, сколько ты пластика накупила. Это симптом, — Коля боком, как краб с добычей, просочился в коридор. — Прищепки ломаются, Коля. И они были со скидкой, по сорок рублей. А соль верни, я рыбу чищу. — Рыба подождёт. С сегодняшнего дня у нас режим строгой экономии под моим чутким руководством. Я твою карточку переложил в надёжное место. И свою тоже. Буду выдавать тебе на хозяйство строго под расчёт. А то у тебя деньги в руках тают, как мартовский снег. Алина прислонилась к косяку. В свои пятьдесят пять она знала о жизни

— Лёня, положи на место мой паспорт, он тебе не игрушка, — Анита вытерла руки о кухонное полотенце, на котором красовался выцветший олимпийский мишка, и отобрала у мужа заветную синюю книжицу. — Аниточка, ну ты как маленькая, — Леонид поправил очки и попытался изобразить на лице выражение государственного мужа, решающего судьбу Аляски. — Мы же в апреле живём, весна, обновление. Квартира от твоей мамы — это не просто квадратные метры, это наш семейный актив. А актив должен быть юридически прозрачным. На двоих, Анита. Справедливость — это когда пополам. Анита посмотрела на мужа. Лёня в свои пятьдесят с хвостиком напоминал слегка помятого жизнью, но всё ещё амбициозного воробья. На нём была старая футболка с надписью «Лучший папа», которую дети подарили ему лет восемь назад, и семейные шорты в клетку. В углу кухни сиротливо доживал свой век холодильник «Бирюса», издавая звуки, подозрительно похожие на предсмертные хрипы. На столе стояла тарелка с остатками жареного минтая, который в холод

— Вика, я не могу выйти на эту вакансию, там в офисе кактус стоит прямо у монитора, а у меня на них аллергическая непереносимость, — Ваня задумчиво жевал кусок холодной курицы, вытащенной из холодильника прямо в три часа дня. — Ваня, ты не верблюд, чтобы кактусы жевать, — Вика даже не обернулась, продолжая яростно драить сковородку. — Ты системный администратор. Твое дело — чтобы сервер не падал, а не гербарии разглядывать. — Ты не понимаешь, это вопрос самоуважения, — муж потянулся за второй порцией, игнорируя тот факт, что курица была отложена на ужин. — Мужчина должен искать свое место под солнцем, а не прозябать в тени колючего сорняка за сорок тысяч рублей. Апрель за окном дышал обманчивым теплом. С крыш капало так бодро, будто природа праздновала избавление от зимнего гнета. Вика, в отличие от природы, избавления не чувствовала. Она чувствовала, что ее шея, на которой уже год уютно устроился пятидесятилетний «искатель себя», начинает понемногу поскрипывать. Ваня уволился в прошлы

— Гоша, твоя тетя Люся только что выставила в семейный чат фотографию рассады помидоров на моем подоконнике в Снегирях. С подписью: «Наше родовое гнездышко расцветает». У меня один вопрос: когда у этого гнездышка вывалятся птенцы, которые там застряли на прошлые выходные еще в прошлом июне. Лена стояла у плиты, помешивая в кастрюле овсянку. На календаре был апрель, за окном уныло капало, а в душе созревал план по депортации малых народов. — Леночка, ну что ты сразу начинаешь, — Гоша, не отрываясь от газеты, которую он читал по старинке, безуспешно пытался раствориться в кухонном табурете. — Люся — пожилой человек. Ей на свежем воздухе лучше. У нее давление, сосуды, а там сосны. — У нее давление, а у меня — дергающийся глаз, Гоша. Я покупала эту дачу на наследство от бабушки, чтобы там в тишине слушать кукушку, а не жалобы твоей троюродной сестры Снежаны на то, что у нас в поселке плохой интернет и ее селфи долго грузятся. Лена с грохотом поставила на стол тарелку с кашей. 17-летний Ром

— Рома, ты только посмотри, какая редиска в этом году ранняя, прямо налитая, — Анастасия Михайловна с грохотом водрузила на кухонный стол сумку-тележку, из которой сиротливо торчал пучок увядшей зелени. — Сорок рублей пучок, между прочим. А ведь кто-то эти сорок рублей должен заработать, пока другие их в салат крошат без зазрения совести. Жанна, стоявшая у раковины, даже не обернулась. Она методично оттирала сковородку после утренней яичницы. Апрельское солнце беспардонно высвечивало каждую соринку на линолеуме, и Жанна понимала: сейчас начнется. В воздухе пахло не весной, а назревающим скандалом, густо замешанным на свекровином энтузиазме. — Мам, ну чего ты начинаешь, — Рома, не отрываясь от телефона, потянулся за кружкой. — Жанна ищет. Сейчас время такое, фирмы лопаются как мыльные пузыри. — Ищут клад, Ромочка, а работу работают, — Анастасия Михайловна демонстративно вздохнула и начала выкладывать из сумки пакет кефира и пачку самого дешевого печенья. — Я в ее годы на трех работах кр

— Саш, ты мне только одно объясни: как так вышло, что деньги за мою личную, потом и кровью заработанную квартиру теперь греют душу твоей маме на депозите, а не оплачивают Сонечке МГУ. Валерия стояла посреди кухни, сжимая в руке мокрую тряпку, которой только что безуспешно пыталась стереть липкий след от варенья с клеенки. На календаре значилось пятнадцатое апреля, за окном бодро чирикали воробьи, предвкушая майские праздники, а в душе у Леры расцветал такой кактус, что впору было колоться об него всем окружающим. Саша, мирно дожевывавший бутерброд с колбасой «Докторская» (той самой, что по акции в «Пятерочке» за двести девяносто девять), даже не поперхнулся. — Лер, ну чего ты начинаешь. Мама сказала, что у них в банке процент выше. Она же как лучше хотела. — Как лучше кому. Маме или Соне, которая через три месяца должна внести первый взнос за обучение, иначе ее единственным высшим образованием станет курсы кройки и шитья в местном ДК. — Не драматизируй. Мама — человек старой закалки, о