Жизненные истории

Дарья Викторовна, Машина соседка, поудобнее устроила крупные, одутловатые ноги, сплюнула шелуху в ладонь, глядя, как Маруся, худенькая, с веснушками по лицу и плечам, в маечке и длинной, полупрозрачной от яркого солнечного о света юбке, босая, развешивает белье на длинной тонкой веревке, натянутой между двух столбов. Простыни полоскались на ветру белыми флагами, пододеяльники надувались парусами, одинаковые Егоркины рубашонки и штаны рядком, как воробьи, расселись под прищепками, рвет их ветер, того гляди, унесет, но нет, Маша не позволит! Дальше, в тени дома, там, где не видно будет с улицы, Маша аккуратно пристроит свои платья, сорочки, комбинацию, с кружевами, красивую, как из журнала. Её покупали в городе, когда ездили с Егоркой гулять по зоопарку. — Дождь будет, точно тебе говорю! — не унималась тетя Даша. — Сымай тряпицы, промокнут! Вишь, воооон туча прёт с запада! Гроза будет. У меня с утра коленки ломит, верный признак. — Успеет ещё высохнуть, а вы, теть Даш, не накликайте беду–то! Гроза да в такую сушь — страшно… — Маруся, убрав со лба щекочущую прядку выцветших на солнце светло–русых волос, приложила руку к лицу козырьком. — Егор! Егорушка, иди обедать! — крикнула она горстке ребят, сидящих на корточках и рассматривающих что–то на пыльной дороге. — Вы с нами? — спросила Маша, обернувшись к соседке. Та как будто замялась, пожала плечами, нехотя согласилась. — Ну уж уважу, раз просишь, — Дарья Викторовна встала, быстро выкинула шелуху в стоящую у дома бочку, подалась к крыльцу, но тут ей под ноги бросился Машин кот Федька. — Тьфу, гадюка! — толкнула его ногой женщина. — Напугал! Вот даже коты, Машка, к тебе всё гадостные льнут. Пшёл! Пшёл прочь! — замахала на котяру рукой Дарья, тот выгнулся, зашипел, но потом отвлекся на птиц, что чирикали в кустах, рванул туда. Тётя Даша считала себя Марусиной благодетельницей. Ну а как же! Вернулась девка с учебы не с дипломом, а с пузом, срам на всю деревню, и родителей у Машеньки нет, защитить некому. А Дарья Викторовна тут как тут, поддержит, поможет, слово ласковое скажет. «Я, Маша, тебя понимаю. Хочется женщине счастья, простого, нашего, бабьего, вот ты и дала слабину, без мамки тяжело, по ласке скучаешь! А что грех на тебе теперь большой, так это замолим. Ничего, со мной не пропадешь!» — говорила она, расхаживая по Машиной избе, точно хозяйка. У Маруси был отличный бревенчатый дом, сделанный с умом, чистенькая светлая горница, дальше две комнатки, кухня, в сенцах пахнет травами и сухими поленцами, второй этаж тоже жилой, там теперь у Егорки, Машиного сына, своя тайная комнатка. Дарье Викторовне бы такое жилье, а не её халупа, что осталась от мужа–алкоголика… Тётя Даша, завистливая, угрюмая женщина, распускала про Маруську слухи, оговаривала, а потом сама же утешала девчонку, чтоб не расстраивалась: «Люди, Маша, много чего говорят, но ты меня держись, я в обиду не дам!» Маша сначала кивала, тетя Даша ведь соседка, с детства с ней знакомы, да, тяжёлый у нее характер, так Дарья — ребенок войны, настрадалась, прощать её надо. Но когда Дарья Викторовна стала клевать, да побольнее, Егорку, Маруся опомнилась, ругаться не хотела, но и прежнего доверия не проявляла. А вот прогнать со двора Дарью Викторовну, указать ей на калитку, всё не решалась. Посмелее бы стать… …Егор, запыхавшись и вытирая руки о голую грудь, тоже, как и мать, босой, загорелый, с крепеньким тельцем, уже бежал по дорожке к дому, Маша поймала его, приподняла, будто тот был пушинкой, стала целовать в щеки, пухлые губы, нахмуренный лоб. Мальчишка замотал в воздухе руками, забесился, вырываясь. — Пусти! Мам, ну пусти же! Ребята смотрят! Перестань! Фу, мокро опять! — Маруся наконец опустила мальчишку на землю, тот как будто с отвращением вытер грязной ладонью щеки. На людях он был взрослым, шести лет от роду, самостоятельным, оголтелым Егором, которого в прошлом году снимали с пожарной башни всем миром, которого вынимали из колодца весной, куда Егорка ухнулся, неловко свесившись через край, как только ещё шею не сломал! Егор прыгал с тарзанки в пруд, на спор ходил по кладбищу ночами, беспокоя старенького батюшку Ивана, кидался косточками от вишен и пробовал рубить дрова, хотя пока выходило плохо. Егор взрослый, он сам по себе, и пусть мамка не лезет к нему! Но это только днём. Ночами, когда никто не видит, он приходит к ней на кровать, близко–близко прижимается к её худенькому, теплому боку, обхватывает мамин живот рукой и замирает. А Маруся, едва проснувшись, зарывается рукой в пушистые, густые волосенки Егора, гладит его лицо, плечики, целует горячие ладошки. — Мам, а у нас всё будет хорошо? — шепчет Егор. — Ты же меня любишь? Тётя Даша говорит, что я не должен был родиться, что я тебе всю жизнь поломал. — Люблю! Больше жизни люблю, сынок. Нет никого на свете, кого я бы так любила, как тебя! — отвечает шепотом Маша. — Не слушай никого! Если бы не ты, я была б несчастная, понимаешь? — Ага… А папу? Ты его тоже любила? — не унимается мальчик. — И папу любила, — Маша отворачивается, смотрит в окошко. О том мужчине она не хочет говорить, до сих пор больно… — А тетя Даша говорит, что он был плохой, он нас с тобой бросил. Как же ты, значит, плохого любила его? А вдруг я тоже плохой? Тетя Даша говорит, что раз я его сын, то тоже вырасту подлецом! — Егор растерянно садится на кровати, жмурится от лунного света, упавшего на личико, трет глаза. Ему очень хочется спать, но вдруг, если он уснет, то мама куда–то денется?! Дарья Викторовна говорит, что Егора надо «сдать», и жить дальше… — Ну что ты, д у р а ч о к! Ты мой сын, мой, и больше ничей. И вырастешь ты самым–самым хорошим, лучшим мужчиной на всем белом свете! Ты добрый, ласковый, ты очень сильный и заботливый! — Маша тоже садится, прижимает голову Егорки к своей груди. Мальчику так неудобно, он вырывается. — А тётю Дашу не слушай, она ерунду болтает! — Ну подожди, подожди, мама! Значит, я мужик? Настоящий мужик? — Мальчик сжимает кулаки, показывая матери, какой он сильный. На ручках выступают мускулы, напрягается шейка, раздуваются маленькие ноздри. — Да, — смеется Маруся. — Настоящий мужик. — Тогда тетя Даша врёт! Она говорит, что нет мужиков. А я же есть! Значит, врет! Пусть она к нам больше не приходит, мама! — громко шепчет мальчонка. — Нельзя так, Егорушка. Она наша соседка, да и помогала, когда ты был совсем маленьким, а я болела. Мы ей многим обязаны. Не надо на неё злиться, сынок. Спи, спи, мой хороший. Поздно уже… Маша укладывает сына рядом с собой и никому не расскажет, что ночью он ещё совсем маленький, нежный котенок, жарко дышащий ей в шею. Это только их тайна… …Дарья Викторовна неловко уселась за стол, Маша поставила перед ней тарелку с рассольником. — Егор! А ну марш руки мыть! — прикрикнула соседка на мальчика. — Я мыл! Мама, скажи ей, что я мыл! — исподлобья глядя на женщину, буркнул Егор. — Мыл, мыл, садись, Егорушка. Мне на почту скоро, тетя Таня просила её подменить. Ешь, сынок. Хлеб бери, лучок… Маша тоже села. Дарья Викторовна шумно втягивала в себя суп, откусывала от хлеба большие куски, засовывала их в рот пальцами, как будто сейчас у неё все это отнимут. — Налей, Маша! Ну рюмку поднеси соседке, жалко, что ли? — прочавкала она. Маша, вздохнув, встала и молча поставила перед гостьей полную рюмку. Обхватив её губами и запрокинув голову, Дарья Викторовна быстро выпила, крякнула, хватила по столу кулаком, занюхала луком. Эта женщина пила некрасиво. Вот дед Иван, у которого Егорка часто бывает, пьет вкусно, аж слюнки текут. Пьет с тостами, балагурит, улыбается, и никогда на Егора так зло не глядит! Егорка поморщился, страдальчески посмотрел на мать, та ободряюще кивнула. — Чего, Егор, не ешь? Не лезет? А вот знаешь, как работника раньше выбирали? Поставит мой отец перед мужиком тарелку с борщом. Если хорошо ест мужик, то и работник он ладный. А если ковыряется, как ты, то прочь со двора гнали, убогого. Вот я, Маша, и говорю: нет сейчас мужиков, нет и не будет. И от кого ни рожай, всё не выйдет путного. Всё! — Дарья Викторовна хлопнула ложкой по опустошённой тарелке, жадно выпила компот, встала, опершись на стол так, что тот заскрипел. Егор надул щеки, всхлипнул. Маша выпрямилась, отложила ложку. Егорка никогда не видел её такой строгой, даже суровой. — Вы ошибаетесь, тетя Даша! Егор — самый лучший мужчина. Он — мой защитник и опора. И я не позволю говорить про него плохое. Если вам что–то не нравится, вы можете к нам больше не приходить. — Чего? — Дарья даже икнула от изумления. — Это кто тут вякает, а? Накинуть бы на твой роток кулачок, Машка! Нагуляла, а ходишь тут как будто царица. Помолчала бы, а Егор должен знать, что родился от червяка, червяком и стал! Дарья Викторовна раскраснелась, зло прищурила глаза, вся затряслась. Машка её раздражала. Всё в ней — и красота, и спокойная гордость, и эта улыбка, как будто девчонка знает что–то, чего неведомо самой Дарье, — всё выводило из себя. — Идите домой, тётя Даша. Пора вам, — Маруся открыла дверь, застыла в выжидании, пока соседка выкатится из избы. — Я сама буду решать, когда мне пора. А тебе найдем мужа, Машка, будет тебя в ежовых рукавицах держать, поняла? — брезгливо ответила Дарья Викторовна. — Хоть не стыдно станет с тобой соседствовать. Неблагодарная тва… Она не договорила, потому что Егор вдруг вскочил и кинулся на неё с кулаками. Маша схватила его, прижала к себе, а потом быстро захлопнула дверь за тётей Дашей… С тех пор соседка к Марии не наведывалась, не здоровалась с ней, вытянув голову над забором, не щелкала семечки, сидя на лавке, зыркала только скверно, шептала что–то. Мария не обращала внимания. За Егора она стеной встанет! А потом к Дарье Викторовне приехал племянник, Сергей Борисович, мужчина лет сорока, солидный, в шляпе и светлом костюме, в сандалиях и с тортом. — Здравствуйте, Маша! — крикнул он Марусе через штакетник. Женщина, до этого копающаяся на грядках, выпрямилась, поправила косынку. — Маша, вы меня не помните? — Сергей подошел к забору, помахал рукой. — Мы соседствовали иногда, летом, когда меня привозили к тете Даше. Мария пожала плечами. — Ну а как в пруду купались, я вам рвал кувшинки, а потом мы пошли к рыбакам, и они жарили нам карасей, тоже не помните? — Сергей Борисович улыбался открыто и по–доброму, во всю ширь своего большого, как у тетки, рта. Маша кривила душой. Помнила, но разговаривать не хотела. Сережа уже в детстве был мальчиком гордым, даже заносчивым, задирал нос, на деревенских ребятишек смотрел свысока, покататься на своем новеньком велосипеде давал только за конфеты. — Извините, мне некогда, — Мария опять наклонилась, стала собирать клубнику. — Егор! Егорка, иди, корзинку возьми, помогать будешь, сынок! — кликнула она мальчика. Тот сидел на крыльце и играл с котом, но тут же вскочил, взял из сеней маленькую, специально для него сплетённую дедом Иваном корзиночку и побежал к матери. — Ах вон оно чего, — не отставал сосед. — То–то мать говорит, горе у тебя, Маша… Тяжело, поди, одной парня воспитывать? — Справляюсь, — кинула через плечо Маруся. — Горе — это когда в избе пусто, когда старикам некого нянчить. А у меня счастье — сын, защитник мой, помощник растёт. Извините, некогда нам. Егорка, ты той грядочкой пройди, самую большую съешь. Вкусно? — Маруся улыбнулась, глядя, как мальчик кусает спелую, глянцевую ягоду, как пачкаются его губы ярко–красным соком, сладким, сахарным, того гляди, налетят на аромат пчелы. — Тоже мне, защитник! Матери надо самую большую ягоду давать, а этот всё себе! — крикнул Сергей, развернулся и пошел в дом. Егор смутился, но Маша только махнула рукой… Маруся Сергею понравилась. В детстве–то была плюгавой, плакала всё, а теперь — другое дело, щуплая с виду, но крепкая, раз хозяйство держит. Таких Сережа любит. Мужчина проскрипел половицами, уселся в горнице на стул. Дарья Викторовна вразвалочку подошла к нему, наклонилась, оперлась на стол руками. — Что, взыграло, племянничек? Вижу, что по нраву пришлась тебе девка. Бери, не стесняйся! Она у нас, правда, порченая, вон, малявка какой у неё… — протянула женщина, подошла к буфету, вынула две стопочки, пузырь. — А откуда приплод взялся? — поинтересовался Сережа, облизнулся. — А это наша Маруся в город ездила, училась там. Уж не знаю, чему их там учили, да только диплома не получилось, зато ребенок нарисовался. Ты не гляди, что она такая неприступная, Машка–то! Прижать поплотнее, пусть власть почувствует твою. И бери с потрохами. Дом у тя будет, участок, она тут тебе хозяйство станет держать, а ты приехал, повалялся, и обратно в город. А там уж у тя ещё кто есть, ага? — Дарья Викторовна хихикнула, толкнула племянника локтем, тот поперхнулся, закашлялся, водка пролилась на стол… Наевшись, Сергей повалялся на кровати, всхрапнул, потом, лениво потянувшись, привстал на локте, поглядел в окно. — Хороша… Верно тетка говорит: прижать, и будет моя! — прошептал он, наблюдая, как Маша, подвязав узлом подол платья, колет дрова. Мужчина встал, почесал отросшую щетину, натянул майку. — Пойду соседке подсоблю, — кивнул он родственнице. — Умаялась она, поди! Дарья Викторовна кивнула, приникла к окошку. Так ей, Машке! Маша не слышала, как он подошел, почувствовала скорее, но ничего сделать не успела, сосед, пьяный, сильный, обхватил её сзади, развернул и приник к её губам своим смрадным ртом. Маруська забилась в его руках, как пойманный зверек, стала молотить кулаками, жаль, уронила топор. Пыталась кричать, но потная рука зажала рот. — А ну отойди! — в спину Сергею ткнулось что–то твердое. «Ружье! — испуганно подумал мужчина. — Небось какой её х а х аль, чего ж мне тетка не сказала?! Не, голос детский!» — опомнился он. Маруся вырвалась, схватила полено, стала отхаживать им обидчика, тот запрокинулся назад, на мальчишку, Егорка закричал, а потом тоже упал, заплакал. — Пошел прочь отсюда! — Маша скомкала майку незваного гостя в кулак, опять замахнулась. — Ещё раз сунешься, тетя не соберет уж тебя, понял? По косточкам разметаю, Сергей выругался, потирая голову, пополз прочь. Дарья Викторовна выкатилась на крыльцо. Пьяная, раскрасневшаяся, она заходилась в безмолвном смехе и дрожала всем телом. Племянник оттолкнул её, провалился в темные сени, Даша пошла за ним, успокаивать… — Мама! Мамочка! Я испугался! Я совсем маленький, я не мужик, я тебя не смогу защитить! — безнадежно всхлипывая, шептал Егорка, перебирал материны волосы. Маша держала его на руках. — Совсем не то ты говоришь, сынок! Ты поступил очень смело! Именно что ты меня и спас! Егор, запомни: ты настоящий мужчина, пусть пока маленький, пусть не столько в тебе силенок, сколько в этом борове, — Маруся кивнула на соседский дом, — но у тебя другая сила, справедливая, настоящая. Спасибо тебе, Егорка! Ну чего ты! Не плачь! — Буду плакать! Тот дядька ещё придет! Мама, нам надо папу! Обязательно! Мужика надо, как дед Иван или ещё кто! Выходи за деда, а? У него ружье есть настоящее, а не как у меня — палка… — Егор крепко обхватил мать за шею, дышал ей в лицо горячо и влажно. А Маруся вдруг рассмеялась. Хороша будет пара — она и дед Иван, ему уж скоро девяносто… И Егор рассмеялся, позволил матери унести себя, зацеловать, но мысль о поиске отца в уме отложил… Сергей Борисович уехал через два дня, якобы по службе, Дарья Викторовна при виде Маруси теперь плевалась и отворачивалась. — А что ж такое–то, теть Даш?! Стыдно мне в глаза посмотреть? — усмехнулась, уперев руки в бока, Маша. — Да уж, вырастили вы мужичка, поди, он единственный и остался такой «настоящий», все остальные — червяки! — Закрой свой рот! Ты мне племянника покалечила, поленом отходила, руки твои окаянные. И сын туда же, чтоб вас всех! Заявлю на тебя, что воруешь, мигом отсюда сгинете. Тьфу! — процедила Дарья Викторовна. — Ну заявляйте, чего уж! Хорошего вам дня, соседка! — Маша дерзко расхохоталась, хотя совсем ей было невесело, но из–за калитки на них смотрел Егорка, нельзя, чтобы он думал, что мама боится… Дарья свою обиду не забыла, ждала только удобного момента, а потом донесла председателю, что из сарая у неё пропал мешок картошки, и что, мол, соседка Мария его украла. Приходили люди, разбирались, что–то записывали, Егор сидел на стуле, крепко сжав кулачки и слушая, как мама оправдывается. — Да сама она его зарыла! Там, у себя за банькой зарыла! — вдруг сказал кто–то за окошком. Участковый высунулся наружу, увидел мальчонку, очень похожего на Егора. — Не врешь? Покажешь, где? — Покажу! Пойдемте! А это мы, значит, как в кино, да, сыщики? — шагал впереди довольный Егоркин друг Кирюша. — А то! — улыбнулся участковый… Дарья Викторовна плакала, говорила, что бес попутал, что не хотела она на соседку наговаривать, по смятению чувств вышло, извинялась, совала Егору карамельного петушка, но мальчик не взял, отвернулся… … — Нет, мам, всё–таки надо нам папку найти! — уже