Ира

— Куда она денется, — Виктор сказал это лениво, даже не отрываясь от телефона. — С ребёнком на руках? Без жилья? Без денег? Никуда не денется. Он говорил это матери, Людмиле Аркадьевне, которая сидела на их кухне и пила чай. Оксана в этот момент мыла посуду. Она слышала каждое слово. И не в первый раз. — Я тебе говорю, Витя, — подхватила свекровь. — Она у тебя умная, но беззубая. Будет терпеть. Куда ей деваться? У неё ни кола, ни двора. Мать в деревне, сестра в общежитии. А ты — муж. Кормилец. Она за тебя держаться будет. Виктор усмехнулся. Оксана выключила воду и вытерла руки полотенцем. — Я всё слышу, — сказала она спокойно. — Ну и что? — Виктор поднял глаза. — Правда же. Ты куда денешься? Она ничего не ответила. Прошла в комнату к сыну, пятилетнему Тёме, и села рядом с ним на диван. Тёма смотрел мультики. Оксана обняла его и закрыла глаза. Она действительно не могла уйти. Пока. У неё не было денег. Не было жилья. Не было работы, кроме подработок уборщицей по вечерам. Она сидела с ре

— Светка выгнала, а ты опять ко мне прискакал? — Нина Васильевна стояла в дверях своей квартиры, скрестив руки на груди, и смотрела на сына так, будто он был не тридцатипятилетним мужиком, а школьником, который снова забыл дневник. Андрей стоял на лестничной площадке с дорожной сумкой в руке. Он был небрит, помят, в куртке с чужого плеча — та была ему велика, и рукава висели, как у пугала. За спиной у него маячил сосед с третьего этажа, который, судя по всему, помогал нести вещи. — Мам, ну можно я зайду? — сказал Андрей. — На улице холодно. — А Светка что, не согрела? — Мам. — Что «мам»? Я тебе не гостиница. Ты у меня уже третий раз за год. Сначала пришёл в феврале, потом в мае, теперь вот в сентябре. Я уже сбилась со счёта. Сосед деликатно поставил сумку у порога и ретировался. Андрей вздохнул. — Мам, это в последний раз. Честное слово. — Ты и в прошлый раз так говорил. — Ну, мам. Нам с Тошкой некуда идти. Светка забрала его к своей матери. Сказала, что я не отец, а недоразумение. — А

Она стояла на остановке под дождём, без зонта, в осеннем пальто, которое уже не спасало от холода. Автобус не шёл двадцать минут. Рядом люди прятались под козырьком магазина, кто-то ругался, кто-то просто молчал. А она стояла на краю тротуара и смотрела на дорогу так, будто ждала не автобус, а что-то другое. Её звали Нина. Ей было пятьдесят восемь. Она работала вахтёром в общежитии техникума, получала двадцать три тысячи, жила одна в маленькой квартире на окраине. Муж умер десять лет назад. Сын уехал в другой город и звонил раз в месяц — по праздникам и когда нужны были деньги. Дочь жила в соседнем районе, но виделись они редко: у дочери была своя жизнь, свои дети, свои проблемы. Нина не жаловалась. Она вообще не любила жаловаться. Она привыкла справляться сама. Но в тот вечер, стоя под дождём, она вдруг почувствовала, что больше не может. Не от холода. От одиночества. Автобус пришёл через полчаса. Она вошла, села у окна и закрыла глаза. На следующей остановке в салон поднялась молодая

