Наталья Хващевская (осипова)

В свой смертный час Достоевский попросил каторжное Евангелие. Открыв наугад, он прочел пророческие слова, которые с поразительной точностью определили его тихий и великий уход. Январский петербургский рассвет едва брезжил, серый и стылый. Он нехотя просачивался сквозь морозные узоры на высоких окнах квартиры в Кузнечном переулке. Город еще спал под толстым одеялом снега, приглушавшего стук копыт редких извозчиков и скрип полозьев. Но в доме номер пять тишина была иного рода — не сонная, а напряженная, натянутая до предела, как струна. Она пахла карболкой, валерианой и страхом. В большом кресле, заваленном подушками, сидел, почти не двигаясь, человек, чье лицо знала вся читающая Россия. Федор Михайлович Достоевский. Только сейчас в этом пергаментно-бледном лице с заострившимся носом и ввалившимися глазами трудно было узнать того пророка, что недавно потряс Москву своей речью о Пушкине. Жизнь, казалось, отхлынула от него, оставив лишь оболочку. На седой, спутанной бороде запекла