зимой, дождавшись, пока мать вернётся с работы, сказал задумчиво Егор. Мария, снимавшая с головы платок, замерла, обернулась. — Зачем? Случилось чего? — тревожно спросила она. — Нет. Просто я–то в суворовское училище уйду, я решил, нам в школе рассказывали про них, про суворовцев, вот надумали мы с Кирой идти. А как ты тут одна останешься? А если этот дядя Сережа ещё раз приедет? Где ж найти–то нам тебе защитника… — Егор вздохнул, пошёл к себе в комнату. — Уезжаешь, значит? — как будто строго спросила Маша. — Не сейчас. Школу ещё надо окончить… Но это я быстро, чего там оканчивать–то! — высунул голову из–за двери мальчик. — А вот как ты будешь?!.. — Ладно, придумаем что–нибудь. Дед Иван у нас вдовый, я с ним и сойдусь, как ты советовал, — подмигнула сыну Маруся. — Иди ужинать, Егорка! Устала я что–то, поможешь на стол накрыть?.. Мальчик кивнул. … Егор всё боялся, что слишком быстро повзрослеет и не успеет до отъезда в училище пристроить мать. Он осматривал всех приезжих мужчин, примеривался к ним, приглядывался, прислушивался. Но все как будто не те. Плохо… Перевалила за половину зима, солнце уже стало пригревать, кое–где даже вгрызалось в снег, выжигая на нем кружевные неровные узоры. Егор бежал по дороге в меховой шапке и тяжелой серой шубке, торопился, они договорились с Кириллом покататься на санках. Мальчик смотрел под ноги и пел что–то. Осталось совсем чуть–чуть, как вдруг из–за поворота вынырнула легковая машина. Как Егор её не услышал?! Да всё шапка эта! Он в ней, как глухой! Водитель первым заметил маленькую фигурку Егора, резко ударил по тормозам, машину занесло, и она нырнула в сторону, уткнулась бампером в дерево. Зазвенело стекло, мужчина за рулем охнул, зажмурился. Егор испуганно выпучил глаза, прижимая к себе веревочку от санок. Водитель наконец поднял голову, по лбу его струилась красная ниточка, капала на ворот его рубашки. — Да нормально всё, парень! Дыши! Чего ж мы с тобой так попали–то… — услышал Егор. Мужчина толкнул дверцу, та не поддавалась, тогда он высадил её ногой, вышел на снег. Егорка почему–то решил, что этот водитель — летчик или капитан, только форму не надел. «Он в увольнительной, потому и не надел!» — догадался мальчонка. — Ты–то сам как? Цел? — продолжил между тем «летчик». — Ага. А у вас к р о вь! Пойдемте к нам! Мама вас перевяжет. Она у меня очень ловкая. Только вы ей не говорите, что это я под колеса бежал, ладно? Она волноваться будет! — Егор снизу вверх смотрел на незнакомца. — Отчаянный ты мужик! Меня не знаешь, а уже в дом зовешь? Не боишься? — усмехнулся мужчина. — Не боюсь. Я соседского дядьку прогнал, палкой ткнул! — гордо рассказал Егорка. — Да ты что?! Ну силен! И правильно, что прогнал. А я к вашему председателю еду, меня бояться не надо. Веди, малец, где тут у вас медицина!.. Маша увидела их в окошко — с размазанной по щеке к р о в ью мужчину и своего сына, — выбежала на улицу, замерла. — Извините, ради Бога! Я тут попал в небольшую передрягу, машину занесло на дороге, стекло разбилось. Я хотел в медпункт, но ваш мальчишка такой настырный, тащит и тащит к вам… Меня Юрием Гавриловичем зовут… — быстро пояснил незнакомец, смутился под строгим Машиным взглядом. — Тащит, говорите? Егор! Ты опять не смотрел вперед? Не отпущу больше, понятно?! Заходите в дом, я перевязку сделаю. Егор! Ну как же так?! — разволновалась вдруг хозяйка, отступила, пропуская гостя. — Да не серчайте на него! Уж больно сегодня день хороший, не надо ругаться… — виновато перебил её Юрик, быстро поправил на себе одежду, причесался огромной пятерней… Когда у Юрика на голове уже были бинты, когда он наколол дров и принес в избу воды, а Маша разогревала обед, Егор, строго осмотрев сидящего напротив гостя, наклонился вперед и вдруг тихо спросил его: — Дядя Юра, а вы настоящий мужик? Или червяк? Юрка растерялся, сглотнул. — Соседка наша, вредная тетка Дарья, говорит, что все мужчины делятся на червяков и мужиков. Вы кто? — пояснил Егор. — Я? Я — человек. При чем тут червяки?! — Нет, вы скажите, вы настоящий мужик? — не отставал мальчик. Ему было очень важно всё прояснить! Очень важно именно сейчас! — Не знаю. Мать говорила, что настоящий. — Тогда вы не могли бы присматривать за мамой, пока я в военном училище буду? Мы с Кирюшой решили, что поступать поедем. А мама же одна останется, папки у нас нет… — развел ручонками Егорка. — Мама очень хорошая, добрая, жалеть умеет. Так что? По рукам? Егор протянул вперед ладошку, Юрику вдруг стало жарко и захотелось пить. Он обернулся, Маша смотрела на него и кусала губы, чтобы не рассмеяться. Вот так её и пристроили к первому встречному под крыло! Ну, Егор, ну выдумщик! — По рукам! — хлопнул маленькую ладошку Юрик, потом крепок пожал. — Только и ты мне обещай, что учиться будешь хорошо, в честь матери своей. Оставайся настоящим мужиком, Егор, что бы ни случилось! Егор кивнул… … Он вырос и остался тем, кем видела его мама, — сильным, смелым, справедливым. Егор уехал поступать, потом попал с Кирюхой в Афганистан. Когда было очень страшно, кровь стыла в жилах и хотелось убежать, спрятаться, перестать быть, он вспоминал, что обещал Юрию Гавриловичу: он должен быть настоящим мужчиной, мужиком, а не червём… …— Ну, давайте, мужики, накатим по одной! — скажет Егор, когда все его друзья вернутся домой, когда приедет на новенькой машине Кирюха, вытянет за руку невесту Оленьку, когда мать, крепко вцепившись в Юрика, будет стоять на крыльце и бояться дышать. — За всех, кто был и будет настоящим! Второй тост будет за Машу, за её слезы и поцелуи, за всю материнскую любовь, что она вложила в Егорку. — Батя, за тебя! — Егор протянет Юрию Гавриловичу руку, крепко пожмет её. — Хорошо, что я тебя тогда встретил… И долго ещё в доме Машеньки будут слышаться смех, тосты, звон праздничного фарфора, мужские голоса, песни и гитарные переборы. Там, у Маруси, радостно, там сегодня гуляет счастье. И вся деревня тоже не спит, гудит, празднует возвращение сыновей. Только Дарье Викторовне не весело. Она захлопнет створки окна, поплотнее задернет шторки, уляжется на кровать, отвернется к стенке и зажмурится. Ничего! Ничего, ей и так хорошо! Только одиноко что–то… — Дарья Викторовна! Тёть Даш! — постучался кто–то в дверь. — Идите к нам, праздник же! Маша. Пришла. Из жалости, наверное. Дарья ей не откроет, затаится в избе, притихнет. — Тёть Даш! Ну полно! Егорка приехал, порадуйтесь с нами! — всё ещё стучит Маруся. Дарья неловко привстанет, сядет на кровати, а потом вдруг заплачет, но открывать не станет — стыдно… Автор: Зюзинские истории.

Девять лет назад она была беременна, всё было хорошо, до тех пор, пока не началось кровотечение. Скорая долго не приезжала, муж был в командировке. Отслойка плаценты. Спасти ребёнка не удалось, как и матку. Сложный случай. Ирина была сама не своя от горя. Шесть месяцев беременности, и тут такое… Да ещё и родить больше не сможет. Трагедия. Муж утешал как мог. Предлагал взять ребёнка из детдома. Но она не могла, не хотела. Боялась. Предлагала даже разойтись, чтобы муж нашёл другую женщину, которая сможет осчастливить его малышом. Отказался. Говорил, что любит её, и переживёт отсутствие детей. И вот теперь Ирина осталась одна. С матерью были натянутые отношения, для неё существовал только любимый сын, а Ирина всегда была нелюбимым ребёнком. Знала и чувствовала это. Свекровь была ей ближе матери. Называла Иринушкой, жалела и всегда была рада её видеть. С Николаем познакомила подруга. Он ей сразу не понравился. Высокий, худой, угрюмый. Вызвался проводить до дома. Оказалось, что он вовсе не такой, каким она его представляла. Добрый, открытий, с юмором. Через полгода поженились. Квартиру купили сами, Николай несколько лет ездил работать вахтовым методом и успел насобирать нужную сумму до свадьбы. Жили хорошо, дружно. Слышали и понимали друг друга. И теперь было так одиноко одной коротать длинные вечера. Хорошо хоть была работа, хоть и нервная, но зато отвлекала от грустных мыслей. Каждое воскресенье Ирина ходила на кладбище, рассказывала Коле, что произошло за неделю. Ей было легче на душе, казалось, будто муж слышит её и поддерживает. Иногда снился, они гуляли, смеялись, он был молодой и красивый… И вот Ирина снова сидит на скамье возле могилки. С фотографии на кресте на неё смотрит любимый Коля. Строгий такой, в пиджаке и белой рубашке. На документы фотографировался, других качественных фотографий не нашлось. — К маме твоей заходила, Коль. Всё хорошо у них, Светочка в первый класс пошла, племяшка твоя. И даже влюбилась уже, представляешь… Умора. Жалко, что у нас не получилось… Не смогла я доченьку нашу доносить… Я так мечтала стать мамой. Но что уж теперь… Ирина тяжело вздохнула, смахнув накатившую слезу. — Тётя, не плачьте, у вас будет дочка, — вдруг раздался детский голосок. Ирина обернулась, и увидела девочку лет семи с игрушечным мишкой в руках. Невысокая, светлые кудрявые волосики, в клетчатом платье с длинными рукавами. Она стояла недалеко от могилы мужа. — Ой, девочка… Ты откуда здесь? Где твои родители? — Ирина смотрела по сторонам, но никого не видела. Откуда она появилась? — Да я отошла ненадолго. Мне скучно здесь. Вот и хожу среди могил. Я не одна, видите, это мой друг Винни. Мы всегда вместе с ним. — Ты не заблудишься тут? Не надо одной ходить, а то всяких людей хватает… А почему ты решила, что у меня дочка будет? К сожалению, это невозможно… — А вот и нет. Возможно. Вы только верьте мне. Уже всё решено. А мужу вашему хорошо, он с дядей Толей вместе, помогают там людям… Ирина удивлённо слушала эту странную девочку. Откуда она может знать, хорошо там мужу или нет? И дядю Толю назвала… Действительно, незадолго до гибели мужа, умер его дядька Анатолий, с которым они дружили, ездили на рыбалку, играли в нарды. Почему она назвала его имя? Странно как-то. И дочка… Откуда ей взяться?! Наверное, у девочки бурная фантазия, придумывает на ходу. Решила так утешить. У Ирины зазвонил телефон. Она полезла за ним в сумку, ответила на звонок. Подруга. Обернулась — а девочки уже нет. Убежала… Этой же ночью Ирине приснился муж, и его дядька Анатолий. Они улыбались молча, и махали ей рукой из-за деревянного низкого забора белого цвета. Она хотела зайти к ним, но не получалось. Потом она проснулась. Как это понимать? Вот подумала вчера о дяде Толе, и приснился. Игры разума… Прошло несколько месяцев. Ирина смирилась с утратой мужа, привыкла, что его нет и уже никогда не будет. Она испытывала грусть, но старалась не впадать в уныние. Как-то она шла мимо дома подруги, и решила зайти в гости, без приглашения. Ноги сами несли к подъезду. — Ой, Иришка, заходи! У нас тут такое… Представляешь, у мужа в аварии погиб брат двоюродный, с женой вместе. Скорость превысили сильно и на встречку вынесло. Сынок у них остался, Ромка, четыре годика. Его теперь деть некуда. Мать мальчика сирота была, у брата тоже нет никого. Мать его больная лежит, отчим ухаживает, куда им ещё ребёнка. Короче, нам спихнули пока. В детский дом оформлять надо теперь. Вот же свалилось на нашу голову счастье такое… Мы забрать не можем. Да и не хотим, честно говоря. Сами ютимся с двумя детьми, в долгах все… Садись, чаю попьём. — Наташ, жалко как мальчика, сирота теперь… Вот же горе какое… Вдруг из комнаты вышел мальчик. С глазами полными слёз. В руках он держал игрушечного маленького человека-паука без ноги. — Тётя Наташа, а маме с папой хорошо на небе? Им не больно? — Не больно, Ромочка! Иди, играй… — Тут вот нога отвалилась у человека — паука… Сломалась… И мальчик в голос заплакал, слёзы крупными каплями стекали по лицу. — Господи, ну что мне с тобой делать… Плачет целыми днями по разным поводам. Психика видать нездоровая, ещё и родителей потерял… И жилья не осталось пацану, они с родителями жили. Ирина с жалостью смотрела на ребёнка. Как же ему тяжело… Остался один, живёт в чужом доме, с незнакомыми людьми… Ещё и в детский дом попадёт теперь… — Ну вот зачем мне эти проблемы, Ир? Своих хватает. Ничего, в детских домах дисциплина зато, и кормят хорошо. Не пропадёт. Я по телевизору видела, как там хорошо деткам. — Наташ, да как может быть хорошо в детском доме? Ты о чём? Тем более он рос в семье. Неужели нельзя что-то придумать, чтобы не отдавать его. Жалко ведь… Вся судьба наперекосяк пойдёт. — Такая умная ты. Детей нет, вот и говоришь так. А у меня двое пацанов уже есть. Все нервы вымотали. Не нужен мне чужой ребёнок. Я сто раз пожалела, что вообще родила. Даже завидую тебе немного. Никаких проблем, живёшь в своё удовольствие… Ирину покоробили слова подруги. Нашла чему завидовать. Общаться с ней перехотелось. — Не дай Бог тебе такого счастья, как у меня. Я пойду уже. Ирина вышла из квартиры с тяжёлым сердцем. Зря зашла. Столько негатива. Ещё и мальчик этот душу разбередил… Всю ночь Ирина ворочалась. История Ромы не давала ей покоя. Такой милый мальчуган, тёмные кудряшки, голубые глаза, какая жизнь его ждёт в детском доме… И вдруг её осенило. Она заберёт его! И станет ему мамой! Жилплощадь и доход позволяют, не должны отказать службы… И вот Ирина стала законным опекуном мальчика. Оборудовала детскую комнату, купила всё необходимое. Её квартира наполнилась детским смехом. Свекровь была рада такому событию, приглашала в гости, и сама приходила изредка. В отличие от мамы. Та покрутила у виска, обозвав глупой… Но Ирине было неважно её мнение. Она сама решит, как жить. Рома быстро привык к ней, и вскоре начал называть мамой. Ирина полюбила мальчика, и таяла, когда он обнимал её тонкими ручонками и называл мамулей. Какое же это счастье… Пролетел год. У Ирины появился смысл жизни, и она снова научилась радоваться и улыбаться. Этот мальчик вдохнул в неё искру жизни. Они любили гулять в парке, ходить в кинотеатр, на аттракционы. Им было хорошо вместе. И главное, они были не одиноки, и так нужны друг другу… — Вот, Коля, пришли с Ромкой к тебе. У нас всё хорошо, Рому хвалят, учит английский, ходит на танцы. Есть чем заняться… Пока Ирина говорила, Рома отошёл в сторону. — Мам, а я девочку видел, с мишкой. Она сказала что нам пора сейчас уходить. Идти к выходу. Ирина смутилась. Опять девочка с мишкой. Но она никого не заметила… Странно. И почему уходить надо? — Да я уже всё, Ромочка, пойдём, ужин готовить пора… Выходя из кладбища, Ирина заметила идущего рядом мужчину. — Шустрый у вас сынок, — заметил он с улыбкой, наблюдая как Рома бежит вприпрыжку. — Да, есть такое… Любит бегать и прыгать. — Я сам такой был, — мужчина начал вспоминать детство, и Ирина с интересом слушала его. Приятный голос, да и сам тоже. Высокий, худощавый, чем-то на Колю похож. — Извините за наглость, но спрошу. Вы замужем? — неожиданно спросил он. — Была. К сожалению, муж погиб. Мы от него идём… — Простите… А можно мне ваш номер телефона взять? Я совсем разучился знакомиться с женщинами… Несколько лет ухаживал за больным отцом, умер недавно, мамы нет, умерла от онкологии, женат не был, детей нет. Вот наверстываю упущенное. А вы мне сразу понравились, скажу честно… Меня Алексей зовут. А вас? Ирина дала номер. Почему бы и нет? Ведь жизнь продолжается… И вот они с Алексеем уже ведут Ромку в первый класс. Всё как-то само сложилось. Рома с Алексеем сразу поладили. И когда Ирина, смущаясь, сказала сыну, что выходит замуж, и что они теперь будут жить вместе, тот искренне обрадовался. Свекровь тоже одобрила её выбор. — Иринушка, и правильно! Ты молодая ещё, надо жить дальше, и Ромке отец нужен… Решили жить в квартире Алексея, три комнаты, и в центре города. А квартиру Ирины сдавали квартирантам. — Ир, а ты не думала, что мы можем иметь своего ребёнка? — как-то спросил Алексей Ирину. Она с удивлением посмотрела на него. — Каким образом, Лёш? У меня матки нет… — Можно суррогатную маму найти. Сейчас это не проблема, было бы, желание и деньги… — Никогда не думала об этом. Да и старая я наверное, уже. Тридцать шесть лет всё-таки. И деньги немалые нужны… — Деньги у меня есть. Можно ведь попробовать, что скажешь? — Ну не знаю. Странно всё это. Да и есть Ромка у нас… — Но ты ведь всегда мечтала о дочке, и если есть хоть единственный шанс, почему бы не попробовать? Мы станем родителями двоих детей… Ирина задумалась. А ведь это действительно единственный способ в её случае… Они сходили на консультацию и решили попробовать. Обратились в клинику, которая занималась подбором суррогатных мам, и всеми дальнейшими процедурами. Судьба им благоволила, всё получилось. Эмбрион прижился, и через девять месяцев у них родилась дочь. Ну и пусть её выносила другая женщина, но генетически это был их ребёнок. — Мама, когда Полина подрастёт, я буду защищать её, и учить всему. Я ведь старший брат, — с гордостью говорил Рома, держа маленькую сестрёнку на руках. — Конечно, сынок, одна надежда на тебя, — с улыбкой отвечала Ирина. Она не могла поверить в своё счастье. Ещё недавно ей казалось, что жизнь окончена, никакого просвета. А теперь у неё есть муж и двое детей. Это ли не счастье… Как-то она оставила детей с мужем и приехала на кладбище. — Коля, помолись там за нас, чтобы всё хорошо было. Я так счастлива… На могилку, расположенную недалеко, села красивая птичка и начала петь. Ирина залюбовалась ей и обратила внимание на памятник с фотографией. Увидев, кто там изображён, она вздрогнула. Это была та самая девочка с игрушечным мишкой… В том же платье, в котором она её видела и с той же игрушкой в руках. Ирина подошла ближе и прочитала имя девочки — Ульяна. Умерла через четыре месяца после Коли… Получается, она видела её призрак. Видимо, душа ещё была здесь и решила явиться ей, чтобы утешить. А ведь она говорила, что будет дочка, а Ирина не поверила. И ещё она сказала тогда, что всё решено. Значит, она знала заранее, чудеса, да и только… И про Колю говорила, значит ему там хорошо… И почему она раньше не видела эту могилку? Странно это всё и непонятно. Но, чудеса случаются, ведь всё сбылось, что она предсказала тогда. И Рома видел её и сказал, что пора уходить. Ведь в тот день она встретила Алексея на выходе. Всё было предопределено… Ирина решила, что купит плюшевого медведя и принесёт в следующий раз девочке на могилку, чтобы отблагодарить как-то. И никому никогда не расскажет об их разговоре. Это будет их секрет. А пока, ей пора домой. К мужу и детям. Жить свою счастливую жизнь… (Автор «Заметки оптимистки»)

