ЕЛЕНА ВОЛОШИНА/ИППОЛИТОВА/

Римма перебирала ключи у порога. Три штуки на одном кольце – от входной двери, от почтового ящика и ещё один, латунный, с потёртой бородкой. Этот третий она каждый вечер обходила пальцем, как чётку, и каждый вечер проходила мимо второй комнаты, не поворачивая ручку. Двадцать восемь лет. Она разулась, поставила чайник. Кухня пахла скипевшим рисом – кастрюлю так и не замочила с утра. На смену к шести, а организм в пятьдесят два года уже не прощал ночных бутербродов. Римма налила кипяток в кружку, бросила пакетик. За стеной бубнил соседский телевизор – тихо, сквозь перегородку, как всегда по вечерам. Двухкомнатная квартира в панельной девятиэтажке. Одна комната – спальня. Вторая – запертая. Дверь крашена белой эмалью, ни царапины. Римма не заходила туда с тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Там стояла кроватка, которую она тогда купила. Деревянная, с круглыми перекладинами. Наверное, уже рассохлась. Она допила чай, выключила свет и легла. Утром в родильном отделении областного перин

Я запомнила этот момент до мельчайших подробностей. Был прохладный октябрьский вечер. Я возвращалась электричкой из области, уставшая, с тяжёлой сумкой через плечо и термосом остывшего кофе. Поезд прибыл на наш маленький вокзал в половине девятого. Народу было немного: несколько дачников с пустыми корзинами, молодая пара с собакой, женщина с ребёнком. Я сошла на платформу, вдохнула влажный воздух, пахнущий прелой листвой и креозотом от шпал, и направилась к выходу в город. В голове крутились обрывки дневных забот: отчёт не готов, завтра рано вставать, надо позвонить маме. Обычный вечер, обычный рейс. И тут она появилась. Словно из ниоткуда - маленькая, сухонькая, в старомодном драповом пальто и сером пуховом платке. В одной руке она сжимала сумочку-ридикюль, в другой - смятый клочок бумаги. Она остановилась прямо передо мной, заглянула в лицо снизу вверх и тихо спросила: - Милая моя, простите старуху. Вы местная? Я огляделась - может, она к кому-то другому обращается? Но вокруг было п

Капля ударила о дно ведра – гулко, как по пустой бочке. Я поставила его ровно под тёмное пятно на потолке и выпрямилась, упёршись ладонью в поясницу. Третья осень с этим ведром. Третья осень, когда я ложусь спать под мерный стук капель и просыпаюсь от того, что вода перехлёстывает через край. Дом стоял на этом месте сорок лет. Мы с Павлом строили его вдвоём, по выходным, таская кирпичи с завода на тележке. Верили, что здесь вырастут дети. Дети не выросли. А дом состарился вместе со мной – крыша провисла над верандой, оконные рамы разбухли от влаги, в подполе каждую весну стояла вода по щиколотку. Мне шестьдесят восемь. К этому возрасту привыкаешь ко многому. К тому, что колени ноют в сырую погоду. К тому, что аптека съедает половину пенсии. К тому, что вечером разговаривать не с кем, кроме радио на подоконнике. Утром Лида заглянула через забор – как всегда, без предупреждения. Она жила через два дома, была на четыре года старше, но двигалась быстрее меня. У Лиды сын в областном центре