Гид по жизни

— Руслан, ты только не ори, но твоя мама, кажется, продала нашу дачу цыганскому табору. Или сдала. Я пока не разобралась в юридических тонкостях, но оттуда сейчас выносили холодильник, а взамен заносили двухъярусную кровать и три тюка с вещами. И, судя по запаху, они там уже варят что-то монументальное, в промышленных масштабах. Настя стояла посреди собственного двора, сжимая в руке телефон так, что пластиковый чехол жалобно поскрипывал. Март в этом году выдался сумасшедшим: вчера еще мела метель, сугробы лежали по колено, а сегодня вдруг врубили весну на полную мощность. Снег таял с такой скоростью, что казалось, земля под ногами чавкает от удовольствия. Вокруг Насти, как в плохом кино про зомби-апокалипсис, суетились незнакомые люди. Пышнотелая женщина в трех юбках, повязанных поверх пуховика, бодро тащила к крыльцу рулон старого линолеума, а двое чернявых подростков, сверкая глазами, пытались впихнуть в дверной проем ту самую двухъярусную кровать, которая явно не проходила по габари

— Вероника, я всё посчитал, — Денис грохнул на кухонный стол пузатый калькулятор, который обычно пылился в ящике с запасными батарейками и старыми квитанциями. — С сегодняшнего дня у нас финансовый суверенитет. Ты живёшь на свои, я на свои. Коммуналку делим пополам, за интернет платит тот, кто в нём чаще сидит. Вероника в этот момент сосредоточенно вылавливала из раковины остатки заварки. Середина марта за окном не радовала: серый снег напоминал несвежую сахарную вату, а в суставах ныло предчувствие большой стирки. Она вытерла руки о полотенце с выцветшими подсолнухами и посмотрела на мужа так, словно он только что предложил ей переехать на Плутон в одних тапочках. — Денис, ты перегрелся под люстрой? — спокойно спросила она. — Какое «пополам»? Ты вчера две пачки пельменей съел, которые я на свои декретные... тьфу, на свои заработанные покупала. — Пельмени — это прошлое, Ника. Мы вступаем в эру рыночных отношений внутри отдельно взятой хрущёвки, — Денис гордо выпрямил спину, насколько п

— Толя, ты мне сейчас напоминаешь Ганжу из «Большой перемены», который тоже думал, что самый умный, пока его в угол не поставили, — Ира аккуратно положила вилку на край тарелки с недоеденным пловом. — Ты хочешь сказать, что в моей квартире, доставшейся мне от деда-профессора, теперь официально числятся твоя мама из-под Рязани и тетя Зина, которую я последний раз видела на нашей свадьбе, когда она пыталась украсть букет невесты? — Ирочка, ну зачем ты так официально, — Толя заерзал на табурете, стараясь не смотреть жене в глаза. — Мама старенькая, ей льготы нужны столичные, лекарства. А тетя Зина... ну, она как хвостик. Не бросать же человека в глуши без медицинского обслуживания. Это же просто бумажка, регистрация. Места они не просят, кушать не требуют. — Бумажка, говоришь? — Ира выразительно посмотрела на гору грязной посуды в раковине, которую деликатно игнорировал их младший, Егор, уткнувшись в телефон. — В этой «бумажке» написано, что у меня в четырех комнатах теперь прописано семь

— Руслан, ты когда последний раз в квитанцию заглядывал, там в графе «итого» скоро номер телефона справочной службы поместится, — Рита с грохотом поставила на стол сковородку с запеканкой, от которой шел умиротворяющий пар с ароматом манки и изюма. — Риточка, ну что ты начинаешь, март на дворе, весна, коты вон на козырьке подъезда оперу дают, а ты про ЖКХ, — Руслан, не отрываясь от газеты, которую он читал по старинке, игнорируя прогресс, попытался выудить кусок побольше. — Коты поют бесплатно, а мы за этот концерт в три комнаты платим так, будто у нас тут филиал Большого театра, — Рита прищурилась, глядя, как муж щедро поливает запеканку сметаной. — Игорь! Иди ешь, пока старший брат из общаги не приехал и всё в один присест не ликвидировал. Игорь, семнадцатилетний колосс, ввалился в кухню, на ходу пытаясь засунуть огромную ступню в тапочек, который явно был ему мал еще в прошлом году. Юношеский метаболизм работал со скоростью адронного коллайдера: всё, что попадало внутрь, исчезало бе

— Света, ты календарь вообще видела? Март на дворе, природа проснулась, почки на смородине того и гляди лопнут от нетерпения, а ты всё в четырех стенках киснешь, как огурец в рассоле! — голос Анастасии Игоревны в трубке вибрировал такой праведной силой, словно она лично дирижировала приходом весны в северное полушарие. — Снег сошел, земля дышит, сорняки, между прочим, ждать не будут, пока ты себе маски из улиток делаешь. В субботу жду. С утра, пока роса не высохла! И Виталика с Данечкой прихвати, парню девятнадцать лет, лоб здоровый, плечи в дверной проем не пролазят, а всё в свой компьютер пялится, скоро мхом обрастет и в виртуальную реальность окончательно депортируется. Света, прижимая телефон плечом к уху, тоскливо посмотрела на гору неглаженого постельного белья, которая высилась на гладильной доске, как Эверест в пасмурный день. На кухне свистел чайник, требуя немедленной капитуляции, а в раковине, сиротливо поблескивая жирными боками, дожидалась своей участи сковорода после утре