Генка, шмыгнув носом, протянул руку сестре. Объяснять ничего больше не надо. Все сама знает. Не маленькая. Да, увы, но в свои пять Галя уже не была крохой и понимала иногда куда больше взрослых. - Ген, а давно? – тут же ухватила брата за руку Галя, и, увидев, как тот кивнул, призадумалась. Отец, судя по всему, с работы пришел раньше обычного, а это значит, что они с мамой уже совсем «веселые». И Галя знала, что ничего хорошего от этого «веселья» ждать не приходится. Сначала они будут пить мутный самогон, который купят у дяди Сени из третьего подъезда, потом петь песни, а после будут долго ругаться, пока отцу не надоест, и он не «успокоит» Галину маму. Она будет немножко плакать, а потом уснет, уже не слыша, как отец примется «воспитывать» Галю. Хорошо, что Гена пришел! Теперь можно поехать с ним к бабушке и не думать о том, что творится дома. Да и какая разница, что там происходит! Гены-то там нет и уже не будет… Ему домой теперь нельзя. А Галя скучает. Ведь именно Гена всегда о ней заботился и был Гале за мать и за отца. Как так получилось Галя не знала довольно долго. Она просто принимала, как должное, что мама пропадает надолго, не появляясь дома порой неделями, а то и месяцами. Гале даже в голову не приходило, что это странно. У нее был Гена, бабушка и рыжий Мурзик. И этого вполне хватало для того, чтобы быть счастливой. Мама исчезала и появлялась вновь, иногда с подарками или просто так, без ничего, грустной и немного злой. Срывалась, ругая на чем свет стоит, Гену, выгоняла из квартиры бабушку, заявив в очередной раз, что детьми будет заниматься сама, и то целовала и ласкала Галю, то хваталась за ремень, утверждая, что без наказания не бывает и воспитания, а детей нужно воспитывать непременно. Генка в таких случаях всегда вставал на защиту сестры, вырывал у матери ремень, и молча отшвыривал его в сторону. А когда мама начинала рыдать, требуя понять ее чувства, говорил ей тихо и зло: - Не смей трогать Галку! Не тебе ее воспитывать! Странно, но мама никогда в таких случаях с Генкой не спорила. Хлопала дверью и уходила, чтобы вернуться утром уже притихшей и даже виноватой. - Сынок, ты прости меня… Генка в таких случаях отвечал совсем как бабушка: - Бог простит! Вот только выходило у него это совсем иначе. Бабушка вздыхала, крестила мелко и наскоро лоб, а потом торопливо начинала причитать: - За ум взялась, Олюшка? Вот и ладно! Вот и хорошо… Где у мамы был ум и как за него можно было взяться, Галя не понимала. Она понимала другое. Будет рядом Генка – будет тепло. Будет еда и сказка на ночь. Он никогда не оставлял сестру надолго. Старался быть рядом. Забирал из садика, кормил кашей по утрам в выходные, и водил в парк на карусели. Бабушка давала Гене деньги на обед, а он умудрялся как-то выкраивать оттуда на конфеты сестренке или на развлечения. - Галка, один раз на «Орбите» и разок на машинках. Поняла?! - Ага! – кивала Галинка, приплясывая в очереди у карусели, и никогда не просила больше. И пусть брат больше был похож на кузнечика со своей большой головой и тощими руками-ногами, для Гали не было человека на свете красивее и сильнее! Генку она любила так, как никого на свете! А маму… С мамой ей было страшно... Однажды, когда бабушка подумала, что мама совсем уже хорошо себя ведет, а Гена уехал на спортивные сборы, Гале пришлось на себе почувствовать, что взрослым не всегда можно верить. Пусть даже они и самые близкие тебе люди. Такие, как мама… - Галинка, доченька! Это – твой папа! Он приехал! – мама то смеялась, то плакала, подпрыгивая в дверях детской, совсем, как маленькая, и хлопая в ладоши. – Теперь у нас будет настоящая семья! Хмурый мужчина, который переминался с ноги на ногу в коридоре, похоже, был вовсе не рад этой новости. Гале хватило одного взгляда, чтобы это понять. Глаза у незнакомца были колючими и злыми. Совсем такими же, как у мамы, когда она спорила с Геной или ругалась с бабушкой. - Я не хочу… - пискнула было Галя, и тут же поняла, какую ошибку совершила. - Не хочешь?! Да кто тебя спрашивать будет, пигалица! – лицо у мамы стало точь-в-точь, как у незнакомца. – Если тебе что-то не нравится – выметайся вон отсюда! И мама, схватив Галю за руку, выволокла ее из детской, а потом и из квартиры. - Здесь жить будешь! На лестнице! И не вздумай к соседям проситься! Получишь! Дверь хлопнула, и Галя осталась одна, не зная, реветь ей от обиды или от страха. В подъезде было холодно. Да так, что даже толстые, связанные бабушкой носочки, в которых Галинка ходила по дому, не спасали. Она уселась на ступеньку, поджав под себя ноги, и заревела, причитая, и размазывая сопли и слезы по щекам: - Генка, почему ты уехал? Почему бросил меня?! Ей даже в голову не пришло звать маму или бабушку. Бабушка далеко, а просить помощи у мамы было все равно, что требовать ее у шкафа или у тумбочки. Все равно не услышит. В подъезде Галя просидела больше часа. Она замерзла настолько, что почти не чувствовала ни рук, ни ног, боясь сдвинуться с места. А что, если мама увидит, что Галя ушла куда-то?! Ругани тогда будет еще больше! И Галя терпела… А потом дверь в квартиру открылась, в подъезд выглянул тот самый незнакомец, которого мама называла Галиным отцом, и девочку позвали: - Иди домой! Хватит тут… Галя и рада была бы вприпрыжку бежать на этот зов, но даже с места сдвинуться не смогла. - Я кому сказал?! – удивленно и зло протянул незнакомец. – Или тебе особое приглашение нужно? - Нет… Громко сказать это слово у Гали почему-то не получилось. Она то ли всхлипнула, то ли прохрипела его, надеясь только на то, что дверь не закроется и ее не оставят снова в стылом подъезде. - Эй, ты чего это? – злость сменилась недоумением, и незнакомец шагнул к Галинке, всматриваясь в ее лицо в неверном свете тусклой лампочки, горевшей в подъезде. – Оля! Иди сюда! - Зачем? – голос матери был таким далеким и почему-то нежным, что Галя даже удивленно открыла глаза, хотя ее клонило в сон. - Сюда иди! Живо! – незнакомец, похоже, снова разозлился, но Гале было уже все равно. Глаза у нее все-таки закрылись, стало вдруг тепло и даже жарко, а потом откуда-то издалека послышался голос бабушки: - Ироды! До чего вы дитя довели! Очнулась Галя уже в больнице. Рядом с ее кроватью сидел, непонятно откуда взявшийся, Гена, и держал ее за руку. - Эй, Галчонок… я здесь… - Ты не уйдешь? – спросила Галинка первое, что пришло в голову. - Нет! Теперь точно не уйду и не брошу тебя! Даже на минутку! - Хорошо… - Гале снова захотелось спать и на этот раз она закрыла глаза спокойно. Зачем волноваться? Гена же рядом! Потом приходили бабушка и мама. Приносили противный кисель и куриный бульон, уговаривая потерпеть и вести себя хорошо. Но Гале совсем не хотелось есть. Горло болело настолько сильно, что хотелось все время ныть на одной ноте, уткнувшись в Генкины ладони носом, так, чтобы чувствовать свое же дыхание, а потом мелкими, торопливыми глоточками пить теплую воду, от которой становилось хоть и ненадолго, но немножечко легче. Поправлялась Галя настолько нехотя, что даже Генка удивлялся до тех пор, пока она сама не объяснила ему причину: - Не хочу домой, Ген… Брат тогда ничего не ответил Галинке. Просто обнял ее, что делал с некоторых пор не так уж и часто, и прижал к себе: - Не бойся! Я тебя не брошу! Галя еще не знала тогда, что Гена уже ушел из дома и живет у бабушки. Как и не знала и то, что в тот же вечер он собрал свои вещи и вернулся к матери, чтобы быть поближе к сестре, боясь оставлять ее один на один с теми, кто называл себя родителями. Незнакомец и впрямь оказался отцом Галины. Историю ее появления на свет Галя узнала, подслушав разговор бабушки с Геной. - Мама твоя была молоденькой совсем, когда тебя родила. Не знала она тогда, как быть матерью… Не знала толком, что делать с ребеночком. Я помогала, конечно, но ей все равно было тяжело. Отец-то твой ушел сразу, как только ты на свет появился. Просто вышел из дома за молоком как-то вечером, и только его и видели! Не захотел тебя воспитывать… А мама твоя тогда очень сильно на него обиделась. - На Гену? – удивленно ахнула Галинка, забыв о том, что подслушивать нехорошо. Бабушка, конечно ее отругала, но прогонять не стала, услышав от внучки такой вопрос. Попыталась было что-то сказать, объясниться, но передумала. Устами младенца… - Маме твоей плохо было. Обида, Галинка, она ведь такая… Жжется, как крапива, и уходить не хочет, сколько ее не уговаривай. - Я знаю… - Да откуда тебе, маленькая! Взрослые это дела! – отмахнулась бабушка. – Хорошо еще, что отец твой подвернулся. - А почему я его не видела? - Он уехал, когда ты родилась. Хотел подзаработать и вернуться. Да задержался где-то. - Теперь вернулся… - Да уж. Вернуться-то он вернулся, а какой толк от этого будет – только время покажет… - вздохнула бабушка и прогнала Галинку с Геной спать, пообещав на завтрак блинчики. А Галя поняла, что бабушка тоже боится, потому, что не хочет, чтобы ее дочку снова обидели… С отчимом у Гены отношения не заладились сразу. Они то ссорились, то не разговаривали неделями, терпя друг друга по каким-то своим, только им известным, причинам. - Скажи своему сыну, чтобы вел себя как следует! Уважать старших его не учили, что ли? – то и дело слышала Галина вечерами. Мама молчала, отец злился, а Галя замирала от страха, точно зная, что будет дальше. Хлопала дверь, и Гена уходил из дома, а Галинке оставалось только стоять у окна, вглядываясь в темноту, и гадать, вернется ли брат. Гена возвращался. Всегда. Молча проходил в детскую, брал с полки любимую Галину книжку, и садился на пол рядом с кроватью сестры. - На чем остановились? - Про Василису Премудрую читали. Гена открывал потрепанный сборник сказок, и Галя придвигалась ближе, обнимая Мурзика. За эти минуты она была готова отдать все на свете! Ей хотелось только одного в этот момент. Сидеть вот так, рядом с братом, слушать его голос, и знать, что так будет всегда – чтобы ни случилось, придет Генка и прочитает ей на ночь сказку… Мать и отец не мешали им в эти минуты. Они не заглядывали в комнату, чтобы проверить, спят ли дети. Не приказывали чистить зубы и ложиться спать. Почему? Галя не знала. Но была им очень за это благодарна. Точкой же невозврата стал день, когда бабушка решила подарить Гене свою квартиру. - Он меня досмотрит, а потом будет жить там, - пыталась она объяснить свое решение. – И вам спокойнее, и ему хорошо. Так будет лучше, Олюшка! Вы ведь мальца не любите. А мне он внук… Ярость, с которой мама кричала на бабушку, напугала Галинку так, что она отказалась вылезать из-под кровати даже на зов брата. - Галь, ты чего?! Иди ко мне, маленькая! - Нет, Ген! Они опять кричать будут! – ревела Галинка, наотрез отказываясь покидать свое убежище. - Не будут! Я обещаю! - Врешь! Ты уйдешь! Так бабушка сказала! И будешь жить с ней! А меня бросишь! Вы все врете! Все! Все! У Гали началась форменная истерика, и Гене ничего другого не оставалось, как вытащить ее из-под кровати силой и, завернув в одеяло, совсем, как когда-то в пеленку, прижать к себе: - Тише! Я рядом! Я здесь! Галя то плакала, то кричала, до тех пор, пока в комнату не ворвался вернувшийся с работы отец. - Вон отсюда! Довел мне ребенка! Шуруй к бабке своей! И чтобы я тебя больше здесь не видел! Повернувшийся некстати под ноги отцу Мурзик отлетел к стене от увесистого пинка: - И кота этого с собой забери! Или я его просто вышвырну из дома! Пусть на улице живет! Мышей ловит! Голос отца был таким громким, что Галя невольно забилась в руках брата, пытаясь высвободить руки и заткнуть уши, а потом обмякла, теряя сознание, и уже не услышала, как ушел Гена и как спорили между собой родители. - Чтобы его здесь больше не было! Поняла?! Я запрещаю ему появляться рядом с моей дочерью! - Что ты орешь на меня?! Разве он не ушел?! - Сделай так, чтобы он больше сюда не вернулся! Или уйду я! Галя, придя в себя, долго еще лежала тихо, боясь открыть глаза и не увидеть рядом брата. А когда все-таки решилась, и поняла, что ее страх был ненапрасным, хотела было еще поплакать, но не смогла. Слез почему-то больше не было… Гена пришел на следующий день к забору детского сада и подозвал к себе сестру. - Галчонок, я никуда от тебя не денусь! Мы все равно будем вместе! - Как?! - Я буду приходить сюда каждый день! С воспитателями договорюсь. И мы сможем разговаривать. - Ген, а домой тебе совсем нельзя? - Нет, маленькая… Теперь нельзя… Гена говорил правду. Родные разругались после того, как бабушка потребовала вернуть его домой. А когда мать Гены отказалась, сказала, что ноги ее больше не будет в доме дочери. - Галину будешь отправлять ко мне на выходные! - Да как же! - Будешь! Или я и эту квартиру внуку подарю! – отрезала бабушка, прекрасно зная, что против этого аргумента возражений не найдется. Квартира, в которой жила Галя с родителями, тоже принадлежала бабушке. Вот так и получилось, что Гале с братом пришлось жить в разных местах. Они виделись каждый день. Гена сдержал свое слово. По любой погоде, не смотря на обстоятельства, он появлялся у забора детского сада. И если не получалось перекинуться с сестренкой хотя бы парой слов, просто махал ей, точно зная, что Галинка торчит у окна, ожидая момента, когда долговязая, немного нескладная фигура братца появится на условленном месте. А потом пришла беда. Родители Галинки начали пить. Сначала понемногу, по вечерам, чтобы «расслабиться». А потом все больше и чаще, уже не обращая внимания на то, «что люди скажут». Люди говорили. Много и часто. Сначала бабушке, призывая ее позаботиться о Галинке, а потом и участковому, требуя навести порядок. Бабушка забегала, оформляя документы и стучась во все двери, требуя передать ей опеку над внуками, а Гена не спускал глаз с сестры. Он приходил к дверям квартиры матери, до того, как забрать сестренку из детского сада, прижимался ухом к замочной скважине, и прислушивался, пытаясь понять, что творится в доме. И если слышал, как поет, немного фальшиво и тоскливо подтягивая на высоких нотах, мама, понимал, что нужно спешить и забрать сестру из садика раньше, чем это сделает отчим. - Ген, а, Ген! – Галинка привычно приноровившись к шагам брата, заскакала вприпрыжку, предвкушая вечерние посиделки с любимой книжкой. – А когда бабушка меня насовсем заберет? - Скоро! – ответил Гена, еще не зная, насколько быстро судьба решит поставить точку в этом вопросе. О том, что в их квартире случился пожар, стоивший жизни и матери, и Галиному отцу, они узнают далеко не сразу. Бабушка, скрывая правду от внуков, увезет их из города, наотрез отказавшись объяснять причины такой спешки. И будет благословлять Гену за то, что он не послушался ее и забрал в тот злосчастный вечер сестру из дома. А спустя год во дворе новой школы, построенной в стремительно разрастающемся районе большого южного города, прозвенит первый звонок. И смешная глазастая девчонка с пышными бантами на концах тонких косичек, бесстрашно будет трясти увесистым колокольчиком, сидя на плече у своего брата. Родители, толкаясь за спинами будущих первоклашек, будут суетливо снимать каждый шаг этой парочки, детвора будет хлопать в ладоши, а бабушки будут рыться в сумочках, пытаясь найти непонятно куда запропастившийся носовой платок. И никто, кроме этого высокого, немного нескладного парня, гордо несущего свою ношу, не услышит, как девчушка, сидящая на его плече, вторя голосу колокольчика, пропоет тихонько: - Ген, а, Ген! А мне не страшно! Автор: Людмила Лаврова.