Игорь считал, что нашёл гениальный ход. Он сидел в машине возле торгового центра, листал телефон и улыбался. На экране был кулон — серебристая подвеска с прозрачным камнем, почти неотличимая от того, что Марина рассматривала в витрине ювелирного магазина три недели назад. Тот стоил сорок семь тысяч. Этот — одна тысяча восемьсот девяносто рублей с доставкой. «Ну и зачем платить больше? — думал Игорь. — Камень как камень. Она всё равно не отличит. А деньги целее будут». Он нажал «Оформить заказ» и почувствовал себя умным, практичным человеком, который умеет распоряжаться семейным бюджетом. В конце концов, он не мальчик, чтобы швырять деньги на побрякушки. У них дочь-выпускница, ремонт в ванной не доделан, машина просит новых колодок. Марина сама всегда говорила: «Игорь, давай без глупостей». Вот он и сделал без глупостей. Марина увидела тот кулон случайно. Они шли из поликлиники — она водила Соню к стоматологу, — и остановились у витрины «Алмаза». За стеклом, на бархатной подушечке, лежа

— Светлана Ивановна, вот документы. Нам нужна прописка, — сказала Алина и положила на кухонный стол папку. Светлана Ивановна не взяла папку. Она стояла у окна с чашкой чая, в сером домашнем платье, с седыми волосами, собранными в низкий пучок, и смотрела на двор, где дворник подметал прошлогоднюю листву. — Какая прописка? — спросила она. — Постоянная. Мне и Маше. Мы же здесь живём. Уже год. — Живёте. Временно. — Светлана Ивановна, ну какое «временно»? Мы с Денисом снимали квартиру, её продали. Мы переехали к вам. Вы сами сказали: «Поживите, пока не встанете на ноги». Мы год живём. Маше в школу в сентябре. Ей нужна регистрация, иначе не возьмут в школу рядом с домом. Светлана Ивановна поставила чашку. — Вот именно, Алина. В школу. А не в квартиру. — Что это значит? — Это значит, что школа — это школа. А квартира — это квартира. Я вам разрешила пожить. Я не разрешала прописываться. Алина медленно села на табуретку. — Светлана Ивановна, вы серьёзно? — Серьёзно. — Светлана Ивановна поверну

— Мы будем жить у вас. Квартиру покупать не планируем, — заявила Валентина Петровна и вручила чемодан зятю. Андрей машинально взял чемодан. Он был тяжёлый — видимо, Валентина Петровна собиралась основательно. За её спиной в дверях стояла ещё одна сумка, большая, клетчатая, и коробка с комнатными растениями. — Что? — переспросил Андрей. — Что слышал. — Валентина Петровна прошла в прихожую, сняла плащ и повесила его на крючок. — Мы с Костей решили. Квартиру продали. Деньги вложили в его бизнес. Теперь будем жить у вас. — У нас? — Андрей посмотрел на жену. Лена стояла в дверях кухни с полотенцем в руках и молчала. — Лена, ты знала? — Мама позвонила вчера, — сказала Лена тихо. — Сказала, что приедет. — Вчера? А мне почему не сказала? — Я хотела. Но ты был на работе. А потом... — она запнулась, — потом я не знала, как сказать. Андрей поставил чемодан на пол. Он чувствовал, как внутри закипает. — Валентина Петровна, — сказал он. — Давайте сядем и поговорим. — О чём говорить? — Валентина Петр

— Надежда, ты не могла бы выйти? — сказала Лариса. — Мы с Кирой хотим поговорить. По-семейному. Надежда стояла в дверях своей же мастерской, с сантиметровой лентой на шее и булавками в подушечке на запястье. На столе лежало свадебное платье — кремовый шёлк, кружево, ручная вышивка. Она шила его три недели. Каждый стежок, каждая вытачка, каждый шов. Для Киры. Для девочки, которую она растила восемнадцать лет. — Я и есть семья, — сказала Надежда. Лариса улыбнулась. Улыбка была красивая, отработанная, как у человека, который привык, что ему всегда уступают. — Ну, Надюш. Ты же понимаешь. Я — мать. А ты... — она сделала паузу, — ты жена моего бывшего мужа. Это разные вещи. Кира сидела на диване, поджав ноги. Ей было двадцать три. Она смотрела в телефон и не поднимала глаз. Надежда ждала, что она что-нибудь скажет. Что она возразит. Что она скажет: «Лариса, прекрати. Надежда меня вырастила». Но Кира молчала. — Хорошо, — сказала Надежда. — Я выйду. Она вышла на лестничную площадку. Прислонила

