Всё своими руками.

Назван пугающий диагноз покалеченного сына Елены Яковлевой: врачи бьют тревогу Денис Шальных привлекает внимание СМИ своей неординарной внешностью: он с ног до головы покрыт татуировками. Сейчас наследник Елены Яковлевой работает в столичном барбершопе, занимается бодибилдингом и играет в музыкальной группе. С недавних пор Шальных начал удалять тату с лица. Денис даже стал героем шоу "Что я наделала". Сын Елены Яковлевой рассказал, что первую татуировку он сделал в 11-м классе. Шальных так сильно переживал смерть своей собаки — хаски по кличке Дик — что решил навсегда запечатлеть любимого пса на своем теле. Остановиться на этом Денис не смог: постепенно рисунки покрыли все тело, а затем перебрались и на лицо. Позвзрослев, Шальных решил свести тату. И в этот момент он столкнулся с последствиями, о которых мало кто говорит. По словам Дениса, одну из татуировок мастер удалял радикальным хирургическим способом. Это было невыносимо больно. Позже сын актрисы пробовал сводить рисунки с лица с помощью лазера, но и этот метод дался тяжело. Кроме того, татуировки оказали разрушительное воздействие на весь организм молодого мужчины. Во время шоу Денис прошел медицинское обследование, врачи обнаружили в анализах сына Елены Яковлевой тревожные отклонения . "Очень пугающие моменты по крови. Сильное сгущение. У пациента кровь напоминает не жидкость, а сироп. Очень густая, ярко выраженное обезвоживание, что может привести к необратимым процессам таким, как инфаркт головного мозга, инфаркт миокарда или тромбоэмболия легочной артерии", — сообщил доктор. Также тревогу медиков вызвал уровень фермента креатинфосфокиназы, который может указывать на распад мышечной ткани. По словам специалиста, такое обычно бывает у людей, которые находятся длительное время под завалами, обездвиженными. "Это может остановить работу почек. Чем это вызвано, не могу сказать. Может быть, и обилием краски под кожей", — отметил врач. Кроме того специалисты указали на увеличение шейных и подмышечных лимфоузлов, заподозрив "что-то вялотекущее, фоновое", и назначили дополнительные анализы для исключения саркоидоза. Денис же лишь отмахнулся от предупреждений врачей. "Мне это не мешает", — заявил сын Яковлевой.

**МАСТЕРСКАЯ РЕСТАВРАЦИИ СНОВ** **История 6. Сон смотрителя маяка** *Эпиграф: "Сон - как маяк: он горит не для себя, а для тех, кто сбился с курса в темноте".* Клиент пришел в сумерках, в тот час, когда море уже сливается с небом. Он пах солью, йодом и старым просмоленным канатом. На нем был тяжелый вязаный свитер, проеденный молью на локтях, и руки - красные, обветренные, с трещинами от морской воды. В руках он нес не колбу, не горшок - он нес старый медный фонарь от маяка, стекло которого было разбито, а фитиль давно сгорел. - Герман Ильич, - представился он. - Смотритель. Тридцать восемь лет я зажигал свет для чужих кораблей. А свой собственный... свой я погасил. Он поставил фонарь на прилавок осторожно, будто боялся, что медь зазвенит и разбудит кого-то. Внутри фонаря лежал сон - маленький, тусклый, как уголек, который вот-вот остынет. Посреди сна стоял маяк на скале, вокруг бушевало черное море, а наверху, в самой лампе, не было огня. Только пустота. - Жалоба? - спросил я. - Не горит, - сказал он. Голос у него был хриплый, как шум прибоя в шторм. - Каждую ночь мне снится мой маяк. Тот самый, на мысе. Я поднимаюсь по винтовой лестнице, сто двадцать ступеней, знаю каждую на ощупь. И знаю: если зажгу огонь до того, как начнется шторм - они вернутся. Мой сын и его жена. Их лодка ушла в море на рассвете, и обещали вернуться к ночи, на свет. Но фитиль не загорается. Я чиркаю спичкой - и она гаснет. Снова чиркаю - гаснет. Шторм начинается. Волны накрывают скалу. И я просыпаюсь. Тридцать лет подряд. В момент, когда гаснет последняя спичка. Я взял фонарь в руки. Медь была холодная, как дно океана. Я заглянул внутрь: фитиль был цел, керосин на месте, но что-то мешало огню родиться. Не ветер. Что-то другое. - Герман Ильич, - спросил я, - что случилось в ту ночь? Тридцать лет назад. Он закрыл глаза. Его обветренное лицо дрогнуло, как дрожит поверхность воды перед бурей. - Они не вернулись. Я ждал. Зажигал фонарь снова и снова. Утром береговая охрана нашла обломки лодки у рифов. Шторм начался раньше, чем обещали синоптики. Если бы я поднялся наверх раньше... Если бы заметил первые облака... Если бы крикнул им в рупор, чтобы не выходили... Я стоял внизу и чинил механизм. Потерял час. Один час. Это был диагноз. Сон - как пламя: оно живет, пока есть кому греться у него. Его сон застрял в том самом часе, который он потерял. Фитиль не горел не потому, что был сырой - а потому, что смотритель до сих пор наказывал себя тем часом. Огонь не мог родиться там, где человек запретил себе светить. Я перенес сон из медного фонаря в стеклянную колбу - мы делаем так с морскими снами, чтобы соль не разъела стекло изнутри. Взял тонкий пинцет и каплю "керосина памяти" - мы дистиллируем его из последних лучей закатов, которые кто-то не успел увидеть. Первым делом я очистил фитиль. Он был покрыт не копотью - он был покрыт тишиной. Тридцать лет невысказанных слов осели на нем серым налетом: "простите", "вернитесь", "я здесь". Я соскоблил их иглой, и каждое слово тихо звякнуло, падая на дно колбы, как монета в колодец. - Держитесь, - сказал я. - Сейчас будет больно. Но необходимо. Смотритель схватился за край стола. Его костяшки побелели. Когда последнее слово упало на дно, фитиль внутри колбы вздрогнул и выпрямился, как струна. - Теперь главное, - сказал я. - Герман Ильич, посмотрите на лампу маяка. Что вы видите? Он наклонился над колбой, щурясь сквозь соленые ресницы. - Пусто, - прошептал он. - Всегда пусто. Я не успеваю зажечь. - Нет, - сказал я. - Смотрите внимательнее. Он смотрел долго. И вдруг его лицо изменилось - как меняется лицо человека, который наконец увидел берег после долгого дрейфа в открытом море. - Там искра, - сказал он. - Маленькая. Она ждет меня. - Именно, - кивнул я. - Вы не опоздали. Вы просто стояли внизу слишком долго. А теперь поднимайтесь. Я взял крошечный кристалл - "кристалл первого луча", выращенный в мастерской из света самой короткой зимней ночи. Он был теплый, как ладонь ребенка. Я положил его прямо н…