Медсестра резко подняла голову, открыла рот. Светка призастыла в платье, натянутом на голову, а выходящая уже из кабинета Ирка выпучила глаза и прикусила верхнюю губу. Так и вышла – с губой ... – Девки, там Верка беременная, – сразу выпалила в коридоре. Дело было после уроков. Весть сразу разбежалась по сельской школе, а через пару часов об этом знало уже все село. И когда, приехавшая с работы на автобусе мать Веры Галина, зашла в магазин, и когда шла по мокрой от весеннего дождя улице с ней здоровались особенно приветливо. Старушки даже издалека покричали – поздоровались. "Какие все сегодня!" – подумала Галина, осмотрев себя. Уж не случился ли казус в одежде? Чего это все так на нее реагируют? Дом открыла ключом, Гена на дежурстве, сутки, и Верки тоже нет. Значит, на художке своей. Там она готова была сидеть и днём и ночью. Было время, когда Галина начала по этому поводу скандалить, призывать – бросить. Уж больно много времени занимало это бессмысленное рисование. Дома столько дел! А потом поняла – десятый класс ...учеба у дочери движется с переменным успехом, а вот это умение рисовать и поможет поступить туда, где конкурс творческий. Верка нарисует хоть черта лысого. В последнее время ее картины побеждали на школьных и районных конкурсах, выставляли их на разных выставках. Вообще-то, дочка точно ни в нее. Галина активная всегда была, улыбчивая, а Вера замкнутая, вся – в себе. Иногда слова не вытянешь, да ещё и с ленцой девка. Вот только рисование ее и увлекло. И преподаватель ее хвалил, Максим Андреевич. А его Галина уважала. Хороший, известный даже в их краях, художник из местных, вернулся на родину совсем недавно. Говорят, разошелся с женой, оставил ей квартиру, а сам сюда – к матери-старушке приехал. Он и пророчил Вере обучение. Говорил Галине, что поступит на художественное отделение педвуза дочка – легко. Вера вернулась, когда уже начало смеркаться. В руках мольберт, папка. – Наконец-то. Ходили что ли куда? – Да, в лес. – Не рановато? Весна-то только-только... Покажешь? – Галина вытирала руки кухонным полотенцем. В последнее время полюбила она смотреть недоделанные работы дочки, следить, как из набросков вырастают картины. Вера пристально посмотрела на мать – ясно, ещё не доложили. Надо же! Только что ее остановили знакомые восьмиклассницы, стоящие кучкой: – Вер, чего это врут-то про тебя? Говорят, беременная... – Пусть говорят, – обе руки заняты, она быстро пошла дальше. – Ну так правда или нет? – крикнули в спину, но Вера не оглянулась. Почему не сообщили матери? Да все просто. Врачиха и медичка неместные, уехали раньше, чем мама вернулась с работы, а классная Еленушка, хоть и недалеко живёт, но всегда приторможенная, ей надо самой ещё переварить. Ну, а народ, соседки-кумушки, если и знают, будут шептаться, но в лицо не спросят. Это тебе не глупые восьмиклашки. Вера достала лист, повернула матери. На первом плане одинокая берёза, ещё без листвы. Кажется будто вышла она из хвойного леса, будто оглянулась, смотрит туда как-то жалостливо. Верхние ветви она вынесла к свету, солнечные лучи озаряют их. А снизу – тень. И маленький росток прикорнул к стволу, а она прикрывает его своими ветвями, как шатром. Рисунок ещё не в красках, но уже рельефно вырисован и очень красив. – Это где ж это у нас такая берёза? – Галина не могла узнать место. – Да нигде, – махнула рукой Вера, – Мы на балке рисовали, а там берёз много, вот и... Она пошла разбирать свои художества, переодеваться. Надо было опередить классную, сказать матери новость. Но она решила сначала спокойно поесть. Успеется – пусть мать ещё побудет в духе. Она стянула школьное платье и тут в окно увидела Еленушку, голова классной плыла над низким их заборчиком. Эх, не успела! В колготках и майке выбежала Верка на кухню. – Мам, там Елена Павловна идёт. В общем, не удивляйся ничему и не кричи, ладно. Я потом тебе все объясню. В общем, я – беременная. Галина так и застыла посреди кухни, а Вера накинула огородную грязную куртку и пошла открывать дверь классной. – Мать знает? – тихонько спросила учитель Веру. Та кивнула. – Здра-авствуйте! – пропела Еленушка, лицо, как на похоронах. – Здрасьте, Елена Павловна, – Галина бросилась убирать со стола, прикрыла зачем-то собой раковину с посудой, – Может в комнату? Они прошли в комнату. Вера быстро засунула в шкаф свою одежду. Галина с Еленушкой сели на диван, а Вера напротив них у другой стены – на стул. Она так и сидела в куртке поверх майки. – Да я ненадолго. Ничего ещё не знаю, решения нет. Просто директор сказала – поговорить, вот я и пришла. Что думаете? – Так ить, – мать развела руками, вопросительно посмотрела на дочь, – А ты чего в грязной-то куртке? Не стыдно? Поди – переоденься. Вера с удовольствием бы пошла, но вся ее одежда была тут. Все их жилье – это кухня, эта комната и маленький чуланчик без окон, отделенный от кухни дощатой, не доходящей до потолка перегородкой. Там спали мать и Гена, ее сожитель. Она залезла в шкаф, достала халат и пошла в чулан. Разговор слышала. – Так от кого беременна-то? Я ничего не понимаю, – спрашивала мать. – Здрасьте. Я как раз к вам и пришла это узнать. Ей же нет восемнадцати, понимаете. Это ж уголовное дело – растление малолетних. Такой позор на школу. И не отпишемся теперь. А ведь экзамены...чуток осталось и потерпеть-то! Я уж знаете сколько выслушала..., – Еленушка говорила плаксиво, растянуто. – Это ошибка какая-то. Не может быть! – Как ошибка? Какая ошибка? Она ж сама призналась врачу. – Сама? Послышались быстрые материнские шаги: – А ну, подь к нам, Вер, – Вера пришла, села на стул, обречённо опустила голову, – Ты правда беременна? Она кивнула. – А от кого? С кем...– Галина запнулась, только сейчас представилось, что дочь ... и стало невыносимо стыдно. Вера молчала. Мать моргала глазами, заговорила Еленушка. – Ты пойми, Верочка, это все равно выяснится. Ты же несовершеннолетняя, милицию подключат, допрашивать будут всех ребят. Ну, стыдно ж будет. Лучше –скажи сразу. Может он и согласен жениться? Тогда вообще все хорошо, тогда загладим, и экзамены сдашь. А? С кем дружила-то, скажи... Вера молчала. Еленушка хлопнула себя по коленям, встала. – Так и знала. Вера у нас неразговорчивая. – Так ведь она и не дружила с мальчиками-то, не было у нее, – Галина все ещё не могла прийти в себя от новости. – Это-то и плохо, – Еленушка совала ноги в сапоги, – Так бы хоть ясно было. А теперь подозревать кого? А вдруг это взрослый мужчина. А? Вер, не взрослый? – Вера молчала, – Вот и думай теперь, – охала Еленушка. Они оставили Веру в доме, вместе вышли на улицу и ещё долго беседовали во дворе. А Вера смотрела на растерянную мать. Худая, голые ноги чуть прикрытые коротким халатом в дворовых калошах, накинута куртка, которую только что сняла Вера. Она наклонилась к Еленушке, оправдывается, кивает. Больше всего в этой истории ей было жалко маму. Поэтому и боялась она ей сказать до сих пор. Глупо, наверное, было молчать, не признаться матери, но она никак не находила момент - признаться. Мать в последние полгода ожила. Этим летом появился у нее Гена. Познакомились они в леспромхозе, начали жить вместе. Он был моложе на десять лет, поэтому мама молодилась. Носила короткие платья, была весела, постриглась и сделала завивку. Да и в доме стало живее, радостнее. Вера была сначала рада за маму. Она уж взрослая, вот-вот – отрезанный ломоть. Да и Гена как-то быстро вошёл в их маленький дом. Точнее будет сказать в их четвертину. Дом принадлежал совхозу, делился на четыре угла, и в каждом – по семье. Получила мама его от совхоза, когда осталась тут работать на птичнике. Но через несколько месяцев мама с Геной начали ругаться – Гена поглядывал на сторону, а мама переживала за свой возраст. Она хорохорилась, молодилась, но ревновала его все больше. Кусала губы, когда задерживался он на работе, ругалась с ним на гулянках. И Вере все больше казалось, что Гена у них не задержится, убежит от материнской ревности. А сейчас ещё и она – со своей беременностью. Этого только маме не хватало! Было жаль, что так она ее подвела. Так хотелось ей счастья. – Ну, Верка, ну..., – Галина стягивала калоши, – Давай рассказывай. Как так-то? Вот уж не ожидала от тебя. Что делать-то теперь, а? Павловна твоя говорит – в больницу надо. Кто он? Как случилось-то у тебя? Что ж ты, девка! Вопросов у Галины было много, и она ждала – дочь сейчас все объяснит, как-то развеет ее страхи. А может все это просто шутка, ошибка? – Мам, не спрашивай. Я – спать. Дочь посмотрела на нее, развернулась и ушла в комнату, скрипнули пружины дивана. Галина вошла следом, дочь лежала, отвернувшись. – Вера! Верка, а ну вставай! А ну поговори с матерью! Но дочь не шелохнулась. – Ах ты! Галина подошла, развернула дочь силой, заставила сесть. – Ты что это, а? Беременная от кого? Говори, я ему – гаду... – Не надо... – Что не надо? Как это не надо? Говори – кто? – Я сама, мам, виновата, никто больше. – Как это сама? Как сама-то? Смутная догадка распыляла Галину. Неужели художник? Он! Кто ещё? На танцы Верка не бегала, с мальчишками не водилась. Только вот к художнику и шастала. А там...там она самая старшая. Остальные все младше, дети совсем. – Завтра отпрошусь утром, и в больницу поедем. Ясно? – уже успокаивалась Галина, присела на диван. Дочь опять отвернулась, обхватила колени руками. – Поедем, – пробурчала Вера, не оборачиваясь. На молочно-розовой шейке дочки – билась голубая жилка, и на нее так жалко было смотреть. Сердце у Галины защемило. Кто-то обидел дочку! Галина засобиралась. Прямо сейчас пойдет к этому художнику и все выяснит. Весь день он с детьми, а сейчас – вечер, самое время. Пусть отвечает за то, что натворил. Ну, гад! Надвигались сумерки, но люди ещё возвращались с работы к уютным своим домам. На улице гуляли молодухи с колясками, на скамейку выползли старушки. Галина повернула, пошла вдоль глухого дощатого забора огородами. В последние дни было сыро, на огородах грязь. Она, конечно, наберёт на сапоги сейчас комья глины, но уж лучше здесь, чем мимо любопытных кумушек. Учитель жил за школой, пройти надо было почти все село. Унизительно так – приходить в дом к человеку с таким делом. А она его ещё уважала, восхищалась и хвалила. Как же он мог? Текла жизнь, как ручеек под горку – ходко. Все же хорошо шло, а тут... Дом, заросший сиренью, свежие листочки которой уже колыхал ветер, выглядел как-то успокаивающе. Галина набрала полную грудь воздуха, нажала на ручку калитки и та легко открылась. На веранде – длинный стол, на нем кучкой лежат краски, рисунки, большая банка с карандашами, вокруг разномастные табуреты, скамейки. В углу – мольберты. Галине вдруг стало страшно. А если она ошибается? Как-то совсем не похоже это место на притон разврата. Захотелось уйти. Она было развернулась, как вдруг дверь дома открылась, и на пороге появился Максим Андреевич. Он был в расстёгнутой клетчатой рубашке, в руках кусок хлеба, он жевал. – Простите, – запахнул рубашку, – Здравствуйте! Пройдете? Мы ужинаем. – Здрасьте, я... Нет, хорошо на улице, может выйдете сюда? Или я позже...? Галина знала, что живёт Максим с матерью. Поговорить надо было наедине. Он кивнул, быстро одел фуфайку и вышел к ней. Галина уже выискивала, о чем бы незначительном спросить, чтоб ретироваться. – Чай сейчас мама вынесет. Весна располагает к чаепитию на веранде, знаете ли. – Ох, тут такое дело, и не до чая, – само вырвалось у Галины. Максим внимательно посмотрел на нее. – Я знаю. У нас в селе слухи быстро расползаются. – Кто Вам сказал? Вера? – немного напуганно и вопросительно глянула на него Галина. – Не-ет, Вера как раз ничего не говорила, а вот дети, ученики, уже разболтали. – Максим Андреевич, она ведь не такая, ну, Вы понимаете... – Вера – замечательная. Я очень люблю Вашу дочку. Галина резко повернула на него голову. Что он имеет в виду? – Да-а, – она помолчала, провела ладонью по столу, – Ведь никуда и не ходит, кроме вас. Дом, школа и вот сюда... к Вам. – Знаю. Полюбила, наверное кого-то. И кто он? Сказала? – Нет. В том-то и дело, что нет. Пожилая Зинаида показалась в дверях с самоваром. Максим подскочил. – Мам, ну ты что, я сам. – Та он неполный, Максимушка, не тяжёлый. Но я подумала – из самовара-то ведь лучше. Здравствуйте, Галечка. Сейчас и вареньице, и медок... Я быстро. Когда Зинаида все принесла и ушла, Галине стало совсем неловко. Подозревать Максима Андреевича расхотелось. Он предложил варенье из кизила, отхлебнул чай, внимательно посмотрел на нее. – Галина, Вы, я так понимаю, хотите найти виновника такого положения дочки? Наверное, и меня подозреваете, – художник был умен. – Нет, ну что Вы... , – она даже отшатнулась, таким диким теперь казалось это предположение, – Я просто не знаю, что и думать, – Галина покраснела до кончиков ушей. – Поверьте, меня очень интересуют женщины. Но я засмотрелся бы на Вас, или на