Гид по жизни

В прихожей пахло мокрыми варежками и кошачьим кормом. Света опять оставила окно открытым — «проветривает». От этого по полу тянуло холодом, и у Нины зябли ступни даже в шерстяных носках. Она смотрела, как невестка роется в пакете с мандаринами, и чувствовала, что разговор сейчас сорвётся, как крышка с кипящей кастрюли. — Я ж сказала — не трогайте мясорубку! — Голос Светы звенел, как ложка о стекло. — Она новая. — А старая чем плоха? — спокойно ответила Нина. — Мясо-то перемолола. — Да она шумит, соседи жалуются! — Да кто ж им скажет, чего они жалуются… — Нина поправила халат. — Хотела ж помочь, пока вы в магазине были. Сын, Саша, сидел на диване, глядел в телефон, как будто стены вокруг исчезли. — Ма, хватит уже, — буркнул он, не поднимая головы. — Новая техника пусть стоит для праздника, ладно? Праздник. Слово звучало как издёвка: за окном грязный снег плескался под подъездом, под ёлкой валялись коробки от гирлянд, и батареи опять еле теплые. Нина кивнула и пошла на кухню. В чайнике

— Мам, ну открой! Мы же стоим тут уже двадцать минут! Алена замерла на кухне, слушая, как свекровь снова давит на звонок. Длинный, настойчивый трезвон разносился по всей квартире. Варя оторвалась от мультика и с тревогой посмотрела на нее. — Мама, это бабушка Римма? — Да, солнышко. Продолжай смотреть, сейчас все будет хорошо. Но сама Алена в это не верила. В глазок было видно, как Римма Игнатьевна, закутанная в свою дорогую дубленку, что-то горячо объясняет Кириллу Леонидовичу. Свекор стоял рядом, держа в руках кастрюлю и сумку с продуктами, и молча кивал. Картина до боли знакомая — именно так они стояли у двери тридцать первого декабря. Тогда Алена открыла. И пожалела об этом каждой клеткой своего тела. Телефон завибрировал в кармане халата. Конечно, Римма. Алена отклонила вызов и вернулась к окну. На улице шел мокрый снег — седьмое января выдалось серым и неприветливым. Идеальный день, чтобы просто полежать на диване с дочкой, посмотреть какие-нибудь старые комедии, поесть оставшихс

— Опять без улыбки. — Голос свекрови прозвучал откуда-то из-за спины, как всегда, в самый неподходящий момент. — А с чего мне улыбаться, Марья Васильевна? — спокойно ответила Ирина, снимая сапоги. Ноги мокрые, чулки прилипли, под подошвами хлюпало. — С чего, с чего… Сына встречаешь! — свекровь пересекла кухню, поставила кастрюлю на плиту. — Вот соседка твоя, Галина, вон — с порога ему на шею бросается. Радуется, как девчонка. А у тебя... вид, будто в хлеве была. Муж, сидевший за столом, тихо хмыкнул в тарелку. Ирина промолчала. Сняла куртку, повесила на крючок. Из пакета достала хлеб и сметану. Воды в чайнике не было — включила кран. Потекла струйка, сначала ржавая. Марья Васильевна что-то бурчала про то, что хлеб чёрствый, но Ирина её уже не слушала. Пахло борщом — остыл, тёплый только сверху. В окне темнело, хотя было ещё не шесть. Короткий день. За стеклом висели капли дождя, стекали тонкими нитями. — Тёплый борщ, всё-таки дом есть, — сказала Ирина, наливая себе половник. — Остывши

— Ты бы хоть помолчал, — сказала тихо. Он застегивал вторую молнию на чемодане. Не торопился — каждое движение будто нарочно медленное, аккуратное, как хирург перед операцией. — Молчи? — он усмехнулся. — Я уже лет десять молчу. Надоело. На кухне пахло борщом — давно остывшим, жир застыл пятнами на поверхности. На подоконнике стояла старая коробка с игрушками. Лампочки запутались в гирлянду, мишура свалялась комком. — Елку ну хоть достань, — сказала она глухо. — Дети придут ведь. Он посмотрел на неё как на мебель. — Мне не нужна старая елка и старая жена, — произнёс спокойно, тоном будто рассчитывал платёж. — Всё, я устал. Тишина такая, что слышно, как стиральная машина гремит под ванной. В барабане трепыхались полотенца. Машина сбилась на один тон — как будто и она растерялась. — Куда пойдёшь? — спросила. — Не твоё дело. Он захлопнул крышку чемодана, попробовал, не заело ли замок. Щелчок. Потом подошёл к вешалке, долго искал перчатку. Взял её, не ту, потом другую. Она стояла у плиты.

— Нин, это моя блузка! Маша остановилась в дверях собственной гостиной и уставилась на золовку. Та развалилась на диване, закинув ногу на ногу, и с самым наглым видом потягивала чай из Машиной любимой чашки. А на ней красовалась та самая шелковая блузка цвета слоновой кости, которую Маша купила себе месяц назад на премию и еще ни разу не надела. — Ну и что? — Нина даже бровью не повела. — Ты ее все равно не носишь. Висит без дела. Рядом с ней на диване устроились две ее подружки — такие же накрашенные и самодовольные. Они переглянулись и хихикнули. Маша почувствовала, как внутри закипает. Рабочий день выдался тяжелый — полдня разбирала конфликт между двумя продавцами в торговой сети, потом час стояла в пробке, а теперь вот это. — Как ты вообще сюда попала? — только и смогла выдавить она. — Ключи есть, — Нина пожала плечами. — Мама дала. На всякий случай. Маша прекрасно помнила, как свекровь год назад попросила запасные ключи — мол, вдруг что-то случится, вдруг нужна будет помощь. Маша

