МироВед

Детский дом номер семь стоял на окраине старого города, в стороне от шумных улиц и нарядных витрин. Это было длинное серое здание с облупившейся штукатуркой, на стенах которого росли кривые трещины, похожие на карту несуществующих рек. Вокруг — старый сад, когда-то яблоневый, теперь одичавший и заросший крапивой. Яблоки здесь давно не было, но дети всё равно каждую осень залезали на кривые ветки в надежде найти хоть одно, чудом уцелевшее. Редко кому везло. Сюда, в этот дом, редко заглядывали гости. Городские власти вспоминали о детдоме не часто, только накануне праздников, чтобы вручить подарки — пакет с конфетами и мандаринами — и непременно сфотографироваться с сиротами для местной газеты. В остальное время дети были предоставлены сами себе и воспитателям, которые давно устали от этой работы и ждали только пенсии. Воспитатели были разными: одни — хорошими, другие — уставшими и равнодушными, третьи — злыми на весь мир. Но была среди них и такие, кто ещё помнил, зачем пришли в эту

Лето в тот год выдалось жарким и душным. Солнце палило так, что трава на лугах пожухла уже к середине июля, а река обмелела настолько, что из воды показались старые коряги, которых не видели годами. Дед Игнат, живший на отшибе у реки, каждый день выходил на своём стареньком ялике проверять перемёты. Рыба в такую жару клевала плохо, но дед не унывал: рыба — не главное. Главное — река. Она была его домом, его работой, его жизнью. Игнату было семьдесят четыре. Жена ум..рла давно, дети разъехались кто куда, и он остался один в своей избушке на высоком берегу. Жил тихо, никому не мешал, держал кур да козу. Соседи из деревни, что в трёх километрах ниже по течению, уважали его за мудрость и спокойный нрав, но близко не сходились — дед был нелюдим. В тот день он, как обычно, вышел на реку. Солнце только поднималось над лесом, и вода блестела, как расплавленное золото. Игнат не спеша грёб, наслаждаясь тишиной, и вдруг заметил странный предмет, застрявший у старой ивы, что росла на заболоченн

Дождь зарядил с самого утра — мелкий, нудный, октябрьский. Он барабанил по крышам, стекал мутными ручьями вдоль обочин и заливал старый парк на окраине города. В такую погоду нормальные люди сидят по домам, но у Насти выбора не было. Потому что детдом, в котором она жила уже четвёртый год, не спрашивал, хочешь ты гулять или нет. Просто выставлял за дверь после уроков и велел быть на ужин. А чем ты займёшься в промежутке — никого не волновало. Насте было тринадцать. Худенькая, угловатая, с вечно растрёпанными русыми волосами и серыми глазами, которые смотрели на мир с недетской серьёзностью. Она попала в детдом после того, как её родители пог..бли в автомобильной аварии. Ей тогда было девять. Она помнила тот день до мельчайших подробностей: как папа вёл машину и что-то напевал, как мама обернулась к ней с заднего сиденья и улыбнулась, как яркий свет фар ударил в глаза. А потом — темнота, больница, чужие люди, казённые стены. С тех пор она жила одна. Не в смысле — совсем одна, вокруг в

Зима в том году выдалась снежной и студёной. Морозы ударили такие, что даже старики не припоминали подобных — градусов под сорок, а то и ниже. Снег лежал высокими сугробами, и дорога от деревни до дальнего хутора, где жила старая знахарка, часто оказывалась заметённой настолько, что ни проехать, ни пройти. Но десятилетнему Егорке выбирать не приходилось. Бабушка ум..рала. Это была не его родная бабушка — та ум..рла, когда Егорка был ещё совсем маленьким. Это была бабушка соседская, одинокая старушка, которую все в деревне звали баба Нюра. Когда Егоркина мать, измотанная работой и одиночеством, не справлялась, баба Нюра приходила на помощь. Сидела с Егоркой, когда он болел. Рассказывала сказки долгими зимними вечерами. Пекла блины с творогом — самые вкусные на свете. Она была ему не родной по крови, но родной по сердцу. И теперь, когда она слегла с воспалением лёгких и задыхалась, лекарства из районной аптеки не помогали, а фельдшер только разводил руками, Егорка знал: поможет только

Говорят, что судьба никогда не ошибается. Что каждая встреча, каждый поворот, каждый человек на нашем пути — не случаен. Но когда Гульсум впервые увидела того парня на больничной койке, она не думала о судьбе. Она просто не смогла пройти мимо. И это «не смогла» изменило всё — и её жизнь, и его, и жизни многих людей, которые потом узнали эту историю. Был обычный день в портовой Анталии. Солнце, как всегда, щедро заливало белые улочки, пахло морем и специями. Гульсум Кабадайи, немолодая турецкая женщина с большими тёмными глазами и натруженными руками, зашла в больницу проведать дальнюю родственницу. Она уже собиралась уходить, когда её взгляд случайно упал на открытую дверь в конце коридора. Любопытство или что-то иное заставило её заглянуть туда. На кровати лежал молодой парень. Совсем ещё мальчик, лет восемнадцати-двадцати, не больше. Он был обездвижен, подключён к каким-то трубкам и аппаратам. Глаза его были открыты, но смотрели в пустоту — в них не было ни мысли, ни памяти, ни на