Когда ты ушёл, я думал, что ты вернёшься. Я ждал. Год. Два. Пять. Я сидел на кухне, пил чай и слушал, как в подъезде хлопает дверь. Каждый раз думал: «Это он». И каждый раз это был не ты. Сосед, почтальон, сантехник. Ты не вернулся. А я всё ждал. Меня зовут Виктор Андреевич. Мне шестьдесят два. Я бывший водитель, теперь на пенсии. Живу один в двухкомнатной квартире на окраине. У меня есть сын. Дмитрий. Ему тридцать восемь. Он не звонит. Не приезжает. Не пишет. Уже двадцать лет. Я не понимал, почему. Я думал, что он меня предал. Я думал: «Я его растил, я его кормил, я ему всё отдал. А он взял и ушёл». Я обижался. Я злился. Я пил. Я говорил соседям: «Сынок мой — неблагодарный. Ушёл и забыл». Мне сочувствовали. Кивали. Говорили: «Бывает. Молодёжь нынче такая». А потом позвонила его жена. Оля. Я её никогда не видел. Она сказала: — Виктор Андреевич? Это Оля, жена Дмитрия. Он в больнице. Врачи говорят — не сегодня-завтра. Он хочет вас видеть. Я сидел с телефоном в руке и не мог пошевелиться.

— Мой Алёшка в детстве знаете какой был? — Нина Петровна достала из сумки фотографию и положила на стол перед соседкой. — Вот. Тут ему пять лет. Видите, какой красивый? Все говорили — вылитый ангел. Соседка, Галина, посмотрела на фотографию. Мальчик в матроске, с большими глазами и упрямым подбородком. Красивый. Да. — Хороший мальчик, — сказала Галина. — Он и сейчас хороший, — сказала Нина Петровна. — Просто занят. Работает много. В Москве. Не звонит. Ну, а что вы хотели? Там же жизнь другая. Скорость. Ему не до меня. Она убрала фотографию в сумку. Потом достала другую. — А вот тут ему десять. Первый класс. Я ему тогда костюм сшила сама. Он на утреннике стихотворение читал. Про маму. Я плакала. — Хороший мальчик, — повторила Галина. — Он и сейчас хороший, — сказала Нина Петровна. — Просто занят. Она говорила это каждый раз. Галина слушала. Кивала. Нина Петровна была её соседкой двадцать лет, и все эти двадцать лет она рассказывала про Алёшку. Как он в детстве любил котлеты. Как он боял

— Ты кто такая? — Ирина Павловна бросила на стол перед Анной счет за коммуналку. — Приживалка! Нищая! Пришла на всё готовое, живёшь в моей квартире, ешь мой хлеб, а туда же — своё мнение иметь! Анна стояла посреди кухни с полотенцем в руках. Она только что вымыла посуду после ужина, который сама же и приготовила. Дмитрий, её муж, сидел в комнате у телевизора и делал вид, что ничего не слышит. Так было всегда. С первого дня, как она переступила порог этой квартиры пять лет назад. — Ирина Павловна, — сказала Анна ровно. — Я работаю. Я плачу за продукты. Я убираю. Я готовлю. Я не понимаю, почему вы называете меня приживалкой. — Потому что ты и есть приживалка! — свекровь повысила голос. — У тебя ни кола, ни двора. Ни квартиры, ни машины. Ничего! Ты кто? Флорист в ларьке! А мой сын — инженер! Он мог бы найти себе женщину с квартирой, с деньгами. А он привёл тебя. Нищую. Анна молчала. Она привыкла. За пять лет она слышала это сотни раз. Сначала она плакала, потом злилась, потом просто перес