На кухне пахло кислым — в мусорном ведре задыхались мандариновые корки вперемешку с ошметками селедки «под шубой». Второе января всегда такое: липкое, серое, с тяжелой головой и ощущением, что праздник тебя пожевал и выплюнул. Ольга стояла у раковины, механически водя губкой по тарелке. Вода текла едва теплая, жир размазывался, не желая смываться, и это бесило даже больше, чем гора посуды. В зале бубнил телевизор — какой-то советский фильм, который все знают наизусть, но смотрят, чтобы не говорить друг с другом. Телефон на подоконнике, среди крошек и пятен от сладкого чая, коротко дзынькнул. Потом еще раз. И еще — длинная вибрация входящего звонка, который тут же сбросили. Ольга вытерла мокрые руки о халат, взяла трубку. Сообщение от Иры. Сестры. Она открыла чат. Сначала пришла фотография: бирка от пуховика, который Ольга подарила ей позавчера, под бой курантов. А следом текст, от которого внутри сразу стало холодно, как от той воды в кране. *«Оль, привет. С наступившим еще раз. Слуша

— Игорь, открывай быстрее! Алла стояла у искусственной елки, держа в руках большую коробку в серебристой упаковке. Глаза блестели от предвкушения. Она ждала этого момента три месяца. Игорь вышел из ванной, вытирая руки об полотенце. Посмотрел на коробку, потом на жену. — Это мне? — Ну конечно тебе! Рождество же! Давай, открывай! Он взял коробку, покрутил в руках. Тяжелая. Алла запрыгала на месте от нетерпения. — Ну что ты мнешься, смотри уже! Игорь начал аккуратно снимать упаковку. Развернул. Открыл коробку. Замер. — Аллочка... это же... Это тот самый планшет? Который я в магазине видел? — Он самый! — Алла улыбалась во весь рот. — Помнишь, ты в сентябре смотрел на него целых полчаса? Говорил, что с таким можно чертежи прямо на стройке делать? Игорь достал планшет из коробки, провел пальцами по экрану. Лицо вытянулось от удивления. — Но он же... Аль, он же дорогой очень! Откуда у тебя деньги? — Откладывала помаленьку, — Алла села рядом с ним на диван. — По чуть-чуть каждый месяц. Ты же

— Игорь, ты опять майонез на скатерть капнул? Ну сколько можно, а? Я же только вчера её отгладила, крахмалила полвечера! Вера раздраженно дернула край нарядной белой скатерти, пытаясь салфеткой затереть жирное пятно. Игорь, уже изрядно раскрасневшийся, благодушно отмахнулся, держа в одной руке вилку с наколотым маринованным грибом, а в другой — запотевшую рюмку. — Вер, ну чего ты начинаешь? Праздник же! — он широко, по-барски улыбнулся, и золотая фикса во рту блеснула в свете мигающей гирлянды. — Ну капнул и капнул. Постираешь. Ты у меня хозяйственная, все умеешь. Давай лучше накатим, проводим старый год. Тяжелый был, зараза. — У кого тяжелый, а у кого и обычный, — буркнула Вера, но скандалить не стала. Не время. До курантов оставалось пятнадцать минут. В квартире стоял тот самый, густой и плотный дух советского Нового года, который не выветривался десятилетиями: смесь хвои, запеченной курицы с чесноком, сладких мандаринов и дорогих Вериных духов «Клима», которыми она брызнулась ради

На кухне пахло борщом и раздражением. Лариса стояла у плиты, помешивая ложкой, когда в коридоре глухо хлопнула дверь — пришли. Сначала топот, потом мужской кашель, потом короткое «Ну привет», и уже через секунду за столом появилась свекровь — в пальто, с надутыми губами, как будто не с автобуса пришла, а с войны. — Ага, вот, — протянула она, скидывая перчатки. — Значит, это и есть тот самый сюрприз? Лариса вытерла руки о фартук, вздохнула. — Ну… да. — Это ты сама придумала? — голос был резкий, как хруст корки. — Или кто подсказал? — Никто, я сама. Хотела, чтоб приятно было. Свекровь пересекла кухню, нахмурилась на свёрток, перевязанный золотистой лентой. Бумага, ещё вчера казавшаяся праздничной, теперь выглядела как издевка. Лариса стояла, не зная, куда деть руки. Муж молчал, будто его вообще не касалось. — Так открывайте, — тихо сказала Лариса. — Это вам. — Ну, если настойчиво просите, — усмехнулась старуха. Бумага зашуршала. Под ней — аккуратный шерстяной плед, сшитый из старых мами

— Мама сказала, что на Рождество опять к нам приедут. Всей компанией. Дана замерла посреди кухни с кастрюлей в руках. Антон стоял в дверях, расстегивая пуговицы рубашки после работы, и говорил это так буднично, будто сообщал прогноз погоды. — Что значит «приедут»? — переспросила она. — Ну, мама, Алена, дядя Витя с тетей Леной, Катя с Олегом. Как на Новый год. Решили, что раз так хорошо у нас отметили, то и Рождество проведем вместе. Дана поставила кастрюлю на стол. Резко, так что содержимое плеснулось. — Антон, не обижайся, но на Рождество я твоих родственников приглашать не буду, — сказала она спокойно, до странности спокойно. Антон уставился на нее. — Ты это серьезно? — Абсолютно. — Дан, что случилось? Мы же нормально отметили. Все были довольны. Дана прикрыла глаза. «Довольны». Это слово словно спичкой чиркнули по ее нервам. — Хочешь, я тебе напомню, как именно все были «довольны»? *** Тридцать первое декабря началось в шесть утра. Дана проснулась раньше будильника, потому что в го