— Юра, я не поняла, у нас в прихожей завёлся полтергейст или ты решил устроить филиал бюро находок? — Яна стояла посреди коридора, подозрительно разглядывая пустую обувницу. — Яночка, не начинай, — донёсся из кухни мирный хруст огурца. — Мама заходила, пока ты в поликлинике была. Сказала, что у Виталика кроссовки совсем «уставшие», и забрала их в чистку. Ну и так, по мелочи, пыль протерла. Яна глубоко вдохнула воздух, пропитанный ароматом мартовской сырости и дешёвого освежителя «Морской бриз», который свекровь Елена Романовна упорно распыляла при каждом визите, считая, что в доме пахнет «застоем». На календаре было двадцатое марта. За окном весна билась в конвульсиях: то засыпала город липким снегом, то вываливала на голову прохожим ледяной душ из водосточных труб. — По мелочи? — Яна зашла на кухню, где муж, в трениках с вытянутыми коленями, упоенно листал газету с кроссвордами. — Она унесла кроссовки, которые я только вчера купила сыну на распродаже! Те, что «уставшие» — это модель т

— Лера, ты вообще соображаешь, что творишь? — Евгения Николаевна, свекровь с десятилетним стажем и грацией дизельного локомотива, стояла посреди кухни, уперев руки в бока. — Это же форменное издевательство над моим сыном! Валерия, стараясь сохранять дзен и не обращать внимания на дергающийся глаз, продолжала меланхолично помешивать в кастрюле овсянку. Понедельник. Утро. Середина марта, за окном серо и уныло, а на кухне — очередной раунд бесконечного чемпионата по «кто в доме хозяйка». В свои сорок два Лера давно поняла: спорить со свекровью — это как пытаться объяснить коту квантовую физику. Бесполезно и только шерсть дыбом встает. У самой Леры. — Евгения Николаевна, овсянка полезна для желудка, — спокойно ответила Лера, разливая кашу по тарелкам. — У Саши изжога в последнее время. — Какая изжога? — взвилась свекровь. — Мой сын здоровый мужик! Ему мясо нужно, а не эта размазня, которой в детском саду кормят! Ты его совсем заездила своим… этим… здоровым образом жизни. Скоро светиться на

— Степа, кажется, мама считает, что в нашей семье назрел кризис ответственности, — произнесла Света, выуживая из раковины скользкую тарелку, на которой еще утром красовались остатки яичницы. Степан, уютно устроившийся в кресле с видом человека, выполнившего план пятилетки по лежанию, даже не шелохнулся. Он только поправил на животе складку старой футболки, которая помнила еще Олимпиаду-80, и лениво отозвался: — Свет, ну какой кризис? Мама просто заходила соли одолжить. И заодно мимо кухни прошла. — Она не просто прошла, Степа. Она провела инспекцию холодильника и вынесла вердикт: наш старый «Атлант» унижает достоинство ее внучек, потому что урчит как трактор «Беларус» и подмораживает сосиски до состояния артефактов вечной мерзлоты. Света вытерла руки о фартук, на котором жизнерадостный повар предлагал отведать невидимых деликатесов. В свои пятьдесят пять она давно поняла, что жизнь — это не сериал по каналу «Россия-1», где все проблемы решаются красивым рыданием в подушку. В реальности

— Максим, ты только представь: поликарбонат усиленный, двойная дуга, и форточки с автоматическим открыванием, как в космическом корабле! — голос свекрови, Тамары Степановны, вибрировал в телефонной трубке с такой мощью, что Надя, стоявшая у плиты в трех метрах от мужа, отчетливо слышала каждое слово. — Мам, ну середина марта же, снег еще по колено в огороде, — вяло отбивался Максим, пытаясь одной рукой застегнуть пуговицу на рубашке, а другой удержать телефон. — Вот именно! Готовить сани надо летом, а теплицы — когда грачи прилетели! — отрезала Тамара Степановна. — Я уже и мастера нашла, Степаныча из третьего СНТ. Он берет недорого, по-свойски. Всего-то восемьдесят тысяч за две штуки. С тебя и Надюши по сорок. Жду перевода до вечера, а то очередь уйдет к Ивановым. Надя, помешивая в кастрюле дымящиеся щи — густые, с наваристой говядиной и хрустящей капустой, — даже половник занесла над плитой. Восемьдесят тысяч? В марте? За пластиковые домики для помидоров, которые в прошлом году благоп

— Ты серьезно, Рома? Прямо вот так, при всех, в коробочке с бантиком? Инга стояла посреди гостиной, сжимая в руке флакончик, который пах так, будто в нем смешали освежитель «Альпийский луг» и средство от моли. На этикетке красовалось гордое название «Нежность», а цена в три знака так и просилась в чек, который Рома по своей привычке забыл в пакете. — Ингусь, ну что ты начинаешь? Это же символ! — Роман сиял, как начищенный самовар. — А маме... маме сейчас нужнее. У нее забор на даче покосился, и зубы она хотела швейцарские. Она жизнь на меня положила, имею я право отблагодарить родителя на двадцать вторую годовщину нашей с тобой свадьбы? Инга посмотрела на мужа. За двадцать два года совместной жизни она привыкла ко многому: к его привычке складывать грязные носки в ящик с чистыми (для симметрии, видимо), к его искренней вере в то, что пыль на телевизоре — это защитный слой, и даже к его феерической щедрости в отношении Нины Алексеевны. Но миллион? Целый миллион рублей, который они откла