Танечка Новокрещенова (Князева)

Муж волочил ее по двору за густые косы, он был «в своем праве», наказывая гулящую жену: его обманули, подсунули ему «бракованный» товар… В хуторе Кружилинском никто не удивлялся истошным бабьим крикам, время от времени доносившимся то из одного куреня, то из другого: «Бей бабу молотом, будет баба золотом». И били, редко где обходилось без тумаков, это считалось нормальным даже в семьях, где двое сходились по любви, жестокость не была редкостью, а если уж мужа с женой свели насильно так и говорить нечего… В усадьбе Поповых, в Ясеновке, в тот вечер никто не спал. Анна Захаровна вызвала горничную в гостиную, долго молчала, глядя в окно на поднимающуюся над степью луну. Настя стояла у двери, прижимая руки к животу — там, под сердцем, было барское дитя, о котором никто не должен был знать. Анна Захаровна повернулась, и в её взгляде не было ни гнева, ни жалости — только холодная расчётливость, которой она, вдова, научилась за годы управления имением. — Значит так, — сказала она. — Родишь, но

Она мыла полы, когда он вошел. Ведро с водой, тряпка в руках, юбка подоткнута, чтобы не замочить. Аксинья подняла голову и замерла — на пороге стоял граф. «Чудный Троицын день, — запишет он в дневнике тем же вечером. — Видел Аксинью. Очень хороша. Влюблен, как никогда в жизни. Нет другой мысли. Мучаюсь». Льву Николаевичу Толстому было тридцать лет, Аксинье Базыкиной, урожденной Аникановой — двадцать три, женщина была замужем за извозчиком Михаилом, который пропадал в Москве по полгода — многие крестьяне занимались отхожим промыслом, выплачивая господам оброк деньгами. Граф Толстой еще за десять лет до этого записал про себя: «Я не пропускал ни одной юбки. Это было мое главное преступление». Сейчас молодой писатель увлекся всерьез. Через некоторое время в дневнике появилось: «Был у нее. Она не прогнала. Я пропал». От этой связи замужняя крестьянка Аксинья родила сына Тимофея. Ребенок был от Толстого, сомнений в этом не было никаких. Михаил Базыкин тогда по полгода не появлялся дома, и о