Хроники Времён

Отряд из ста двадцати человек ушел за Камень в землю, о которой знали лишь по слухам. Что они там нашли, чем заплатили за дорогу и почему эта встреча стала точкой отсчета общей истории. Зима 1696 года. На краю русских владений стоит Анадырский острог, а дальше на юг тянется неведомая земля. В Москве считают, что Камчатка остров, откуда до Японии рукой подать. Слухи о ней ходили в анадырских избах, а проверить их никто не мог. Владимир Атласов служил здесь больше десяти лет. Он собирал ясак по рекам и учился ходить по северу так, как умели только местные проводники. В 1697 году он собрал отряд: около ста двадцати человек, из них половина юкагиров и коряков, шел с оленями и собаками. Дорога заняла недели, через Корякский хребет, в зимний холод. Здесь было поставлено на карту многое. Земля сулила соболиный и рыбный промысел, но обещала и гибель в незнакомых ущельях. Отряд разделился: Лука Морозко с частью людей пошел на восточное побережье, сам Атласов двинулся к западу. В 1697 году на ре

Дата публикации: 29.09.2026, 19:00 Камчатку открыли для России лишь в конце XVII века, а люди жили здесь задолго до этого. Ительмены сложились на этой земле, кормились лососем, ездили на собачьих упряжках и сохранили себя в новой общей стране. Конец XVII века. Камчатка еще не отмечена ни на одной европейской карте, а ее жители не знают ни железа, ни письменности, ни колеса. Снег держится по восемь месяцев в году. Вечер. В юрте, вкопанной в склон над рекой, горит очаг. Дым уходит в отверстие потолка, и туда же по бревну с зарубками спускаются люди. Под потолком на жердях висит рыба. Старик каменным ножом режет ложку и рассказывает внукам сказки о вороне Кутхе, добывшем людям свет. За стеной шумит Уйкоаль. Так, «большой рекой», ительмены называли Камчатку. Летом род спускался к устьям рек, где с июня по сентябрь шла рыба. Лосось кормил всех: его вялили на юколу, квасили в ямах, топили жир, шкура шла на обувь, а из волокон крапивы плели сети. По воде ходили в лодках-батах, зимой выручали

Обряд, в котором манси столетиями просили прощения у духа убитого медведя, оказался настолько живым, что пережил христианизацию, советские десятилетия и дожил до наших дней как подлинная, не музейная традиция. Вечер, конец зимнего промысла, начало XX века, лесное стойбище на Северной Сосьве. Мужчины только что вернулись с добытым медведем, и вместо усталого молчания в доме поднимается совсем другое движение: расставляют скамьи, готовят бубен, женщины достают праздничные наряды. Начинается медвежий праздник, обряд, который может продолжаться несколько дней, с песнями, танцами и представлениями, разыгранными в масках. Это не просто торжество удачной охоты, а разговор всего рода с духом убитого зверя, которого манси считали своим далеким родичем. Медвежий праздник, известный этнографам с XVIII века, а самим манси, вероятно, на много веков раньше, строился по строгому порядку. Голову и шкуру медведя укладывали на почетное место, украшали лентами, монетами, платками, будто встречали дорогог

Природа Северного Урала не оставляла манси выбора между охотой и оленеводством, она заставляла держать в руках сразу оба занятия, и в этом балансе, отработанном веками, крылась главная причина, почему народ выжил там, где выживание было не гарантировано. Раннее утро, конец XIX века, стойбище на границе тайги и тундры в верховьях Северной Сосьвы. Мужчина проверяет капканы, расставленные накануне вдоль замерзшего ручья, а его жена в это время выгоняет оленей на свежий мох, подальше от вытоптанного за зиму пастбища. Ни одно из этих двух дел не может подождать: зверь остынет в петле, олень отощает без корма. Так устроена жизнь манси, разделенная между лесом и стадом, и эта разделенность не случайна, она сложилась под давлением самой уральской земли. Урал и земли по обе стороны хребта не позволяли манси выбрать одно занятие и жить только им. Южные и западные группы народа, оказавшиеся в более мягких лесных широтах, издавна делали ставку на охоту и рыболовство: в реках Конда, Тавда, Лозьва р

Для манси гора, река и медведь были не просто частью пейзажа, а живыми участниками договора между человеком и духами, без которого, как верили, ни охота, ни жизнь рода не имели удачи. Зима, святилище на высоком берегу реки Сосьвы, начало XIX века, но обряд, который здесь совершается, стар настолько, что никто уже не помнит, когда он начался. Старик подходит к дереву, на котором висит завернутая в ткань фигурка, и произносит слова, обращенные не к дереву и не к ткани, а к тому, кто, по вере манси, живет за ними невидимо. Рядом стоят охотники, вернувшиеся с промысла: без такого разговора с духом-хозяином этих мест удача, как считалось, не приходит. Мир манси делился на три яруса, и в этом делении не было ничего абстрактного, оно ощущалось буквально. Наверху, в небе, жил Нуми-Торум, верховный бог, «верхний старик», создатель земли и людей. По одному из мифов, он повелел гагаре достать со дна первичного океана горсть земли, из которой и выросла твердая почва. Средний мир, тот, где охотилис