Ночь опустилась на посёлок внезапно, как это бывает в конце ноября. Солнце ещё днём висело низко, тусклое и равнодушное, а к пяти часам вечера мир уже тонул в густой, вязкой темноте. Ветер гулял по пустынным улицам, швыряя в окна колючую снежную крупу, и столбик термометра опустился так низко, что даже собаки попрятались по будкам. В такую ночь хороший хозяин двери на засов закроет, печку пожарче растопит и сидит у огня, попивая чай с малиной. Но старый человек, что стоял у калитки частного дома на окраине, не был ничьим гостем. Он стоял, сгорбившись, в старом, потёртом тулупе, из-под которого виднелась больничная пижама в синюю полоску. На ногах — разношенные валенки с галошами, на голове — шапка-ушанка, надвинутая на самые брови. Он опирался на суковатую палку и смотрел на освещённые окна дома с такой тоской, с какой смотрят только очень старые и очень одинокие люди. Дом был добротный, кирпичный, с мансардой и большим балконом. Несколько лет назад его построил муж Анечки, Виктор,

Степан работал на лесозаготовках уже девятый год. Его старенький гусеничный трактор, видавший виды ещё при советской власти, был единственным кормильцем в семье. Жена, двое пацанов-погодков, старуха-мать — всех надо было поднимать, одевать, кормить. В их глухой деревне, затерянной среди бескрайних лесных массивов, другой работы не было. Лес был всему голова: он давал дрова, строевой материал, грибы-ягоды. Но главное — он давал заработок. Степан валил лес, трелевал хлысты к дороге, грузил на лесовозы. Работа тяжёлая, грязная, опасная, но он её любил. Любил запах солярки и свежих опилок, любил, как послушно ложится под его руками вековая сосна, любил чувство выполненного долга, когда очередная делянка была пройдена. Но этой осенью всё пошло не так. Волки. Они появились в конце сентября, когда Степан только начинал разрабатывать дальний участок у Чёртова ручья. Сначала он заметил следы — крупные, глубокие, с отпечатками мощных когтей. Потом услышал вой. А потом начались настоящие неприя

Я работаю продавщицей в сельском магазине уже двадцать три года. Наш магазин — небольшой, деревянный, с крыльцом в три ступеньки и вывеской «Продукты», что висит на одном гвозде и поскрипывает на ветру. Здесь, в Залесье, все друг друга знают, и я знаю всех. Знаю, кто сколько сахара берёт, кто какую колбасу любит, у кого пенсия когда. И если кто-то вдруг перестаёт заходить — это всегда заметно. Как заметно, если в привычном пейзаже исчезает дерево. Полгода назад я впервые обратила внимание, что бабушка Надя перестала приходить. До этого она захаживала каждую среду и субботу — маленькая, сухонькая, с палочкой, в неизменном сером платке. Всегда вежливая: «Здравствуй, Верочка, как у тебя дела?» Я откладывала для неё свежий хлеб и десяток яиц, зная, что она приходит строго по расписанию. А рядом с ней, держась за бабушкину юбку, всегда шла её внучка — Лиза. Тихая, серьёзная девочка с большими серыми глазами и светлыми косичками. Бабушка Надя воспитывала Лизу одна. Родители девочки пог..б

Живёт у нас на краю деревни дед Егор, бобыль. Деревня наша, Осиповка, стоит на берегу неширокой речки, в стороне от больших дорог. Место тихое, глухое: зимой заметает по самые окна, весной цветут сады, осенью пахнет дымом и антоновкой. Здесь все друг друга знают, и каждый человек на виду. А уж дед Егор — тем более. Потому что он не просто живёт — он высится. Как старый дуб на опушке: корявый, могучий, молчаливый. Мужик он кряжистый, с тяжёлой рукой и суровым нравом. Всю жизнь проработал на лесопилке: дом сам срубил, печь сам сложил, ворота сам сколотил — всё своими руками, всё на совесть. Роста он высокого, плечи широкие, а лицо будто из дуба вырезано: глубокие морщины, густые брови, седые усы, под которыми редко когда мелькала улыбка. Глаза у него серые, холодноватые, как речная вода в ноябре. Говорил он мало, словно каждое слово на вес золота отпускал. В деревне его уважали, но близко не подходили — боялись. Не потому что злой, а потому что неприступный. Как скала. Жена его, Анна