Справочник Каталог Поиск Объявления Доска Реклама

«Ты, дорогая, только и умеешь, что деньги спускать! А сама — ни работы, ни пользы»

Я никогда не считала себя транжирой. Но когда свекровь, развалившись на диване в нашей гостиной, процедила сквозь зубы: «Ты, дорогая, только и умеешь, что деньги спускать! А сама — ни работы, ни пользы», — внутри что-то щёлкнуло. Муж, стоявший рядом, вместо того чтобы осадить мать, лишь кашлянул и кивнул, будто соглашаясь. Дети, игравшие с кубиками в углу, замерли, прислушиваясь к нарастающему гулу ссоры.
— Мама, ну что вы, — попыталась я смягчить тон, хотя ладони уже вспотели. — Я веду бюджет в приложении, все траты прозрачны.
Свекровь фыркнула, поправив воротник новой шубы — той самой, которую, как она утверждала, «подарил дальний родственник».
— Прозрачны? Да ты на свои платья и косметику половину семейного бюджета сливаешь!
Муж, будто очнувшись, шагнул вперёд:
— Лена, покажи отчёт. Каждую копейку.
Я сглотнула. Отчёт был безупречен: я скрупулёзно фиксировала всё — от молока до батареек. Но знала: это не убедит ни его, ни мать.
— Хорошо, — сказала я, доставая телефон. — Вот. Смотрите.
Он пробежал глазами по цифрам, хмыкнул:
— Это не объясняет, куда деваются деньги.
— Может, вы объясните, куда девается зарплата? — вырвалось у меня. — Шуба, набор для рыбалки за тридцать тысяч…
Свекровь резко выпрямилась:
— Не указывай мне, девочка! Я знаю, как вести хозяйство, а ты…
— Довольно! — оборвал муж, бросив на меня ледяной взгляд. — Разбирайтесь сами. Я устал от этого балагана.
Он вышел, хлопнув дверью. Дети переглянулись, а я осталась стоять, чувствуя, как в груди разрастается холодный комок решимости.
Следующие недели превратились в бесконечную череду допросов. Каждый раз, когда я покупала что-то дороже пакета молока, муж требовал объяснений. «Зачем тебе эти крупы? Мы же едим мясо!» — возмущался он, хотя морозилка была забита его «рыбацкими» заготовками. Свекровь, заходя «на чай», демонстративно пересчитывала продукты в холодильнике, комментируя: «Опять йогурты! На них можно было бы месяц семью кормить!»

Мать в снегу

В ту февральскую ночь непогода разгулялась не на шутку: ветер злой по двору гулял, мелкой снежной крупой в окна швырялся, а в печной трубе так тоскливо подвывало, что невольно поежишься и шаль поплотнее на плечи натянешь.
И вдруг — стук. Да такой страшный, отчаянный, будто не в стекло колотили, а прямо мне в грудную клетку.
Сердце в пятки ушло. Я накинула пуховый платок, выскочила — а на пороге Надя. Дочка соседей моих, Игната да Галины. Стоит, милые мои, в одной тонкой ситцевой ночнушке, фуфайка расстегнута, на ногах старые валенки на босу ногу. Губы синие, трясется вся, как осиновый лист на ветру, а в глазах — такой первобытный, животный ужас, что у меня самой внутри всё похолодело.
— Семёновна… — хрипит она, а зубы стучат так, что слова еле разобрать можно. — Семёновна, беда! Мамка… помирает!
Ох, батюшки… Схватила свой потертый фельдшерский саквояж и побежали. И пока бежали эти двести метров до их двора, пронеслась у меня перед глазами вся их жизнь за последние полгода.
Надя ведь в деревню нашу вернулась по лету. Уезжала-то в райцентр птицей гордой, всё счастья легкого искала, думала, что там всё медом намазано. Вернулась она тихая, осунувшаяся, а на руках — сверток кряхтящий, внучка Катюша. Сожитель её, как узнал про дитё, так и след простыл. Ни денег, ни угла своего Надя не нажила.
Галина, мать её, как увидела кровиночку на пороге, так в слезы. Запричитала, обняла, к груди прижала. Материнское сердце — оно ведь всё стерпит, всё простит, даже обиды прошлые.
Да только жизнь-то не пошла на лад. Галина, душа добрая и безотказная, всё на себя взвалила. Ей бы самой поберечься, сердце-то давно пошаливало, давление скакало так, что порой с кровати встать не могла. Да куда там! И корову на зорьке подоить надо, и чугунки с кашей в печь поставить, и пеленки внучке на речке прополоскать, потому как машинка стиральная сломалась, а на новую денег со Игнатовой зарплаты выкроить не могли.
А Надя… Ох, горько говорить, да из песни слов не выкинешь. Привыкла она вдали от дома на чужой шее сидеть. Вставала к обеду, выйдет на крылечко, ногти свои длинные пилочкой скребет, в телефоне картинки смотрит. Катюша в люльке надрывается от плача, а она матери кричит недовольно: «Мам, ну успокой ты её, голова уже пухнет от этого ора!»...