подобную Вам, но никак не на девочку-ученицу. – Да я и не... Что Вы... Просто вот подумала, может Вы что-то знаете. Она очень уважает Вас, может рассказала. – Нет. Тема, знаете ли ... не с мужчиной обсуждать. Да и вообще, Вера замкнутая. Я даже думаю, именно это и помогает ей раскрыться в художественном искусстве. Она внутри себя все чувствует очень тонко. А раз не говорит, значит есть причины. Подумайте... Темнело, нужно было идти домой. – Я провожу Вас. – Нет, нет, я быстренько побегу. Спасибо Вам. – А когда рожать-то ей? – вдруг спросил Максим. Галина лишь предположила: – Осенью, чай. Они ещё поговорили. На крыльцо вышла тетка Зинаида. – Вам помочь? – Галина не привыкла, что подают ей все, убирают за ней, стало неловко. – Нет, нет, милая. Максим поможет. А Верочка у тебя – золотая. Такая девочка славная. Ты, Галь, не ругала б ее сильно-то. Пусть ребёночек будет, счастье ведь это... Галина направилась домой. Темнело быстро. Навстречу тянуло свежестью, холодком, студило горячие щеки. Сапоги на ногах хлюпали. Невдалеке лениво и влажно текла река, чуть отражая прозелень неба. Ещё теплился на вершинах леса последний луч света, но здесь уже было темно. Земля, чуть дыша, засыпала. Хороший этот Максим. Да, очень хороший. Не мог он. Что он там сказал? "Подумайте... Раз не говорит, значит есть причины". Но почему ей-то, матери-то почему не рассказать? Какие причины? И тут ... проступил сначала контур боли, а потом она остановилась и схватилась за грудь. Гена? Гена!? Гена! Мог? Да нет... Или мог? Поэтому дочь и не говорит матери? Неужели поэтому? Она припустилась почти бегом, но подходя ближе к дому, остыла. Даже если это и так – не скажет правду Вера, ни за что не скажет. Говорить надо с Генкой. Вот завтра утром с дежурства он вернётся... Но завтра и самой надо на работу, да и ещё и вместе с Верой сразу, договариваться, чтоб отпустили, а потом – в больницу женскую. Значит, говорить с ним придется позже. И чем больше Галина предполагала, что Гена – отец ребенка дочки, тем больше в это и верила. А ведь мог, гад, мог. Падкий на это дело, ох, падкий. Но она-то как, Верка -то? Неужели, силой... Испариной покрывался лоб, становилось больно и страшно ... А ещё откуда-то из женского нутра выплыла ревность к собственной дочери. А что если сама? Если сама... Неужели отняла ее женское счастье? И становилось так жалко себя, тех месяцев, в которые всей силой своей женской старалась она доказать Гене, что не хуже она моложавок, ничуть не хуже. Так жалко стало надежды на будущее, которое себе рисовала. Дочь спала. Или делала вид, что спала. Галя не стала ее тревожить. А утром, пряча от дочери глаза, разбудила, велела собираться. Суетилась и бегала по дому, готовя стол Гене, который приедет сразу после их отъезда. В больницу они съездили. Врач косилась и вздыхала, уточняла – знают ли в школе, говорила, что вынуждена будет сообщить... Но, в целом, была обходительна, поставила на учёт, назначила анализы, часть которых в этот же день и сдали. Роды должны были состояться в конце сентября. Для Галины каждое уточнение слышалось, как очередной удар, никак не верилось в реальность происходящего. Вера была спокойна и казалась даже немного сонной. Мысль о том, что отцом ребенка является Гена, никак не отпускала Галину. Она копила и копила в себе нарастающий гнев, и от этого разговаривать с дочерью не хотелось. Тем временем в школу пожаловала милиция с тетенькой из районо. Одноклассников Веры поочередно вызывали в кабинет директора. Первыми опрашивали девочек, они выходили серьезные раскрасневшиеся, отмахивались от подколов одноклассников. – А может это Серый? Он у нас гигант, – смеялись они, указывая на умственно отсталого одноклассника, добрейшего по своей натуре толстяка, – С чем, с чем, а с этим делом справится. Серый кивал. Они хохмили, но было заметно – волнуются все. Виданное ли дело – беременная непонятно от кого одноклассница. Костя, один из парней класса, сидел на подоконнике. Только он и не участвовал в общем веселье, косился на друга – Витьку. И как только тот оказался рядом, не выдержал, спросил тихо, опустив глаза: – Вить, вы ж ходили. И тогда в Новый год пошли ... – Ты дурак! Ты что? Ты вообще что ли? – он покрутил у виска, – Ну прошли пару раз и чего? Ты не вздумай там ляпнуть! Друг ты мне или кто? – Да нет, чего я– не понимаю что ли. – Не было у нас ничего. Вообще ничего, понял? – Да понял я, забудь. Оба сразу после экзаменов должны были подавать документы в военное училище. После опроса детей классная Еленушка, женщина из районо и милиционеры направились в дом к ученице. Там застали лишь Гену, он спал после смены, и не мог ответить – где сожительница с дочерью. Новость о беременности Веры ошарашила и его. А когда начали спрашивать о прописке, о праве проживания, о моральной составляющей сожительства, разнервничался вообще. Галина с Верой вернулись из больницы, а дома – незваные гости. Галина разволновалась сильно, отвечала на вопросы невпопад, начала двигать по плите кастрюли, переставлять миски, звенеть крышками, и в конце концов вообще расплакалась. А Вера, наоборот, смотрела на мать жалостливо, отвечала на вопросы спокойно, а когда мать расплакалась, подошла к ней. – Ты там постирать хотела, поди, мам. Галина ушла в пристройку, и вскоре загудела там стиральная машинка. – Ты можешь сказать, кто отец ребенка? – спрашивала женщина из районо. – Его нет, – отвечая Вера, улыбаясь натянуто. – Ну... Мы тут люди взрослые, и понимаем, что так не бывает. – Как же! А святой дух? – Вера подняла брови. – Шутишь? А нам не до шуток. Хорошо, скажи, тебя заставили или это случилось добровольно? – Что случилось? – Вера наморщила лоб. – Как что? Не придуряйся ... Ответь просто... – Я ж сказала, ничего не было. Просто ветром надуло. Весна... Взрослые махнули рукой, разговаривать было не о чем, девушка явно издевалась. Мать расписалась в каких-то бумагах, что претензии ни кому не предъявляют. – Нельзя так, Верочка, нельзя, – мотала головой Еленушка, уходя, – Мы для тебя – все. До экзаменов допускаем, готовься только уж сама, дома, в школу – только на экзамены. Аттестат дадим. Стараемся, как можем, а ты... Зачем ты так? Вера проводила "гостей" до калитки, прикрыла скрипучую дверку, а когда вернулась застала дома скандал. Мать обвиняла Гену в том, что он не делал. – Слышь, я спрашиваю – как ты мог? Вера даже не сразу поняла – о чем это мать. А когда поняла, выпучила глаза. – Мама, ты что! Это не он! Он тут не при чем. – А кто причем? Кто? Уйди отсюда, гадина! Ненавижу тебя! Всю жизнь мне испортила!– кричала мать. И опять к Геннадию, – Я старая да? Старая для тебя? Она кричала и кричала, Гена сидел молча, спокойно слушал. У Веры глаза налились слезами. Она понимала, что все это сказано матерью сгоряча, но не могла сдержать слез. Нервы сдавали. Она вышла на веранду, шмыгая носом, начала крутить белье через валики отжима. Лучше что-нибудь делать, лучше... Галина собирала обвинения, кричала и плакала. И тут Гена вдруг встал, достал из-под кровати свой рыжий чемодан. – Ну, не хотел я именно сегодня уходить, но давно понял, что пора. Он начал собирать туда свои вещи. Галина застыла в изумлении. Потом пришла в себя, всхлипнула и сказала обречённо. – Ну, ладно, Ген. Верка ж сказала, что не виноват ты. Брось ты это. Оставайся. Прости. Но Гена не остановился в сборах, он продолжал одеваться и собирать свои вещи. Женское счастье уходило, покидало Галину. Что ж наделала она? Сама своими глупыми подозрениями все и испортила. – Ген, ну ладно тебе. Прости уж меня, дуру! Орало радио, которое громче сделал Гена. Но Вера слышала их разговор. Отжатое белье плоскими стиснутыми волнами ложилось в таз, а она слушала и думала – неужели мать не понимает, что Гена давно уже собирался уйти. И сегодняшний скандал – это не причина, а всего лишь хороший повод. Неужели не понимает? – Не пущу, – восклицала мать в дверях, а у Веры сердце заходилось от жалости к ней. Гена отпихнул мать, вышел из дома, и Вера наблюдала в окно, как бежала она за ним, идущим размашисто, обгоняла, заглядывая в лицо, говорила что-то, останавливала, хватая за рукава... Галина пришла в себя лишь перед сельской площадью. Там, на автобусной остановке, стояли люди. Остановилась и она. Что это с ней? Господи! Она медленно пошла обратно, приходя в себя. Казалось, несчастнее ее и не может быть женщин. Брошенная ... одинокая ... старая ... да ещё и дочь беременна. Когда-то мать и саму ее выгнала из дома из-за беременности. Сделала тогда Галина аборт. А вот Веру позже в браке родила. Но муж ее так пил, так гонял ее, что она убежала от него с ребенком, сломя голову. И вот, казалось, что женское счастье улыбнулось, наконец. Но ... И она ль тому виной? Нет... Сейчас вдруг Галина поняла, что рано или поздно Гена бы ушел все равно. Наконец, поняла. Просто надо было подумать трезво и спокойно. Боже! Вера! Она даже приостановилась. Что она сейчас наговорила дочери? Она ускорила шаг, почти вбежала во двор, вскочила на крыльцо. – Вер, – сначала тихо, а потом громче, – Вера, ты где? Вера! Пробежала по дому, заглянула в чулан. Дочки дома не было. И на вешалке нет ее куртки, нет сапог. И уйти-то ей некуда. "Разве, к художнику?" Галина постояла в раздумье. Взгляд ее упал на картину дочки. И вдруг, в этой глядящей на холодный хвойный лес берёзе, она узнала себя, а в нежном ростке, таком ломком, таком юном, разглядела дочку. И так просил этот росток защиты ветвей матери– березы... Господи! Что ж она наделала! В доме шумело радио. Она схватила платок с вешалки и выбежала за калитку. – Ве-ера!!! Но тихо. Только любопытная соседка их же дома выглянула из окна. Ушла? Неужели ушла? Куда? Не сделала б чего с собой! Галина побежала опять по забору, огородами, ветви, поваленные тут, больно хлестнули ноги. – Ве-ера! – она бежала, не видя тропы, прямо по целине, к дому художника, к трассе. Выскочила к реке, куртка на распашку, платок развязался, она тяжело дышала. Огляделась. И вдруг увидела, как уходит вдаль знакомая маленькая фигурка с корзиной наперевес. Она на мгновение замерла, а потом закричала обрадовано. – Ве-ера, Вера! – и бросилась следом. Она бежала, поскальзываясь на сырой траве, размахивала руками. Вера остановилась, оглянулась, удивлённая. Мать подскочила, растрёпанная, испуганная, дыша тяжело: – Ты куда? – она вырвала из рук корзину, – Куда ты? Поверх отжатого белья лежали бельевые прищепки. – Так на речку, на мостки – полоскать. Мам, ты чего такая? Галина пошла к реке вперёд, наклонила голову, завязала платок, переведя дух, пробурчала: – С ума сошла, тяжёлое тащит! Нельзя тебе. Я с тобой. – Застегнись, мам, застынешь. – Ерунда, тепло. А вот вода студёная, руки не пускай туда. Сама я. Ишь ты, удумала – ребятенка застудить. На мостках полоскали местные бабы. Галина гордо подняла голову. Хватит уж стыдиться. Дочка ее ребенка ждёт, и она уже его любит. И пусть только попробуют про нее плохое слово сказать. Верка у нее – самая в мире порядочная и талантливая. – Здрасьте вам, – поздоровались Галина с соседками, – Верунь, только отжимать поможешь. Нечего тебе, беременной, белье тягать, – сказала громко, чтоб все слышали. Потом бабоньки провожали взглядом две маленькие фигурки, переглядывались. Мать и дочь дружно полоскали и отжимали белье. У них та-акое случилось, но почему-то не выглядели они несчастными, улыбались и шутили меж собой, лилась забота друг о друге и тепло. – Вер, – когда шли обратно сказала Галина, – Максим Андреевич сказал, может успеешь ты на заочку-то в августе, до родов. Сказал, с тобой съездит, если что. Хороший он, надо его послушать. *** Послесловие Ночью в окно – тихий стук. Вера протёрла глаза, сморщив лоб, отставила цветок, открыла раму. Холодный весенний воздух наполнил комнату влагой. На подоконник ловко, подтянувшись на руках, заскочил Витька, одноклассник. – Привет. – Привет, чего ты, ночью-то? – Да так. Не спится, – Витька не смотрел ей в глаза. – Вить, не сказала я ничего, не бойся. – Да я и не боюсь, просто ...Чего там, мать-то твоя? – Мать? Нормально. Она у меня лучшая в мире, все понимает. Поможет. – Класс! Моя б точно не поняла. А знает она про меня? – Витька опустил голову, покрутил тюль. – Никто не знает, Вить, сказала же. – Ясно... На экзамены придёшь? – Конечно. Допускают меня, учу вовсю. – А у меня не получается. Думаю все ... Менты уголовкой нам грозили. Вообще, жесть ... Вера помолчала. – Вить, не волнуйся. Никто не узнает. Готовься к экзаменам спокойно. Поступай в свое военное училище. Желаю тебе удачи. – Ладно, – он отвернулся, – Ты это... Может надо чего? – Не-ет, ничего не надо. Все хорошо. – Ну, ладно, ты тоже не горюй. Пошел я. Пока. Он ловко спрыгнул с подоконника, по-спортивному перемахнул через невысокий их забор и пошел по дороге твердой пружинящей уверенной походкой. К мечте своей пошел. Автор: Рассеянный хореограф.

