Марина Крюкова

Звонок раздался в половине второго – в то мёртвое послеобеденное время, когда обед уже съеден, чай остыл, а до вечерних новостей ещё целая вечность. Я как раз решала, стоит ли перешивать шторы на кухне или лучше оставить как есть, потому что перешивать – это доставать машинку, а доставать машинку – это вспоминать, и вот как раз вспоминать мне не хотелось. Машинка стояла в кладовке уже четвёртый год. С тех пор как ателье закрылось, я к ней не притрагивалась. И тут зазвонил телефон. – Нина Павловна? Вас беспокоят из школы номер сорок один. Вам необходимо забрать вашего внука. Голос был молодой, женский, с особой школьной интонацией – той, что одновременно извиняется и обвиняет. Я посмотрела на кошку. Кошка посмотрела на меня. Мы обе были в замешательстве. – У меня нет внука, – сказала я тем тоном, каким обычно говорят «у меня нет денег» – с лёгкой виной, будто это моя недоработка. – Ларина Нина Павловна? – Да. – Матвей Губин, третий «Б». Он указал ваш номер как контактный. У мальчика тем

Кошелёк лежал на скамейке автобусной остановки – потёртый, коричневый, забытый кем-то в вечерней суете. Октябрьский вечер выдался холодным. Ветер гнал по асфальту жёлтые листья, фонари едва разгоняли сумрак. Люди на остановке жались друг к другу, пряча руки в карманы. Я подняла кошелёк машинально. Смена закончилась час назад, ноги гудели после двенадцати часов в операционной, и думать хотелось только о горячем душе. Две сложные операции, одна за другой. Перелом бедра у пожилой женщины, вывих плеча у подростка. Обычный день хирурга-травматолога районной больницы. Кошелёк был тяжёлый, явно не пустой. Первая мысль – отнести в полицию. Или в бюро находок, если такое ещё существует. Но полиция – это протоколы, ожидание, вопросы. А мне хотелось домой. Открыла. Деньги. Немного, тысячи три. Банковские карточки – две штуки, обе потёртые. Пенсионное удостоверение. Паспорт. И фотография. Чёрно-белое фото, края потёртые от времени. Бумага истончилась в углах – её часто доставали, держали в руках,