Гид по жизни

— Дайте мне два миллиона, иначе завтра к нам приедут приставы описывать нашу с Виталиком родовую дачу! — заявила Альбина, драматично прижав ладонь к бархатному воротнику пальто. Аня стояла посреди прихожей с рулоном малярного скотча в руках и задумчиво разглядывала золовку. Шла середина ноября. За окном уныло моросил колючий дождь со снегом, дул мерзкий сквозняк из балконной щели, а в воздухе отчетливо витал стойкий аромат сушеных яблок, разложенных по шкафам от моли. В свои пятьдесят шесть лет Анна Николаевна четко усвоила одно железное житейское правило: если родственники мужа начинают разговор с круглых сумм и слова «родовая», значит, где-то поблизости зарыта грандиозная авантюра. — Альбина, разуйся сначала, — спокойно заметила Аня, аккуратно оторвав зубами полоску липкой ленты. — На коврике грязь с улицы размажешь. Какая еще розовая дача? — Не розовая, а родовая! — всхлипнула Альбина, сбрасывая лакированные туфли прямо на светлый половик. — Дедушкин бревенчатый сруб под Клином! В к

— Регина, вынь руки из фарша и сядь, а то упадешь, — раздался в телефонной трубке бодрый голос свекрови, в котором звенела победная медь духового оркестра. — Я сегодня совершила исторический поступок. Регина Борисовна трубку плечом прижала, но руки из миски вынимать не подумала. У нее в миске лежала отборная свинина с индейкой, чеснок и две ложки манки для плотности. На часах было ровно шесть вечера, за окном уныло моросил ноябрь, размазывая по стеклу серую кашу из мокрого снега и городского угара. В такое время свекровь обычно либо смотрела передачи про здоровье, либо искала у себя признаки редких тропических лихорадок. — Что стряслось, Маргарита Анатольевна? — ровно поинтересовалась Регина. — Потолок опять у соседей потек? — Мелко плаваешь, дорогая невестка! Потолок — это прах и тлен. Я передала наше коммерческое предприятие в надежные руки. Безвозмездно! В трубке радостно щелкнуло, и пошли короткие гудки. Регина Борисовна застыла над своей мясной заготовкой, чувствуя, как внутри мед

— Сережа, ты спишь или просто делаешь вид, что глухой? — спросила Карина, ткнув локтем в теплый, ритмично подрагивающий бок благоверного. — Угу... — глухо отозвался Сергей, плотнее натягивая на нос тяжелое шерстяное одеяло. — Спи, Карин, будильник еще через полтора часа запоет. — Тебе легко говорить, у тебя совесть чистая, как слеза комсомолки, — пробурчала Карина, щурясь от безжалостной белизны телефонного экрана. На часах светилось три часа семнадцать минут ночи. За окном висел промозглый, липкий ноябрь — месяц, когда коммунальщики традиционно впадают в оцепенение, а на улице ни снега нормального, ни сухого асфальта, только серая сырая жижа и ледяной ветер, срывающий последние ржавые листья с тополей. В такую погоду даже дворовые коты сидят на трубах отопления с выражениями морд старых философов-пессимистов. А тут — пискнул телефон. Без предупреждения, без стыда и совести. Карина снова перечитала текст, пытаясь найти в нем хоть каплю здравого смысла. Номер был абсолютно чужой, без ав

— Алина, ты только без валидола, но мама решила квартирный вопрос окончательно и бесповоротно, — муж Сергей стоял посреди коридора с разводным ключом в руке и виноватым выражением лица, будто только что уронил фамильную вазочку в унитаз. — Надеюсь, она продала обе свои хоромы и уехала в кругосветку на ледоколе? — Алина стянула мокрые от ноябрьской мороси перчатки и с грохотом бросила связку ключей на трюмо. — Или решила открыть в спальне музей советского хрусталя? — Нет, — Сергей кашлянул, переминаясь с ноги на ногу. — Она сегодня оформила дарственные на обе квартиры. На Кристиночку. В прихожей повисла такая густая, осязаемая тишина, что было слышно, как в ванной капает кран, на замену прокладки в котором у Сергея не хватало времени уже третий месяц. Зато починить смеситель у мамы, Марины Алексеевны, он бегал по первому свистку даже в пургу. Середина ноября вообще не располагала к высоким чувствам. За окном хлестала смесь из мокрого снега и дорожной грязи, коммунальщики традиционно пос