— Да? Ну… Наверное. Но у нас же тепло, стеклопакеты надежные, вы сами говорили, что теперь нам даже мороз в минус сорок не страшен! — Ниночка немного растерялась. — Вы что–то хотели, Нина Андреевна? — никак не прокомментировав вопрос стеклопакетов, спросила Тамара Васильевна. — Я? Я… Да! — Нина улыбнулась. — Тамара Васильевна, а можно в следующий понедельник отдел собрать в столовой, у меня юбилей, я бы хотела... Ну… Ничего особенного, и я знаю, что вы не приветствуете на рабочем месте…, но всё же… Начальница резко повернулась, Нина даже как будто услышала, как скрипнули шарниры в теле этой «железной леди». Шарниры тоже были железными, несмазанными и, видимо, причиняли Тамаре страдания, потому что она немного поморщилась. — Нина Андреевна, вы совершенно правы, я против. Вам сколько исполняется? — вскинула начальница брови. — Сорок, — пожала Нина плечами. — У нас не принято отмечать эту дату. И, если это всё, то я бы хотела пойти дальше, а вы возвращайтесь к себе и работайте. Тамара Васильевна опять продолжила движение, и Нина видела, как её строгое, всё как будто затянутое в тугой пучок на макушке лицо отражается профилем в стеклянных стенках коридора. — Идти работать… Работать… — проворчала Ниночка, зашагала в другую сторону. — Скучно всё время работать, Тамара Васильевна! Ой, Марина! Мариш! Как хорошо, что я тебя встретила! — крикнула она знакомой из планового отдела, застучала каблучками по ступенькам лестницы, замахала рукой. — Привет! — Марина улыбнулась. — Ты просто так? Я тороплюсь. — Я хотела спросить… Ну или посоветоваться… У меня день рождения в понедельник, я хочу «» накрыть, у вас тут как? Вообще принято это? Ну, юбилей всё–таки… Нина Андреевна Соболева устроилась в фирму «Бюрократ Юрий» недавно, полгода назад, может, чуть поменьше, была на хорошем счету у начальства, насколько это вообще возможно, ведь строгая Тамара Васильевна особенно никого и никогда не выделяла, не хвалила, грамотами и поощрениями не баловала. А потому что «не баре»! Её подчиненные просто делают свою работу, и это их прямая обязанность — делать её хорошо. Если хвалить за каждую цифру и букву, то язык отвалится. Каких–то символичных традиций в коллективе не было, все держались особнячком, дружили по два–три человека. Дни рождения либо вообще не праздновали, либо просто бурчали «поздравляю» и расходились по рабочим местам. Юбилеи ещё никто при Нине не отмечал. — Сколько тебе? — смотря куда–то совершенно в другую сторону, спросила Марина. — Сорок, — с готовностью, как на школьной линейке, ответила Ниночка. — Сорок не отмечают в принципе. Плохая примета. Так что нет, у нас не принято. Пока! — И пошла дальше, а Нина нахмурилась. «Ну и ладно! В конце концов, было бы предложено! А чего не отметить?! Чушь какая–то!» — подумала она… Потом, уже вечером, подруга Нины, Юля, объяснила, почему не празднуют сорокалетие. — Ну ты сама–то мозгами пораскинь! — рассуждала Юлька. — Цифра уж очень нехорошая. — Чем она нехорошая–то, Юль?! Мне сорок лет, что тут такого?! — Ну, тебе… А потоп?! — Что потоп? — Тоже был сорок дней. И сорок лет ходили по пустыне эти… Ну кто–то там ходил, я забыла. Ну и сорок дней после смерти опять же! Нехорошая дата, черная, так что лучше вообще о ней забыть. Живи, как будто ничего не случилось, а вот уж сорок один когда будет, мы отметим! Можно будет посидеть в «Абрау Дюрсо», мы недавно там отмечали с Мишкой годовщину свадьбы, и вот тогда… — Не отмечали, Юль. Правильно говорить «справляли», по крайней мере, в вашем случае! — огрызнулась Нина и повесила трубку. Юля что–то лепетала в ответ, но услышала только частые гудки. А Нина плюхнула в чашку пакетик, доверху налила кипятка, сахар, подумав, тоже положила, а ещё лимон и имбирь — для бодрости и оптимизма. И вот что прикажете со всем этим делать?! Муж в командировке, будет там ещё целых четыре недели, значит, с ним не отпразднуешь. Дочка Василиса, двадцатилетняя егоза, сказала, что приехать не сможет, потому что не отпустят из института, но обещала поздравить по телефону. Юля, а потом и Ира, Света, Галочка — все подруги твердят одно и то же: не празднуй, ты что! После сорока лет ангел—хранитель покидает человека, и он остается один на один с этим миром. Нечего тут праздновать! Впору посыпать голову пеплом и страдать! Что вообще за чушь?! Значит, сорок один год уже отпраздновать можно, уже не страшно, ангел тут ни при чем? — … Вить, а может, мне к тебе прилететь, а? — вздохнула Нина, созвонившись вечером с мужем. — Посидим хоть вдвоем, а? — Ты что, Нинок! Ты цены на билеты посмотри, а потом предлагай такое! Да плюнь ты, подумаешь, событие! Потом, летом на даче отметим, — махнул рукой Виктор. Нина этого не видела, но по интонации всё поняла. — Ты тоже на «темной» стороне? — надулась она. — В смысле? — Виктор где–то там, в Китае, отхлебнул из китайской чашки китайский чай, кашлянул. — Считается, что сорокалетие не празднуют, потому что сорок — плохое число. Потоп — сорок дней, пустыня — сорок лет, поминки на сороковой день, ну и прочая ерунда, — пояснила Нина, зашуршала фантиком. Она сегодня съела почти всю коробку конфет, которую купила «на неделю». — Нет, этого я не знал, но раз ты говоришь… Слушай, а ведь и правда! — Виктор как будто обрадовался, что всему нашлось такое научное объяснение. — Моя мама, я вспомнил, тоже не праздновала, даже меня отругала, что я её поздравил тогда… Ой, Нин, не бери в голову! Ты же уже не девочка, отложим на потом. Всё, извини, мне бежать надо! Виктор отключился, а Нина ещё посидела с чашкой в руках, потом вздохнула. — Вот тебе и «мои года — мое богатство»! — прошептала она. — Сюр какой–то!.. … Ещё в воскресенье вечером Нина всё же купила себе скромный букет цветов, поставила его в вазу на кухне, как будто это Витя ей подарил, постелила праздничную скатерть, решив, что вопреки всему утро её сорокалетия начнется самым наилучшим образом. Даже унылый мелкий дождь и накатившие вдруг заморозки не смогли испортить утренний кофе с булочками и клубничным джемом. Нина улыбалась себе в зеркало, нюхала цветы, то и дело поглядывала на телефон. Вот сейчас посыпятся сообщения с поздравлениями, успевай только отвечать! Но нет. Её, правда, поздравил банк, предложив кредит на выгодных условиях, ещё автозаправка, где Нина обычно заливала бензин, тоже прислала милую эсэмэску с напоминанием про скидку, пришли стандартные сообщения от робота из социальных сетей. И на этом всё. — То есть как? — удивлялась Нина, такая сегодня нарядная, в элегантном костюме. Она припарковала машину на служебной стоянке и поплыла в офис, красивая, состоявшаяся, со шлейфом французских духов и с маленьким тортиком в руках. — Соболева! — окликнул её охранник. — Пропуск показываем! Нине было очень неудобно рыться в сумочке, искать карточку. Она водрузила коробку с тортом на стойку охраны, открыла сумку, вынула пропуск. — Другое дело! А то идет, как танк, без документов! А может вас уже сто раз уволили! — ворчал охранник, оттолкнул торт, сунул Нине журнал, в котором следовало расписаться. Но и это не испортит Нине настроение! Ни за что! Она улыбнулась, пожелала мужчине хорошего дня и двинулась дальше, игриво подцепив ногтем ленточку на коробке с тортом. Там, где Нина работала раньше, непременно готовились к любому дню рождения, рабочее место именинника украшали цветами и открытками, каждый, кто хотел, приносил маленький сувенир, а уж потом, вместе с директором их фирмочки дарили один большой подарок. Последний раз Нине подарили пылесос, какой она хотела. — Как же вы узнали? Я же никому… — растерянно улыбалась она. — Да у нас теперь у всех эти пылесосы в рекламе лезут, Нинка! Компы же связаны, ты ищешь, а мы находим! — усмехнулся сисадмин Колька. Колька был совсем ещё молоденьким пареньком, смешливым и неуклюжим. Он любил воображать из себя кавалера, танцевал с дамами на любом мероприятии, ухаживал за всеми подряд и сетовал, что дамы давно замужем, а то бы он… Женщины смеялись, трепали его по пухлой щечке и обещали выдать за него своих дочерей. — Но позвольте! — как будто пугался Колька. — У вас слишком много дочерей! Как же я успею?!.. И все опять смеялись, и пили шампанское, и ели пластиковыми ложечками торт… Плохо, что та фирма разорилась, и Нине пришлось уйти в «Бюрократа Юрия». Здесь все чужие, холодные и равнодушные, как эти вот стеклянные стены. Раньше, когда Нина ходила мимо небоскреба, где размещался «Бюрократ…», она даже мечтала работать в таком здании. — Да ну! — морщился Витя. — Как в аквариуме! — Да при чем тут аквариум?! — обижалась Нина. — Зато ты смотришь на небо, простор, светло всегда. А вечером там, наверное, очень красиво, потому что видно огоньки… Огоньки, и правда, было видно, но только это никого как будто не радовало. И Ниночкиных восторгов никто из сотрудников не разделял. Все работали. Нина вплыла в зальчик, где за перегородками, как в стойлах, сидели её коллеги и стучали по клавишам. — Доброе утро! — то и дело кивала Нина, ей хмуро отвечали, косились на торт, отворачивались. И нет, на её столе не было ни цветов, ни праздничных флажков с поздравительными надписями, не было дурацких открыток со смешными картинками. Только лежала стопка каких–то папок и записка от Тамары Васильевны, сообщавшая, что «всё это надо проверить к обеду». Нина нахмурилась, бросила свою сумку на стул, сняла пальто, убрала тортик в холодильник на кухоньке, что тоже была отгорожена прозрачной стенкой от рабочего зала, и уселась работать. На сотовый пришло куцее сообщение от дочери, что она «соболезнует маминой старости», дальше следовал смайлик и рисунок цветочков. Витя прислал какую–то стихотворную чушь и своё фото с китайскими коллегами. И всё. — Отлично! — невесело усмехнулась Нина, грохнула папками… В обед, в вечном кухонном толкании она тонко пискнула, что угощает всех тортом, что приглашает отметить свой юбилей, «сорок лет всё–таки»! Тут, конечно, должны посыпаться комплименты, что она выглядит максимум на двадцать, что какой это возраст, так… Ерунда! Колян обязательно бы встал на одно колено и поцеловал Ниночкину ладошку, как будто он её верный рыцарь, и весь день ухаживал бы за ней, как за царицей! Милый, дурашливой Коля, где ты сейчас… А тут все только кивнули, кто–то процедил, что, мол, поздравляет, быстро разобрали торт и разошлись по своим норам. И вот тогда на Нину накатило. Нет, она не была кисейной барышней, всё понимала, но иногда и у сильных духом женщин что–то ломается внутри. «Ну я же хорошая! Я никому из них ничего гадкого не делала, почему все так строго на меня смотрят?! У меня же просто день рождения! Просто ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ! — шептала она, застыв у зеркала в туалете и поправляя потекшую от невесть откуда взявшихся слез тушь. — Я праздника хочу, доброты, неужели это так трудно — подойти и сказать: «Нина, с днём рождения!» Трудно?» — Она уже говорила вслух. Кто–то в кабинке чихнул, Нина вздрогнула, быстро выключила воду и ушла. Через пару минут после Нины из дамской комнаты выплыла Тамара Васильевна, высокомерно посмотрела на уткнувшихся в работу подчиненных, ушла в свой кабинет и вызвала Соболеву. — Ваша выходка с тортом, считайте, прошла незамеченной. С днем рождения, Нина Андреевна. И… И вот ещё что, — Тамара сделала паузу, стуча зубками по кончику дужки очков. — Через час вы можете идти домой. У вас сегодня короткий день. И послушайте! Не стоит делать из мухи слона! Панибратство, все эти чуждые нашему коллективу торжества, какие–то пустые слова… Зачем? Пусть вас поздравляют семья, родные. А тут просто работа. Нина кивнула, молча вышла, даже не поблагодарила, ведь это «чуждо коллективу»... Да, пусть её поздравляют семья, родные. А что, если от этих родных никого почти не осталось? Если родителей уже нет семь лет, и Нина не может, как раньше, позвонить маме, и сказать «спасибо» за то, что появилась на свет! Не может поздравить отца, и тот не начнет опять возмущаться, что вообще–то хотел мальчика, а подсунули Нинку, вздохнет, а потом вдруг скажет тихо: «Не слушай меня, дочка! Дороже тебя и матери у меня никого нет!..» Не может просто потому, что туда, где они сейчас, не дозвониться… Дочка, Васька, выросла, у неё свои дела, заботы, у молодых как будто сейчас вообще не принято уделять особенно много времени родителям. Муж ещё… Захотелось, чтобы он обнял, сказал, какая Нина у него молодчинка, а ещё красавица и умница, что он её очень любит, и ей всегда девятнадцать… Нет, не сказал, не написал. Обидно. Может, и правда, всё плохо с этой датой? Проклятый возраст? Нина быстро собралась и, даже ни с кем не попрощавшись, ушла. Как к ней в голову пришла идея поехать к тете Поле, она и сама не поняла, очнулась уже на трассе М9, почему–то в левой полосе, с такой скоростью, которую вообще никогда себе не позволяла. — Бессмертная что ли? — отругала она сама себя. — Сказали же: ангел–хранитель больше с тобой не водится, береги себя сама! Аккуратно перестроившись вправо, Нина поползла со всеми вместе до поворота на «Захарово». — Интересно, сколько таких вот «Захарово» по нашей матушке–земле раскидано? — стала она рассуждать. — Поди, на любом шоссе, куда ни направляйся, есть и Никулино, и Вороново, и какое–нибудь Крюково, а уж «Захаровых» тьма… Но для Нины «Захарово» было одно единственное, с выкрашенным в голубой цвет домиком, на окошках которого — резные, кружевные наличники, краска на них белая, потрескавшаяся, под ней снуют летом муравьи. А на подоконнике вечная герань. Она там стоит в рыжем глиняном горшке столько, сколько Нина себя помнит. А вокруг дома — яблони, пара груш, дальше огород и два парника. Тетя Поля, когда Нина гостила у неё летом, всегда приносила оттуда огурец, непременно самый–самый большой, хрусткий, крепенький, с пупырышками и засохшим цветочком на кончике, или помидор, сочный, горящий своей красной кожицей, того гляди, лопнет от важности… А ещё только в Нинином «Захарово» была речка с тягучей, медленно движущейся водой, такой прозрачной, что видно камешки на дне и мальков, с тугими коричневыми колбасками рогоза, тычущимися вверх, и режущей пальцы осокой. И только там пахнет илом, немного свежими стружками от соседней лесопилки, горячей землей, летом и детством. Такое «Захарово» только одно, оно из детства. Другого вы не найдете! В других и трава жёстче, и небо не такое высоко–голубое, воздушное, с точкой парящего в вышине ястреба, и роса не такая холодная, и паутинка на ветру не так колышется, вся пронизанная тонкими лучиками света. И не так под этим круглым, нестерпимо желтым солнцем горит купол колоколенки, не так гудит там ветер, и старый звонарь, дядя Миша, своими худыми, жилистыми руками, спрятанными в черной рясе, не так старательно звонит к вечерне. Все другие «Захаровы» не так согреют душу. У каждого оно только своё, одно единственное… Нина остановилась у сельмага. Надо было ещё в Москве всё купить, но она не подумала. И позвонить бы тете Поле, а то вдруг её дома нет, а Нина заявится с тортом, «нате вам наше, с кисточкой!» — Нин, ты что ли? Господи, не узнала! — встрепенулась продавец, Екатерина Михайловна, выскочила из–за прилавка, развела в стороны руки, обхватила Нину, прижала к себе, расцеловала, а потом вдруг нахмурилась. — Погоди, погоди! Это ж у тебя сегодня праздник, значит? Нина кивнула, хотела сказать, что вот, нельзя его почему–то отмечать, но Екатерина Михайловна уже копошилась в коробках, выкладывала какие–то свертки, пакетики, банки. — Вот, держи! Это от меня и Захара Ивановича. Помнишь его? Муж мой, тебя на лошади катал. А ты ж махонькая была, одни глазенки — луп–луп, и смеялась. — Помню, спасибо, тетя Катя! А Поленька моя как? Говорит, что хорошо, ведь врет, да? — нахмурилась Нина. — А чего ж плохого? Хорошо твоя Поленька, бегает. Мужика себе завела, ой, такой статный, знаешь, прямо лев! Не подступись теперь! — подмигнула Екатерина. — Не говорила она тебе? — Нет… Про мужика ничего не говорила… — медленно покачала головой Нина. — Ну ничо, хотела сюрприз тебе сделать, наверное! Иди! Иди, дома твоя Полечка, все глаза уж проглядела, поди! Вот значит, зачем она вчера приходила, муку брала, сахар, ну и так, по мелочи… К твоему приезду готовится! — уверенно кивнула женщина, но Нина только пожала плечами, попрощалась и ушла. «Тетя Поля завела себе «мужика»? В голове не укладывается! — думала она, пока прятала покупки в багажник, пока выруливала на дорогу, пока катила мимо березовой рощи, за которой гудела электричка. — Ей лет–то сколько? Семьдесят? Да не, больше… Так как же?!» Полина Борисовна всегда была, конечно, женщиной привлекательной, но уж давно та красота померкла. Как ни крути, годы–то идут! — Нда… Любви все возрасты покорны… — протянула Нина и, улыбнувшись, кивнула сидящей на лавке у забора соседке. Та привстала, помахала рукой, даже поклон отвесила. Дом тети Поли еще больше выцвел, выгорел на солнце, стал серым, тусклым, только всё также ярко горела на подоконнике красная шапочка соцветий герани. Забор повело внутрь, того гляди, придавит кусты смородины. С крыши сорвало флюгер, и теперь он, воткнутый в землю у крыльца, никуда не поворачивался, замер, как и вся жизнь вокруг. А кто это там у окошка? Кто прижался так, что нос сплющился, стал вровень с щеками? Тетя Поля! Нина выпрыгнула из машины, хотела рвануть за калитку, на участок, улыбалась во весь рот, но тут услышала грозное рычание и тут же отдернула руку от петли, что была наброшена на столбик забора и сдерживала дверцу калитки. Там, на участке, оскалившись и