Задолго до похода Ермака манси держали в своих руках горные тропы, без которых Россия не могла бы прийти в Сибирь, и от того, с кем договорится пелымский князь, зависело, куда потечет главный торговый путь Евразии. Первая половина XV века. По берегам Вишеры и Колвы, притоков Камы, тянутся санные обозы. На нартах, кроме мехов, лежат бруски железа, куски цветной ткани, связки бус. Купцы из Чердыни, столицы Пермской земли, ведут торг с охотниками, что пришли из-за Камня, как называли тогда Уральский хребет. Для одних этот путь на восток означал соболя и куницу, для других, живущих по рекам Лозьве и Тавде, он был единственной дорогой к железу, которого в тайге не добыть. Манси в те века жили по обе стороны Урала: часть родов оставалась на европейском склоне, у истоков Печоры и Вишеры, другая уходила все дальше на восток, к Тавде, Конде, Пелыму. Их земли соседствовали с Пермью Великой, землей коми-пермяков, где сложилось небольшое княжество с центром в Чердыни. Само Пермское княжество манси

Задолго до того, как на картах появилась Сибирь, в лесах за Уральским хребтом жил народ, о котором русские летописцы узнали как о «Югре», и с этой первой встречи началась долгая история соседства, узнавания и общей земли. Осень 1096 года. Новгородский боярин Гюрята Рогович отправляет отрока на север, к берегам студеного моря, собирать дань с печоры и югры. Отрок возвращается с рассказом о народе, что живет в горах, упирающихся в море, о людях, которые говорят на непонятном языке и торгуют железом через узкое окно в скале. Так в «Повести временных лет» появляется первое датированное упоминание Югры, земли и народа, среди которых были предки нынешних манси. Манси, как их называют сегодня, а в старину знали под именем вогулы или вогуличи, народ финно-угорской семьи, родственный хантам, венграм, эстонцам и марийцам. Ученые до сих пор спорят о точном времени, когда на Урале сложился этот народ. Одна версия, подтвержденная археологией и лингвистикой, говорит: около трех тысяч лет назад в пре

Тувинская юрта собирается за час и разбирается за столько же. За этой простотой тысячелетняя мудрость народа, который научился жить в одном из самых суровых мест на земле. Апрель в Туве - время сборов. Зима отступила, но горные перевалы ещё тяжелы. Скот отощал на зимних пастбищах, молодняк только появился на свет. Хозяин юрты смотрит на склоны, где уже пробивается трава, и знает: пора двигаться. Через несколько часов от зимней стоянки не останется почти ничего, кроме кострища и примятой земли. Кочевой уклад тувинцев строился на четырех сезонных стоянках. Зимняя - кыштаг, располагалась в защищенных от ветра низинах и речных долинах, где снег не так глубок и скот может добраться до подножного корма. Весенняя - чазылга, выбиралась на южных склонах, где снег сходил раньше и трава появлялась первой. Летняя - чайлаг, поднималась высоко в горы, на альпийские луга с сочной растительностью. Осенняя - кузуткаг, была промежуточной: семья спускалась вниз постепенно, давая скоту нагулять жир перед

Хоомей - это не трюк и не экзотика. Это живой язык, на котором тувинцы разговаривали с горами, реками и ветром задолго до того, как о них узнал остальной мир. Представьте: один человек, один рот и два совершенно разных отчетливых звуков одновременно. Низкий гудящий фон, похожий на гул натянутой струны, и над ним, прозрачная, почти флейтовая мелодия. Это не наложение записей и не фокус. Это хоомей, горловое пение тувинцев, которое физически невозможно объяснить, пока не услышишь. Тувинцы практикуют горловое пение, по всей видимости, не одно столетие. Точной даты происхождения нет и быть не может: хоомей передавался устно, от отца к сыну, от пастуха к пастуху, и никто не записывал, когда именно это началось. Ранние письменные упоминания о горловом пении народов Центральной Азии встречаются в китайских хрониках примерно с XIII-XIV веков, но сами тувинцы считают традицию значительно более древней. Откуда это взялось, вопрос, на который у исследователей нет единого ответа. Одна из версий, п

В XX веке Тува трижды меняла свой статус за тридцать лет. За каждым из этих поворотов стояли живые люди, чей выбор определил судьбу целого народа. Летом 1921 года в небольшом городке Чадан собрались представители тувинских хошунов - родовых округов. Их созвали, чтобы решить вопрос, который уже несколько лет не давал покоя ни старейшинам, ни молодым нойонам: кем быть дальше? Монголия звала к объединению. Советская Россия предлагала покровительство с широкими обещаниями самостоятельности. Часть влиятельных родов хотела вообще остаться в стороне от чужих политических игр. Этот съезд вошел в историю как Всетувинский учредительный хурал. Он провозгласил Тувинскую Народную Республику. Чтобы понять, почему этот момент вообще стал возможен, надо вернуться немного назад. С 1914 года Урянхайский край находился под российским протекторатом. Царская администрация обосновалась в новом городке Белоцарск, позже переименованном в Кызыл. Русские переселенцы осваивали речные долины. Но тувинцы продолжал