— Ты только сразу валидол не ищи, я совершил стратегическую инвестицию в наш семейный статус, — бодро сообщил Вадим, вытирая руки кухонным вафельным полотенцем с вылинявшими ромашками. Надежда Николаевна замерла посреди прихожей с расстегнутой на одну пуговицу осенней курткой. В руках она держала связку ключей от квартиры, которая звенела в наступившей тишине громче кремлевских курантов. На дворе стояла середина ноября — то самое унылое время года, когда за окном не то дождь со снегом, не то снег с мылом, асфальт покрыт скользкой кашей, а на душе скребут даже те кошки, которых ты в жизни не заводил. Единственным светлым пятном во всем этом осеннем мраке была смс-ка, пришедшая на телефон ровно в четыре часа дня: «Зачисление зарплаты. Премия по итогам года — 142 000 рублей». Надежда Николаевна мысленно уже разложила эту сумму на ровные стопочки, как заправский аптекарь яды в дореволюционной аптеке. Семьдесят тысяч — закрыть остаток долга за остекление балкона, тридцать пять — на зимнюю с

— Мама, а наш папа теперь работает таксистом для блондинок в леопардовых шубах? — четырнадцатилетняя Ирина бросила на пуфик в прихожей тяжелый рюкзак со значками и принялась расстегивать замок на куртке. Янина застыла посреди коридора. В руках у нее была отвертка, которой она уже минут двадцать пыталась затянуть расшатавшийся шуруп на дверце обувницы. Шуруп крутился вхолостую, явно презирая законы физики и женские слесарные потуги. — В каком смысле таксистом? — Янина отложила инструмент на полку рядом с флаконом туалетной воды и квитанциями за отопление. — У твоего отца совещание до восьми вечера. Он туда даже галстук надел, который пять лет в шкафу пылился. — Ну, значит, совещание переехало к гастроному на перекрестке, — фыркнула дочь, скидывая обувь. — Стоит там его ласточка серебристая, мотор урчит. А папа открывает дверцу тетке с начесом и держит ее под локоток, будто она хрустальная ваза. Янина почувствовала, как внутри что-то щелкнуло. Не с грохотом рухнувшего мира, а с тем тихим

— Вера, поздравляю, ты двоемужница! Руслан произнес это совершенно будничным тоном, даже не отрываясь от своего любимого занятия — изучения чека из строительного гипермаркета. В чеке значились три рулона уплотнителя для балконной двери, саморезы и загадочная деталь под названием «штуцер переходной», которая стоила как приличный сервиз. Середина ноября в наших широтах — время суровое: за окном мокрый снег уныло хлестал по карнизу, батареи шипели, а из всех щелей сквозило так, будто квартира готовилась к полету в стратосферу. — Чего ты мелешь? — отозвалась Вера Николаевна, раскладывая по сушилке чистые чайные кружки. — Какой еще двоемужница? У нас в стране многоженство не прижилось, а уж чтоб наоборот — тут здоровье надо иметь богатырское. Мне одного тебя за глаза хватает, особенно когда ты начинаешь выяснять, куда делись тридцать рублей сдачи. — А вот полюбуйся, — Руслан протянул ей свой телефон, экран которого рябил от входящих сообщений в зеленом мессенджере. — Твой бывший сокол присл

— Людочка, радость моя, ты только не волнуйся, до ноября следующего года вопрос решим. Земля там чернозем, баня свежая из бруса, а домик я на тебя переоформлю, пусть хоть лопнут все вокруг. Да, документы уже собираю. Целую в носик. Рита стояла в прихожей и держала в руках банку маринованных патиссонов. Обычная стеклянная банка на полтора литра, закрытая тугой желтой капроновой крышкой. Эту крышку еще дедушка Риты учил открывать методом погружения под струю кипятка, но сейчас банку хотелось не согреть, а прицельно опустить кому-нибудь на макушку. Желательно прямо на темя законному супругу Дмитрию, который заперся в кладовке между старым пылесосом «Ракета» и ящиком с шурупами. Дмитрий искренне полагал, что сквозь фанерную дверь советской антресольной перегородки наружу доносится лишь тихое мужское сопение. Он вообще в свои пятьдесят семь лет наивно веровал в звукоизоляцию, силу мужского обаяния и собственную конспирацию. Рите же исполнилось пятьдесят шесть, звали ее Маргарита Николаевна,