ворча, стояла большая овчарка. Она строго, недоверчиво смотрела на Нину, потом оглядывалась на дом и снова скалилась. — Эй, ты что? Ты кто? Я ж сво-я-я-я… — трусливо протянула Нина, отпрянула. Она с детства боялась собак. — Тё–ё–ё-тя По–о–оля! — тихо позвала гостья. — Полюшка! Дернулись на окошке занавески, распахнулась дверь, и на крыльцо выбежала женщина в овчинной безрукавке и галошках. — Данька! Данька, свои! Эта наша девочка! Ну наконец–то приехала! Нина! Нинок, стой там, я сейчас! Да не бойся ты, это Даня, он не кусается! — кричала Полина Борисовна, пока уговаривала Даньку отойти и перестать рычать. — Ну да — не кусается! Вон какие зубы! Я лучше тут буду, — отпрянула Нина, обняла себя за плечи, чтобы не так сильно дрожать. — Данька, ну, позорник ты мой! Фу! Я сказала, хватит! Хозяин, ты ж мой хозяин! — потрепала Поля собаку по голове. Овчарка чихнула и уселась, ворочая хвостом по мокрой траве. Нина робко зашла на участок, прячась за тётю Полю. Та вдруг развернулась, обняла племянницу крепко–крепко, обхватила её голову руками, притянула к себе и стала целовать. — Родненькая моя, солнышко моё! А я ждала! И ватрушек напекла, и щей кислых наварила, как ты любишь! Букашечка ты моя ненаглядная! — шептала она и опять чмокала Нину в нос, щеки, лоб, куда придется. — Да как фе ты фдала, если я не гофофила, что фриефу? — пробурчала Нина, едва шевеля стиснутыми в теткиных руках губами. — Ну а как же?! Во–первых, я всегда жду, во–вторых, пятый десяток — не шутки! Второй раз двадцать лет, понимаешь? Его тут и встречать, а где ж ещё! — растерянно пожала плечами Полина Борисовна, ещё сильней прижала к себе Нинину голову, голова дернулась, Нина стала, как лошадь, перебирать ногами. — Фёфя, ты феня зафуфышь! — промямлила гостья, наконец высвободилась. Даня смотрел на них, наклонив голову и тихо поскуливая. — Ладно, ладно! Развели тут мокрое дело оба! А ну марш в дом, что один, — Полина кивнула на собаку. — Что второй! Холодно. Потоптались в сенях, Нина вспомнила про продукты в багажнике, метнулась обратно, Данька резво трусил рядом с ней, фыркал только иногда, если считал, что Нина бежит недостаточно быстро. Наконец ввалились в горницу. Нина сняла сапоги, сунула ноги в теплые, только от печки, тапочки, подняла глаза и замерла. Ждала её тетя Поля. И не когда–нибудь, а сегодня! Стол накрыла, любимые Ниночкины ромашки поставила, даже удивительно, где нашла, ведь всё уж увяло! Скатерть, новая, с золотыми нитками, поблескивала, будто на неё медные струнки положили, переплели и подсвечивают их изнутри. В доме вкусно пахнет, по–домашнему, сытостью и уютом. У Нины сразу потекли слюнки, заурчало в животе. — Да садись уже, только руки помой! — распоряжалась Полина Борисовна. — Накинь кофту мою, чего–то дует. Видишь, герань бушует, что огонь! В твою честь как будто… Тётя вдруг замерла, потом медленно подошла к Ниночке, погладила её по плечам. — Замученная ты какая–то, нехорошо… — Нет, всё нормально. Я просто… Да замоталась немного, работа новая, пока привыкну… — сказала Нина. — Вот, хотела с коллегами свой день рождения отметить, а они, как от чумной, от меня шарахаются, мол, сорок лет не отмечают. Начальница вообще запретила стол накрывать. Васька моя учится, вся в делах, куда ж деваться, Виктор в Китае с китайцами мне фото прислал, поздравил… А мне грустно стало, вот я и приехала. Я только до утра, теть Поль, на работу же мне… — виновато добавила Нина. — Ясное дело! До утра, — согласно кивнула Поленька. — Ну, за новорожденную, Ниночка, за тебя! — Она плеснула им в рюмки из стеклянного графинчика. — Да у вас там в городе вообще все с умов посходили! Девка у нас родилась, а они праздновать не хотят… Глупые! Закусывай! — сунула Полина Ниночке тарелку с огурцами. — Суеверия плодите, как тараканов. Вон, даже Данечка мой заворчал опять. Женщины обернулись на собаку, та как будто осуждающе вздохнула. — Ну, чтобы всё хорошо у тебя было, знаешь, как говорят, что после сорока начинается как бы вторая жизнь. Дети выросли, сами по себе барахтаются, теперь и о себе подумать можно. Счастья тебе, Нинок! — Опять выпили, Нина поморщилась, стала есть щи, потом Полина Борисовна подкипятила самовар, подала ватрушки, варенье, смородиновое, «своё», и села напротив племянницы, наблюдала, как та ест. Нина смутилась, замерла. А Поля вздохнула, придвинула к гостье сбоку свой стул, села, обняла её. — Маму твою вспомнила, ты на неё становишься похожа, как будто отражение! Спасибо ей за такую девчушку, и Богу спасибо, что надоумил тебя ко мне приехать! Сидели молча, слушали, как потрескивают поленца в печурке, как гудит в трубе ветер. Опять зарядил дождь, бил мелкими слезами в окошко, тарабанил, но в избу не попадал и от этого злился, хлестал ещё пуще. Полина Борисовна накинула на Ниночкины плечи ещё свою шаль, всё ей казалось, зябнет племянница, и гладила её по голове, плечам, как будто до сих пор не верила, что она тут, в доме, а не где–то далеко… — Я вот только торт не купила… Да и свечек столько откуда взять?.. — сокрушенно развела она руками, но Полина уже не слышала, задремав в обнимку с тетиной рукой. Она, Нина, тут всего на один вечер, один–единственный, завтра в пять утра поедет обратно, значит, надо бы слушать и говорить, дышать, смотреть, каждой клеточкой своего тела впитывать родное место, но нет сил… Совершенно нет… Нина только сейчас поняла, как устала. У неё горели от тепла щеки, кусала плечи шерстяная кофта, в голове немного гудело, или это за окошком… Нина уснула. Она не слышала, как приходили соседи, хотели её поздравить, но только тихонько обнимали Полю, крестили спящую гостью, шептали что–то и уходили. А Данька, зевая и то и дело заваливаясь набок, сидел рядом с Ниной, охранял. Хорошо, что она приехала, хорошо, что лежит теперь здесь, мирно дышит и иногда улыбается во сне. Данька не знал её раньше, но ему казалось, что Нина была рядом всю жизнь. Так бывает только с хорошими людьми, с очень хорошими! Нина проснулась среди ночи, глаза открывать не стала. Дом потрескивал и скрипел, как будто ворочался, укладываясь поудобней среди осенней листвы и укутанных мешковиной кустиков роз. Немного пахло сушеной мятой. Тётя Поля непременно даст с собой пучок, «для чаю», и Нина возьмет, и станет всю зиму нюхать эти веточки, улыбаться. — Не спишь? — тихо спросила Полина Борисовна, села рядом. — Ты на людей не обижайся. Все разные, много в нас страхов, ерунды всякой. Жизнь неустроенная, непредсказуемая, придумываем себе несусветное… А я вот очень рада, что ты приехала, что сорок лет уже мы с тобой знакомы, и все эти годы мне в радость. И ты тоже радуйся, пожалуйста, каждый день… Она ещё что–то говорила, но Нина опять провалилась в мягкий, густой сон про лето, маму с отцом и реку, про тетю Полю и её Данилку, про то, как родилась Василиса, и Нина плакала от счастья… …— Мам! Ну ты где вообще? Я тебе обзвонилась! — ворчала в трубку Василиса. — Я к тете Поле ездила, — пожала Нина плечами. — Мам… Ну извини, что я пропустила твой день рождения… Мне стыдно и… — бубнила Васька. — Да ничего! Я неплохо провела время, и у меня теперь есть знакомый Данила, очень серьезный парень! — улыбнулась Нина. — Мама! — укоризненно крикнула Василиса. — А что? Мне всего сорок, я взрослая, могу делать, что хочу! — Нина показала своему отражению язык. — А как же папа?! — Папа? Ах, да, папа… Ну я подумаю, солнышко, не буду торопиться с выбором, — уж так и быть, согласилась Нина… Виктор вернулся из командировки на три дня раньше, вломился, как сумасшедший лось, в квартиру, сунул растерянной Нине цветы и принюхался. — Ты чего? — испуганно осведомилась жена. — Ничего. Где он? — рыкнул Витя. — Кто? — прошептала Нина, тоже огляделась. — Данила твой! — А-а-а-а! — вздохнула Ниночка. — Так в Захарово, у тети Поли живет. — Ты его любишь? — исподлобья поглядел Виктор на жену. — Ну… Ну я не знаю… Он всё же собака… — протянула Нина как будто с сомнением. — Забирать его сюда точно не стану. Виктор ничего не сказал, выдохнул только, сгреб Нину, поцеловал и долго не отпускал, как будто он только что вернулся с Крайнего Севера, долго барахтался там среди льдин, едва ни погиб, и только благодаря Нине выжил, выплыл, вернулся. И она, такая теплая, сонная, растрепанная, теперь окружит его заботой и любовью. Любовь — это вам не игрушки! Это жизнь! А после сорока она, ого–го, как начинается! Да с такой женой… Автор: Зюзинские истории.

Эта развалюшка плюсами пересилила. Во-первых, находился участок в селе пригородном – всего-то пять километров до города, где жили и они, и дочь. Во-вторых, ценой участок не зашкаливал, хозяин уступал много. В-третьих, участок большой, двадцать три сотки, а в-четвёртых, постройки, стоящие на нем, до того были плохи, что убрать их не составляло особого труда. Стены глиняные, саманные давно повело, а соломенная крыша провалилась. Но были и минусы – документы на дом и участок надо было восстанавливать, все устарело. И целый год Татьяна и Матвей только выправляли по доверенности от хозяина документы. Получил этот дом он от своей родной бабушки в дар несколько лет назад. Бабушка тоже жила тут, да и Николай бывал тут наездами и жил по несколько месяцев. После продажи собирался вместе с бабушкой съехать. Бабка его Нюра жила уже не в самом доме, а в старой глиняной, скошенной одной стороной крыши к земле, избушке. Избушка наполовину состояла из печки. Она, хоть и была старше основного дома, но почему-то держала стены и тепло в них гораздо лучше. Николаю было под пятьдесят, его бабке – под девяносто. И вот в июле, когда приехал Николай, сделка, наконец, состоялась. Все документы подписаны обеими сторонами в присутствии нотариуса. Выяснив, что ломать старые постройки, строить новый дом, хозяева начнут только осенью, Николай попросил не гнать пока бабку. Уезжает он на отдых, а как вернется – ее перевезет. А Татьяне с Матвеем жалко что ли? Нет, конечно. Пусть пока живёт, как жила. Хоть участок не зарастёт травой. Тем более, что они долго еще там селиться не собирались, а бригада строителей должна была приступить к расчистке и стройке лишь к сентябрю. Но вот уже и август, вот уже и бригаде пора приступать, а Николай вдруг пропал с телефонной связи. Сначала они не сильно переживали: адрес и паспортные данные у них есть, есть и место работы. Все они про Николая знают. Все, да не все.... Уволился Николай с завода за это время, уехал. А куда – толком не знали даже его приятели. Говорили – подался на заработки за границу, то ли в Китай, то ли в Индию. Вот тогда и испугалась Татьяна, как будто на мошенника наткнулась какого. Схватилась за сердце. До скорой дело дошло. Матвей, видя, что жене от известий таких совсем худо, успокаивал. – Ой, да ладно тебе, Тань! Что случилось-то? Ничего. Дом наш, участок наш, все документы. А бабка... Ну, есть же какие-то службы. Она ж без собственности, так должны ее в какой-нибудь дом престарелых забрать. Разберемся ... Собрались, поехали. Надо было поговорить с самой старушкой. А она жила, как прежде. Как будто и не продал внук ее участок вместе с домом, с огородом, да и вместе с ней, получается. Ходила по двору, управлялась с десятком курей и небольшим огородцем, в котором доживали свой век замшелые сливы и суховерхие вишни. – Здравствуйте, Анна Григорьевна. Анна Григорьевна никак не отреагировала, была она почти глуха. Только когда увидела их, немного заволновалась, а что предпринять никак не знала, поэтому начала ходить туда-сюда. – Баба Нюр, давай присядем, – Татьяна пыталась втолковать бабушке ситуацию, – Вы помните, что дом продали? Николай Ваш нам его продал. Баба Нюра кивала: – Продали, милыя, продали... – А Коля-то приедет? А то ведь мы стройку начнем. – Приедет, милыя, приедет... – А когда? – Так скоро, чай..., – она разглаживал старомодную юбку и все оглядывалась на огород – надо было доделать, от чего-то ее отвлекли. В общем, было понятно, что бабушка слабо отдает себе отчёт в том, что внук ее бросил. Потом, вместе с бабой Нюрой, Татьяна зашла в её избушку– землянку. Дверь открывалась с трудом, и Матвею пришлось подкопать перед дверью землю. Все тут обветшало. Рассохлись оконные рамы, единственное окно не растворялось лет сто, скривились косяки. В углу, между печкой и стеной с ковриком на двух гвоздях и обвалившейся штукатуркой – топчан, а на нем залатанное покрывало и несвежие подушки. Стол со щербатыми мисками, в одной пара картошин в мундире, старая почерневшая от гари электроплитка, железные кружки, захватанные чарки из толстого темного стекла. В углу какие-то жернова и ступа с пыльными травами. На печи тоже травы и котелок, у порога на полу рассыпан лук. Как тут может жить старый человек? Но баба Нюра лихо рукавом смахнула со стола, отодвинула миски всторону, схватила ковш, плеснула воды в темно-зеленый чайник и, включив плитку в болтающуюся в стене розетку, водрузила его. – Чаем что ли нас напоить хотите? Да что Вы... – Сейчас чаю попьем с баранками, – проскрипела слабослышащая бабуля и достала из ящика стола железную сахарницу и баранки в стеклянной банке, – Мыши проклятущие! Прячу все. Матвей так и стоял в дверях, сесть тут было особо и негде, всего два стула. – Пойду я, – громко и мрачно сказал он и вышел. – А чай? – Я попью, – громко ответила Татьяна, – Давайте. Надо было ещё раз попробовать объяснить бабушке ситуацию. Пусть уезжает куда-нибудь. Или придется принимать меры. Но бабушка начала свой рассказ. – У меня петуха нет. Зарезала петуха-то. Старый уж, в бульон пошёл. Клевачий был. Мне бы петуха вот, – её взгляд упал на лук, лежащий на полу, – А лук-то нынче уродился, смотри. Жаль мало посадила, весной побольше посажу. Лук у нас всегда хороший. Надо ли тебе луку-то? Бери... Как звать-то тебя? – Татьяна! – О! У меня ведь кума тоже Татьяна была. Третий год как померла, а может уж и не третий ... может ... Татьяна вышла с луком. Баба Нюра напихала ей полные руки. Вышла, так ничего и не объяснив бывшей хозяйке. Трудно было объяснить. Баба Нюра жила мелкой повседневностью, жила привычками, по накатанной жила. Татьяна поняла – перспективы переселения бабе Нюре пояснить нереально. – Что делать-то будем? – она была ещё больше растеряна, чем до приезда сюда. – Завтра съезжу в собес, узнаю. Она же имеет право по закону на дом престарелых? Или нет? – Матвей тоже никогда с таким не сталкивался. – Вот завтра и узнаешь..., – она посмотрела на дорогу и всплеснула руками,– Нет, ну, надо было нам так опростоволоситься! А он! Как это возможно оставить старушку вот так? Родную бабушку! Ты видел, как она живёт! Какая скотина – этот Николай! Но в собес по делам бабушки пришлось идти Татьяне. Матвея закрутили дела работы и стройки ... Оказалось, что нельзя вот так быстро устроить человека в дом престарелых. Куча документов, оформление опеки, медосмотры и назначенная судом психиатрическая экспертиза. Для обследования после суда бабулю поместят в психоневрологический стационар для проведения исследования. И лишь по окончании проверки, заключения будут переданы в судебные инстанции. А там ещё 30 дней.... В общем, это вопрос не одного месяца. Именно эту строительную бригаду Майоровы ждали долго. И теперь строители могли уже приступить к расчистке площадки под стройку. Вот только старушка ... Матвей психовал. – Да выселить ее, да и все! Пусть внучок башкой думает! Куда мы ее потащим? У нас все права на этот участок... Надо сказать, что Майоровы недавно продали старую квартиру умершей матери. На эти, и ещё подкопленные средства и собирались начать стройку. Мечтали о своем доме они давно, но средств на покупку готового не хватало. А теперь жили совместно с дочкой, зятем и трехлетним внуком в двухкомнатной квартире. Там и должны были остаться молодые, а дом должен был стать общим местом сбора семей сына, живущего в Подмосковье, дочки, местом отдыха для внуков и родни. Хорошая такая мечта. И начальные средства для ее осуществления есть. – Матвей, ну, может не ломать пока ее избушку эту? Отгороди как-нибудь... – Как? Как ты себе это представляешь? Там бульдозер будет, грузовики, машина- бетономешалка.... То ли все сносить, всю площадку, а то ли выкаблучиваться при подъезде, при сносе старого... Да и с какой стати? – Мам, вы имеете полное право на этот участок. Обращайтесь в полицию, к властям, пусть решают. Вечно ты всех жалеешь..., – убеждала дочь. А Татьяна перестала спать ночами. Утром бежала по инстанциям, отправляла бумаги, неустанно пыталась выяснить - где этот Николай. Господи, как быть то? – Как же вы не догадались, что бабулю никто забирать не будет? – спрашивала работник собеса, – Не нужны старики никому. – А вы бы догадались? Сказал, продадут и уезжают, потом чуть обождать попросил... Ну, нам не жалко, все равно жить там не собирались, под снос все. И ведь приятный мужчина, как тут заподозреваешь... – Ох, знаете сколько таких – брошенных стариков... Татьяна знала одно – выселять бабулю с полицией у нее не поднимется рука. Домушку бабули отгородили, начали расчищать площадку. Но вот начались проблемы. – Таня! Там ужас! Поезжай– разбирайся! Не с работы же мне уходить! – звонил Матвей. – Чего там? – Бабка твоя не даёт ничего делать, бегает там по стройке, мешает. Татьяна быстро собралась, взяла выпечки и конфет, вызвала такси и направилась в поселок на стройку. Таня вышла из машины на центральной дороге Уручья, шла к дому серединой проулка. Посёлок этот с прямыми улицами, добротными высокими домами под железом и шифером, с шестами и тарелками антенн, палисадниками с розовыми