ЕЛЕНА ВОЛОШИНА/ИППОЛИТОВА/

Снег пошёл внезапно, как это часто бывает в начале декабря — только что небо было серым, но спокойным, и вдруг закружило, завертело, залепило лобовое стекло белой мутью. Дорога, и без того неширокая, сузилась до двух полос, зажатых между высокими еловыми лапами, и казалось, что машина плывёт в белом тоннеле, где нет ни верха, ни низа, ни горизонта. Андрей Ильич вёл старенький УАЗ, который в деревне ласково называли «Буханкой», и всматривался в дорогу с той особой сосредоточенностью, какая приходит к водителю в непогоду. Ему было шестьдесят два, и сорок из них он проработал лесником в этих краях. Он знал каждый поворот, каждый овраг, каждую звериную тропу. Но снегопад был такой силы, что даже он начинал тревожиться. В машине, на заднем сиденье, сидели трое. Его внуки: старшая, двенадцатилетняя Маша, десятилетний Коля и самая младшая, пятилетняя Аленка. Родители уехали в город по делам и оставили детей у деда на выходные. Андрей Ильич решил свозить их на дальний кордон, показать зимни

Сосны стояли стеной — тихие, смоляные, бесконечные. Бабка Надежда шла по тропинке, привычно поскрипывая суставами, и несла в лукошке полтора десятка грибов. Обычное дело для августа. Обычная дорога домой. Звук был таким слабым, что она сначала приняла его за писк комара. Потом за скрип старой ветки. Но остановилась. Прислушалась. Из-под корней поваленной ели, из ямы, прикрытой лапником, на неё смотрели два мутных, ещё не открывшихся до конца глаза. Комок грязной серой шерсти, размером с варежку, дрожал и пытался ползти к ней, но только тыкался мордой в землю. Надежда оглянулась. Лес молчал. Волчица могла быть рядом. Это было опасно — глупо, по-бабьи опасно. Она уже занесла ногу, чтобы шагнуть дальше, мимо. Щенок пискнул снова. Тоньше, жалобней, почти по-человечьи. — Тьфу ты, — сказала Надежда вслух. — Грех-то какой. Она опустилась на колени, больно придавив сухую ветку коленом, и запустила руку в яму. Щенок не рычал, не пытался укусить. Он просто ткнулся холодным носом в её тёп