Гид по жизни

— Виктор Семёнович, стоп! Я же вчера говорила — перегородку между кухней и комнатой НЕ сносим! Нелли стояла посреди пустой квартиры, глядя на прораба, который смущённо переминался с ноги на ногу. Рядом с ним двое рабочих держали в руках перфораторы, явно готовясь приступить к работе. — Девушка, так мне Светлана Николаевна утром звонила, — пробормотал прораб. — Сказала, что вы передумали. Что так будет просторнее. — Какая Светлана Николаевна?! — голос Нелли зазвенел от возмущения. — Это МОЯ квартира! Моя и Игоря! — Ну, она сказала, что мать вашего мужа... Нелли выдохнула, сжимая кулаки. Господи, ну сколько можно? Всего три дня прошло с момента, как они получили ключи от новостройки. Три дня! А свекровь уже успела вызвать бригаду, согласовать с ними смету и теперь раздавала указания, словно это её собственное жильё. Телефон в кармане завибрировал. Нелли глянула на экран — Оксана, подруга из детского сада. — Извините, мне надо ответить, — бросила она прорабу и вышла в подъезд. — Окс, прив

Я сидела в кафе на Тверской, медленно размешивая кофе серебристой ложечкой, и смотрела, как Лена снимает пальто. Движения у неё были точные, экономные — как у хирурга или часовщика. Даже вешая пальто на спинку стула, она делала это с какой-то особенной тщательностью, словно от этого зависела чья-то жизнь. — Ты похудела, — сказала я, когда она села напротив. — Нервы, — Лена махнула рукой и огляделась. — Здесь хорошо. Тихо. Я выбрала это место специально. Столики стояли далеко друг от друга, официанты ходили беззвучно, словно призраки в чёрных жилетах. Музыка едва слышалась — что-то классическое, спокойное. Место для серьёзных разговоров. А разговор предстоял серьёзный. Лена обещала рассказать мне то, о чём молчала полгода. То, что касалось меня напрямую, но знала об этом только она. — Кофе будешь? — спросила я. — Чай. Зелёный, если есть. Я подозвала официантку. Молоденькая, с аккуратным хвостиком, в белой блузке. Улыбалась профессионально, но глаза оставались равнодушными. — Зелёный чай

— Это ты опять масло из морозилки вытащила? Я же говорила, не трогай! — Какое масло, Марина, ты меня с ума сведёшь. Я рукой клянусь, не открывала я твою морозилку. Голос свекрови звучал обиженно, с этой её неуловимой ноткой святости, будто она — последняя праведница на улице, а я деспот из корейской драмы. — Оно исчезло! Вчера было, сегодня нет. Один кусок остался, и тот надкусан, — я стояла посреди кухни, с полотенцем в руке, как с флагом перемирия, только мира не предвиделось. Юра, мой муж, поднял голову от тарелки. — Ма, ты брала? — Господи, — вздохнула она. — Уже не верят родной матери. Мне, старому человеку, масла не доверяют. Она медленно опустилась на табурет, покачала головой, словно считала капли чужой неблагодарности. Я знала этот спектакль наизусть: сейчас — пауза, выдох, и потом неизбежная реплика. — Она меня не любит, Юрочка. Я ей мешаю. — Никто тебя не выгоняет, — сказал он, будто успокаивая ребёнка. Я рассмеялась. — Конечно нет. Просто продукты исчезают, бельё не стирает

— Набор для похудения подарила, спасибо, мамаша! — усмехнулась невестка. — А что такого? — подняла брови Нина Ивановна. — Забота о здоровье, между прочим. — О моём или вашем? — Да хоть бы о нашем общем. Виталька ж переживает, что ты себя запустила, — проговорила она, отхлёбывая чай. Марина замолчала. Виталька стоял у окна, делая вид, что ищет что-то в телефоне. Молчал, как всегда, когда мать начинала. — Ну что ты, Нина Ивановна, прямо как с дивана телепередач цитируете, — тихо ответила Марина. — Может, мне ещё замеры талии записывать при вас? — А что, можно и так. Контроль, знаешь ли, стимулирует. Молчание заполнило кухню. Чуть слышно стучала посуда в сушилке, за окном хлюпала февральская слякоть, гудела стиралка — будто набатом отбивая ритм этой нелепой сцены. — Мам, не начинай, — наконец сказал Виталий, не оборачиваясь. — Подарок же просто… символический. — Символический? — фыркнула Марина. — Ага. С весами и чаем «фит-спокойствие»! Символично, да. Нина Ивановна откинулась на спинку с

— Лид, ну не молчи. Максим стоял у окна, переминаясь с ноги на ногу. Лида сидела на диване, глядя в одну точку. Телефон в ее руках показывал нулевой баланс на карте. Триста восемьдесят тысяч рублей. Три года. Тридцать шесть месяцев, когда она отказывала себе в новых сапогах, в кафе с коллегами, в поездке на море. — Скажи хоть что-нибудь, — попросил Максим тише, добавил: — Я твои накопления потратил на машину, мы же давно хотели обновить ее. Лида подняла на него глаза. Он выглядел виноватым — опущенные плечи, красные пятна на шее, которые всегда появлялись, когда он нервничал. — Что я должна сказать? — ровно спросила она. — Что все нормально? Что ничего страшного? — Ну, машина нам правда была нужна... — Нам? — Лида встала. — Нам? Максим, ты хоть спросил меня? Он молчал. За окном февральский вечер сгущался в темноту. Ветер швырял снег в стекло. — Олег предложил, — наконец выдавил Максим. — Mitsubishi Outlander, две тысячи пятнадцатого года. Он же знает, что мы давно хотели нормальную маш