Мастерская реставрации снов. История 3: Звук несбывшегося дождя Колокольчик над дверью не звякнул - он вздохнул. Элиас оторвался от починки кошмара о падении (тот был соткан из ржавой проволоки и детского крика) и поднял глаза. На пороге стояла женщина в пальто цвета мокрого асфальта. В руках она держала стеклянную колбу, закупоренную восковой пробкой. Внутри колбы ничего не было видно, но воздух вокруг неё дрожал, как над раскалённым камнем. - Оно перестало работать, - сказала она. Голос был тихим, но в нём слышалась усталость человека, который давно не спал по-настоящему. - Раньше это было убежище. А теперь... теперь там только тишина. Пустая, мёртвая тишина. Элиас кивнул и жестом пригласил её к столу. Он знал этот тип повреждений. Сны-убежища изнашиваются быстрее других: они принимают на себя слишком много дневной боли. Женщина поставила колбу на бархатную подушку. Элиас надел лупу-монокль с линзой из горного хрусталя и осторожно вынул пробку. Из горлышка не вырвалось ни образа, ни сюжета. Лишь запах. Озон, пыль, нагретая черепица и... ожидание. Но под этим запахом лежал слой плесени. Сон задохнулся. - Что это было? - спросил мастер, не отрываясь от сосуда. - Веранда, - прошептала женщина. - Старый дом у моря. Я сижу в кресле, читаю книгу, и знаю, что сейчас начнётся летний ливень. Я чувствую первые капли на перилах. Чувствую облегчение. Там я была в безопасности. Там время останавливалось. - А когда оно сломалось? - Три года назад. Когда мы продали дом. Я думала, сон останется со мной. Но он стал фальшивым. Дождь не начинался. Страницы книги были пустыми. Я просто сидела в сером вакууме и ждала того, чего больше нет. Элиас понял. Это была классическая "травма утраты контекста". Сон пытался воспроизвести место, которого больше не существовало в реальности, и разрывался между памятью и правдой. Он не мог быть убежищем, потому что фундамент дома был снесён бульдозером. - Я не могу вернуть вам тот дом, - мягко сказал Элиас. - И не могу заставить дождь пойти по старой крыше. Если я просто склею осколки, вы получите красивую декорацию, но она будет холодной. Фальшь разрушит вас быстрее, чем бессонница. Женщина опустила голову. - Значит, его нельзя спасти? - Его можно *пересобрать*, - поправил мастер. - Не как копию прошлого, а как мост. Вы готовы к тому, что веранда изменится? Она колебалась долго. Тишина в мастерской густела, пахло старыми книгами и сушёной лавандой. Наконец, она кивнула. Элиас приступил к работе. Он не использовал клей памяти или нити ностальгии. Вместо этого он достал из шкафа баночку с эссенцией "принятия" - она выглядела как жидкое серебро и была тяжёлой, как ртуть. Капля за каплей он вводил её в колбу, смешивая с остатками старого сна. Под его пальцами веранда начала трансформироваться. Крыша исчезла, уступив место открытому небу. Кресло осталось, но дерево стало светлее, живее. Книга на коленях женщины во сне обрела текст, но это был не старый роман, а чистые, неисписанные страницы. И главное - звук. Элиас взял камертон, настроенный на частоту "нового начала", и коснулся им стекла. По колбе пробежала рябь. Мёртвая тишина сменилась шёпотом ветра. Не тем ветром, что был раньше, а другим - свежим, незнакомым, несущим запах соли и возможностей. Дождь больше не стучал по черепице. Он шелестел в листве деревьев, которых раньше не было. Это был больше не сон о потерянном рае. Это был сон о том, что безопасность можно построить заново, даже если стены рухнули. Мастер запечатал колбу новой пробкой, сделанной из смолы молодого янтаря. - Возьмите, - он протянул сосуд женщине. - Теперь это не побег. Это отдых перед дорогой. Дождь придёт, когда вы будете готовы его услышать. Женщина взяла колбу. Дрожание воздуха вокруг неё прекратилось. Стекло стало тёплым и спокойным. Она посмотрела на Элиаса, и в её глазах впервые за долгое время блеснула не тоска, а тихая благодарность. - Сколько я должна? - Принесите мне звук первого настоящего дождя после этой ночи, - улыбнулся мастер. - Моя коллекция т…