Даша стояла. Пакет в руках дрожал. Надписи размылись от слёз. "Мама..." — прошептала. Голос сел. Гудение холодильника резало уши. Она положила пакет обратно. Полки ломились: банки с соленьями, пирожки в фольге. Все подписано. "Юре — на случай, если я задержусь". "Сыночку — от мамы". Вспомнилось. Как свекровь звонила. "Даша, Юрочке салфеток купи, а?" А сама вздыхала. Глаза грустные. Даша думала — хитрость. А это... забота. Наперёд. Дверь скрипнула. Юра. Бледный. Куртка мокрая от слякоти. — Что ты здесь? — он замер в дверях кухни. Даша повернулась. Лицо мокрое. — Твоя мама... Она всё для тебя. А я... глупец. Думала, ворует. Он шагнул. Обнял. Сильно. — Мама болеет давно. Рак. Врачи сказали — месяцы. Она не хотела нас грузить. Сама продукты брала. Днём, когда ты на работе. "Юра не должен голодать". А мне... не говорила. Стыдно было. Даша отстранилась. Села на табуретку. Кап-кап — кран протекал. — Почему не сказал? Я бы... помогла. Вместе бы. Юра опустился на колени. Руки на её коленях. — Б

— Юр, ты серьезно сейчас? — Влада остановилась в дверях, глядя на раскинувшегося на их единственном диване Сергея. Двоюродный брат мужа выглядел совершенно довольным жизнью. Ноги в грязных носках лежали на подлокотнике, в руке банка с напитком, а на экране планшета — ее планшета! — шел какой-то футбольный матч. — Привет, Владка! — радостно помахал он рукой. — Юрка сказал, можно у вас пару дней перекантоваться. С Ленкой поругались, знаешь, как бывает. Влада медленно опустила сумку на пол. Рабочий день выдался тяжелым — три встречи с клиентами, куча звонков, а потом еще полтора часа в пробке. Она мечтала только об одном: переодеться, поесть и сесть за конспекты. Завтра семинар по гражданскому праву, а она еще половину материала не повторила. — Юра тебе разрешил? — уточнила она, доставая телефон. — Ага, сам предложил! Говорит, чего на улице мотаться, если у них свободно. Свободно. В их однокомнатной квартире тридцать два квадрата. Свободно. Влада набрала номер мужа. Гудки показались беско

— Руслана Александровна, ну когда же вы вернёте деньги? — Настя старалась говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Прошло уже два месяца с последнего раза. Свекровь стояла в прихожей своей квартиры, держась за дверную ручку так, будто Настя пришла выселять её на улицу. — Какие деньги? — голос Русланы Александровны прозвучал удивлённо, почти обиженно. — О чём ты вообще? — Как какие? — Настя почувствовала, как краснеют щёки. — Девяносто семь тысяч. Которые вы у нас занимали восемь месяцев подряд. — Ах, это... — свекровь махнула рукой. — Ну так я же не нарочно. У меня просто зарплата маленькая, еле хватает на жизнь. Настя посмотрела на три пакета из дорогого магазина одежды, которые стояли у зеркала в прихожей. Ценники ещё болтались на ручках. — Но на одежду деньги нашлись, — не выдержала она. Руслана Александровна вспыхнула: — Это моя зарплата! Я имею право тратить её как хочу! Или мне теперь перед тобой отчитываться за каждую копейку? — Я не об этом. Просто если у вас есть деньги на

— Где моя заначка?! Голос с кухни — сиплый, требовательный. Как будто я обязана знать, где его колбаса, трусы и теперь вот — тайные сбережения на пиво. Я стою в прихожей, снимаю сапоги. Сквозняк бьёт в спину, в носу пахнет жареным луком и раздражением. — Какая заначка? — спрашиваю, не поднимая головы. — Не притворяйся! — он уже топает. — Я туда не просто так откладывал! — Я тоже, между прочим, откуда-то беру. — Это другое. — Всегда другое, — шепчу я. Он не слышит. Или делает вид. Плита щёлкает, кипит борщ. Красный, как мои нервы. В кастрюле — отражение моей руки: тонкой, с пятном от утюга. Той самой руки, что пятнадцать лет стирала, жарила, вытирала, гладила всё это добро. Я купила себе платье. Синее, в мелкий белый горошек. Пять с половиной тысяч — скидка, почти подарок. Да, я не посоветовалась. Не спросила его, можно ли мне иметь что-то красивое. Он заметил. Конечно, заметил. Мужчина, который годами не видит, во что я хожу, вдруг вспомнил, что у него зрение есть. — Откуда деньги? — х

– Степанида! Ты оглохла? Я спрашиваю, где деньги из коробки из-под обуви? Там двести тысяч было! Валерин голос, обычно напоминающий скрип несмазанной телеги, сейчас звенел фальцетом. Он стоял в дверном проеме ванной, красный, как переваренный рак, и тряс пустой коробкой из-под моих старых зимних сапог. Тех самых, которые я носила пять сезонов, потому что «нам надо экономить на ремонт дачи». Я медленно повернулась к зеркалу. Из отражения на меня смотрела уставшая женщина с темными кругами под глазами, в застиранном халате. Но пахла эта женщина божественно.Оригинал. Двадцать пять тысяч рублей за флакон. Запах йода, жженого сахара и абсолютной, кристальной свободы. – Не ори, Валера, – спокойно сказала я, снимая крышечку с флакона. – У соседей ребенок спит. – Какой к черту ребенок?! – он швырнул коробку на пол. Картон жалобно шлепнулся о кафель. – Я полез проверить, пересчитать хотел перед поездкой за стройматериалами, а там пусто! Двести кусков! Стеша, это уголовка! Ты куда их дела? Мамке