кустами и синеющими сентябринками, ей определенно нравился все больше. Соломенная крыша виднелась лишь на их участке. Но ведь и там будет все по-другому. Вот только... Свалилась на голову эта бабка! Баба Нюра сидела на скамье перед сломанным забором в одиночестве, усталая и опустошенная. Сегодня утром она, как всегда, вышла дать курям, но не успела ещё и убрать у них, как к дому подъехали грохочущие машины, какой-то трактор и несколько мужчин зашли во двор. На старушку они мало обращали внимание. Осмотрелись, и начали шумно, безжалостно разбирать забор, сносить постройки. Радостные куры отправились гулять в образовавшиеся щели. Баба Нюра ругалась, пыталась мужиков остановить, мельтешила перед заезжающим во двор трактором, махала руками. Тут уж строители и позвонили хозяину. Бабкин дом они не трогали, как и велел им Матвей, отгородили ленточкой, но бабуля все равно очень мешала. – Здравствуй, баба Нюр! – Здравствуй, здравствуй! – баба Нюра подняла на Татьяну потухшие глаза, но Таня так и не поняла, узнала ль она ее. Присела рядом. – Вот так, баба Нюр, вот так. Новый дом будем строить, большой. – Яблоню сломали, хорошая была, я яблок намочу целую кастрюлю бывало... Дети едят. Любили... Ой, – она оглянулась, – а картоху-то заездют теперь, не выкопаю! – А давайте мы попросим эту лавку к вашему домику перенести. Хорошо? А пока пошли-ка к Вам, чаю попьем, я булочек привезла, – отвлекала Татьяна. Таня увела бабу Нюру в избушку. Хозяйка была потерянная, задумчивая, оглядывала непривычно разваленный, освобождающийся от построек двор. И дома у себя она села, сложив руки. Татьяна сама налила воды, поставила чайник, разложила булки. Надо было объяснить бабушке, что вскоре ей предстоит уехать, лечиться в стационаре, что там ей только помогут. А потом, через некоторое время, окажется она в хорошем месте – где условия, уход, питание и лечение. Таня начала говорить. Пыталась донести все мягко, неторопливо, доходчиво. Говорила и убиралась на столе, споласкивала тарелки в тазике, расставляла. И тут оглянулась. По щекам бабы Нюры текли бесшумные слезы, она не утирала их, даже и не замечала. Татьяна так и села, глядя на старушку. Неужели только сейчас баба Нюра все поняла? А баба Нюра, не утирая слезы, вдруг осознанно, как будто твердый ум вернулся к ней озарением, посмотрела на Татьяну и спросила. – А Колька-то где? – Не знаем, – Таня пожала плечами, – Пропал. Ищем. – Живой ли? – вздохнула баба Нюра. – Да что Вы, что Вы, баб Нюр. Живой, конечно, живой. Просто уехал далеко. Баба Нюра встала, подошла к кровати, которая оказалась и сундуком, покопалась там, достала старый бархатистый потертый фотоальбом, положила его на стол перед Татьяной. Спокойно, с обжитой печалью она перелистывала страницы, склонив голову набок, рассказывала о своей семье. – Это Петя мой, когда с фронта пришел. Еще и незнакомые мы были. А это Люба, сестра, померла давно, а это мама моя... Вот Костя на руках, он маленьким ещё у меня помер, голодали. С пожелтевших фотографий на Татьяну смотрела история большой семьи. – А это кто? С выгоревшей фотографии на нее смотрела статная красавица. Русая коса перекинута на грудь и спускается много ниже пояса, глаза широкие синие. Коричневое длинное платье, белая манишка и воротник. Как княгиня – смелая и уверенная в своей красоте. – Так это я, – ответила баба Нюра, – Худая была, как щепа. – Баба Нюр, Вы – красавицей были. Татьяна листала альбом и казалось ей, что люди эти где-то тут, рядом, живут в сохраненном ещё пространстве памяти бабы Нюры и уйдут тогда, когда уйдет она. Они пили чай с булками. Баба Нюра была совсем без зубов, она размачивала булку в кружке, ловила размокшие куски пальцами и клала в рот. – Эй, хозяйка, – крик со двора, – Куда лавку-то ставить? Татьяна распорядилась поставить скамью прямо возле домика, а потом вернулась, стала помогать безмолвной бабе Нюре убирать посуду со стола. Баба Нюра излишне суетилась. – Я сполосну. Идите, баб Нюр, скамейку опробуйте. Поставили тут. Татьяна вздыхала. Как же тяжело ... Вот, все понятно, что место это, этот покосившийся дом-сарай – не для пребывания такого старого человека. И ясно, что условия в больнице и доме престарелых в сто раз лучше. Но никак в голове у Татьяны не укладывалось – как баба Нюра будет привыкать к новым местам? Здесь прошла вся ее жизнь, здесь – вся ее память. Как же испугается она, растеряется в той новой жизни... Как же плохо ей будет! Она немного убралась, вышла, наклонившись в низкой перекошенной двери избушки. И вдруг услышала песню. Баба Нюра сидела на скамье, глядя на двор, на то, как грузили в машину разрушенные постройки. Уже не возмущалась, смирилась, поняла – ее дома больше нет, и, казалось, думала, что и век ее кончился. Она раскачивалась и скрипучим, но очень приятным мелодичным голосом пела: – На улице дождик ведром поливает, ведром полива-ает, землю прибивает. Ой, люшеньки-люли, землю прибива-ает... Брат сестру качает. И показалось Татьяне, что, в густо рокочущем гуле слома двора, увидела баба Нюра проступивший в голубой дымке какой-то далёкий свой прошлый сентябрьский день, юную, стройную и лёгкую еще Анну. Так явно она это почувствовала! И тут Татьяна поняла, что не будет она больше заниматься делами устройства бабы Нюры куда бы то ни было. Не будет! Пусть старушка живёт, как жила. И огородик потом разобьют ей, и помогут. А как дом построят, так и заберут ее. Дом большой будет – хватит всем места. Как вот только Матвею это объяснить? Как довести до сознания? Психовать будет... Так и вышло. Матвей по обыкновению своему сначала замолчал, как будто ворочал в душе тяжкие жернова, со скрежетом обдумывал не саму мысль и идею жены, а то, как бы ответить ей посоленее. – Ума у тебя совсем видать не стало! Бабку чужую на шею себе вешать! Да и мне! Как мы строить будем, ты подумала? Она – уже проблемы, а дальше... – Да не кричи ты! Понимаю я! – А коль понимаешь... – И ты пойми. Ей – переселение, как смерть. Мне показалось, что она именно так и думает – думает, что все... конец дому, конец жизни. Матвей, мы как захватчики в ее глазах, деревья выкорчевали с корнями, картошку вытоптали, дом разрушили...Все, к чему она привыкла, разрушили прямо на глазах. – Тань! Это наш дом! Мы деньги заплатили. – Но не ей! Матвей схватил трубку телефона, потянул за шнур, и аппарат, соскользнув с полированной тумбочки, загремел по полу, от него отлетел небольшой кусок. В трубке квакнуло и затихло. Матвей присел на корточки, постучал по рычагу пальцем, но трубка молчала. – Ну вот! Из-за тебя все! И Серёге не позвонишь! Думал, хоть он матери ума вставит! Татьяна взяла из его рук телефон, отставила всторону. – Матвей, Матвеюшка, да разве Сергей поймет? Он же и не видел ее. А ты подумай – Николай-то этот здорово в цене уступил. Вот и считай, что ей – заплатим. И не денег ей надо, а просто оставить пока эту ее ... сарайку чи дом, помочь чуток и план перестроить. А у человека жизнь ... Разве это много это за жизнь человеческую? – Убедила себя, что спасаешь, и сама ж и поверила. Глупо это, глупо! Но Татьяна уже почуяла уступку в словах мужа. Просто нужно время, не привык он сразу сдаваться. А через пару дней вернулся он со стройки, рассказал. – Я ей полмешка картошки привез, а она спрашивает: выкопали все-таки? Свою имеет в виду. Говорю – ага, выкопали. Пусть думает, что ее это картошка. И Татьяна поняла – почувствовал Матвей ее правоту. Не мог не почувствовать. Часто в Уручье Татьяна ездить не собиралась, тем более пока заливался фундамент, проводились коммуникации. Что там делать женщине, если есть хозяин? Но теперь ездила еженедельно – навещала бабу Нюру, привозила угощения, немного убиралась в ее избушке. Матвей почистил ей печную трубу, обмазал глиной, поставили со строителями в избушке бабы Нюры другую дверь – из большого дома, сменили электрику. А Таня наводила хозяйский уют. Привезла новые ведра и тазики, отдала свою, от матери оставшуюся плитку, постелила свои старые дорожки, которые давно лежали без дела. Внутреннее убранство домика бабы Нюры преобразилось. К зиме новый дом был возведен, накрыли крышей, но он ещё стоял совсем нежилой. На зиму стройку приостановили. Матвей с Таней наведывались туда и гостевали у бабы Нюры. Этой зимой намело снегу. Матвей делал во дворе дорожки, рубил дрова. Таня бегала бабе Нюре в магазин. А однажды, вернувшись, застала картину маслом: ее великовозрастный муж уснул на топчане бабы Нюры, а она сидела у него в изголовье и пела: – Баю-баюшки-баю! Живёт мужик на краю. Он не беден не богат у него много робят.... Голова бабы Нюры "работала" с переменным успехом. То она не могла вспомнить их имён, а то вспоминала мельчайшие подробности их последнего приезда. То вдруг начинала называть Матвея Колькой, то рассказывала тончайшие детали солений и рецепты выпечки. Татьяна давно познакомилась с соседями, они тоже приглядывали за старушкой. Весной стройка возобновилась. Бабе Нюры возле избушки прокопали грядки, и она опять усердно возилась – почти девять десятков лет, а у нее – ни травинки. Этим летом Матвей с Татьяной должны были перебраться в новый дом. Уже перевозилась кое-какая утварь. А ещё одну из комнаток уже планировали для бабы Нюры. Чего ей с печкой зимовать, с дровами, если у них – газ? И вдруг... Они привезли новый диван и кое-какую мебель из магазина, выгружались. Татьяна видела – Баба Нюра крючком на своих грядках. Значит, все хорошо. Сначала – мебель. Пока выгружали, баба Нюра подошла. – Коля ведь живой, да. – Живой, живой, баб Нюр, не сомневайся, – громко прокричала занятая Таня, – Сейчас вот мебель выгрузим, и приду я. Она махнула рукой на избушку и тут взгляд ее застыл– на пороге стоял похудевший Николай, бывший хозяин, внук бабы Нюры. Собственной персоной. Позвала Матвея. Николай направлялся к ним. – Здравствуйте! – поднял обе руки, – Знаю, знаю! Ругаете, кроете последними словами. Виноват, каюсь! Очень виноват. Так благодарен Вам, что не выгнали бабку. Так благодарен! Помогали - вижу. Все вижу. А у меня такой поворот, такой... И он начал долго и сумбурно рассказывать, как с друзьями поехал на заработки в Китай, как попали там в историю, как не мог он вернуться, потому что были они там нелегально... Он бросал какие-то непонятные термины, объяснялся сумбурно, каялся. – Думал уж, не переживет бабка это, думал – выгнали вы ее взашей, бомжует. А сам застрял, хоть плач, – закончил. – А написать? Просто написать неужели нельзя было? – спросила Татьяна. И опять сумбурные объяснения, что все время думал, что вот-вот, что ещё чуть-чуть и удастся вернуться, но... – И что теперь? – Матвей таранил его взглядом из-под бровей. – Заберу. У меня ж квартира под Омском. Большая трёхкомнатная. Бабка ж вырастила меня. Родная душа. Будет там жить. Сиделку найму. Я-то там почти не живу, все в разъездах, вахта у меня будет. – Неженатый же Вы, – вспомнила Татьяна. – Неет, уж давно в разводе. С детьми только в хороших отношениях, но они в Питере живут... Завтра билеты возьму, а послезавтра – в такси и на поезд. Уж потерпите нас пару дней ещё, пожалуйста. Уедем теперь уж точно. Матвей этой ночью ворочался с боку на бок. Татьяна тоже не спала, только делала вид. Хорошо же все – так переживали, что участок с нагрузкой в виде старушки купили. Ругались, не знали – куда ее определить. И вот все решилось. Увезут ее. Можно будет снести избушку, и двор будет прямоугольным, правильным. Можно возвести там гараж попозже, как и хотели изначально. Хорошо все, но ... Баба Нюра будет жить на четвертом этаже многоэтажки с какой-то сиделкой... Понимает ли она сейчас это? Не факт. Но в поезд, конечно, сядет. Застучат колеса, и какие мысли закрутят тогда у нее в голове? Как перенесет дорогу, когда никуда из Уручья практически и не выезжала? Она сейчас как ребенок: знает где стол, где чайник, где грядки и магазин... Это и есть весь ее мир. А ещё фотографии, которые достает она часто, рассматривает, гладит морщинистыми черными пальцами, вспоминая все мелочи прошедшей своей жизни.... И ещё песни, которых знает она превеликое множество. Есть ли у нее будущее вне этого, пусть обновленного, но все же ее родного двора? А наутро оба с опухшими от бессонницы лицами, почти не сговариваясь, засобирались в Уручье. – Ну, вот что, Николай, бабу Нюру не отдадим, – без обиняков начал Матвей, потом понял, что говорит что-то не то, – То есть, пусть остаётся, мы не против приглядеть. – Как это? – Николай не понимал. – Так это. Ну, куда она поедет? Лет-то уж сколько ей! Пожалей. Чего ее тащить за тридевять земель? – Матвей не очень умел убеждать, но Николай и сам все понимал, вздохнул. – А коли случится с ней чего? Старая уж... Она и меня не всегда признает, – сомневался. – Адрес оставьте только, сообщим, если что. Ну, и позванивайте, телефон мы проведем, – нашлась Татьяна. Николай на следующий день уехал, один уехал. А Матвей с Татьяной в этот день решили заночевать тут, на новом диване. Сегодня они очень устали, вышли и уселись на широкую, светлую, недавно сделанную Матвеем скамью. Бесшумно появилась из своей избушки маленькая сутулая баба Нюра, притворила за собой дверь, покрестила её мелким крестиком и, склонив на бок голову в тёмном платке, подошла к ним. Они раздвинулись, она села посредине. Не похоже это было на нее – обычно чуралась, стеснялась, пыталась быть особняком, а тут... Справа – Матвей, слева – Татьяна, а посредине – баба Нюра в новой Татьяниной кофте. – Баба Нюр, с нами будешь жить, слышишь? Баба Нюра молчала, глядела вдаль. – Баб Нюр, Николай уехал, теперь ты – с нами. Мы на днях переедем окончательно. Слышишь? Баба Нюра кивнула, легонько улыбнулась, сощурив глаза, и, глядя куда-то вдаль, вдруг запела протяжно и низко: – На позицию девушка провожала бойца. Темной ночью простилися на ступеньках крыльца... И в вечернем весеннем воздухе раздалось многоголосье: – И что было загадано, все исполнится в срок, не погаснет без времени золотой огонек ... Автор: Рассеянный хореограф.

Николай с силой швырнул окурок под ноги, сплюнул — густо и зло, будто смывая с языка горький привкус этого внезапного раздражения. Он уже почти ощутил призрачный покой жаркого полудня, даже думал подремать, как вдруг - она прётся. — Снова идёт, — прошипел он сам себе, вырывая под боком клок травы и швыряя его в сторону коров, своих подопечных. — Сказал же, чтоб ноги её тут не было! Совсем не понимает баба человеческой речи! Он сделал вид, что не замечает её, и уставился на своё мирное стадо. Коровы делали несколько шагов и продолжали размеренно щипать траву. Но вот он слышит её тяжёлое, запыхавшееся дыхание, шарканье стоптанных босоножек по тропинке, шелест травы, когда она свернула к нему... Наталья остановилась в двух шагах, не решаясь подойти ближе, и от неё пахло дорожной пылью, дешёвым одеколоном и ещё чем-то тёплым, съестным. Этот запах почему-то злил ещё больше. — Коль… — её голос прозвучал робко, точно она ждала, что её сейчас прогонят. — Привет… Николай медленно, с преувеличенным нежеланием повернул голову. Наталья стояла, переминаясь с ноги на ногу, сжимая в красных, отёкших пальцах полиэтиленовый пакет. Лицо её раскраснелось от долгой ходьбы, на висках слиплись мокрые пряди волос. А глаза — большие, светло-карие, как у запуганного лесного оленя, — бегали, не смея встретиться с его взглядом. — Я тебе… покушать принесла, — она сделала неуверенный шаг вперёд и робко протянула пакет. — Думала, ты тут опять сухомяткой будешь перебиваться. Там суп в баночке, горячий ещё, полотенцем обернула, чтобы как термос. А то как без жидкого? Ещё котлетки, картошечка тушёная… Она улыбнулась жалкой, вымученной улыбкой, предлагая свою стряпню, протягивая к нему приготовленный с любовью обед. Николай резким движением оттолкнул её руку. Пакет затрещал. — Не надо мне ничего! — вспылил он, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Глупая ты или как? Сказал же — не приходить! Не надо мне твоих подачек! Наталья отшатнулась, будто от удара, её глаза наполнились влагой, но она сжала губы, не позволяя себе заплакать. — Ну ладно тебе, — зашептала она, умоляюще складывая руки на груди, точно молясь ему. — Ну будет уже… Ну сколько раз я прощения просила. Я больше не буду. Клянусь тебе, больше никогда, никогда твою жену вспоминать не буду. Пусть земля ей будет пухом! Я дура, я знаю, язык у меня… Николай отвернулся и продолжил сидеть, как надутый индюк, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Он уставился вдаль, где над карьером жарило солнце, и напряжённо закурил новую сигарету. Наталья, помявшись, с тихим вздохом опустила рядом с ним на пожухлую траву своё пышное, усталое тело. Молчание повисло между ними тяжёлым, колючим покрывалом. Она смотрела на его профиль — застывший, окаменевший, с плотно сжатыми губами и нервно подрагивающей скулой. В голове у неё прокручивалась та сцена, что случилась четыре дня назад. Как она, доведённая до предела его холодностью и вечным молчанием, в запале сорвалась и крикнула, ломая свои же табу: — Ленку свою ты всё жалел, на руках носил, а со мной, как с соседкой живёшь! А я тоже любви хочу, Коль, любви и заботы! Может я её никогда и не видела! Да ведь живой я человек, что ж у нас всё не по-людски! Николая тогда словно кипятком ошпарило. Он даже не повернул головы от мерцающего экрана старого телевизора, но всё его тело напряглось, как струна. А перед Натальей словно зажёгся зелёный свет, и всё, что накопилось за два года этого странного, безрадостного сожительства, хлынуло наружу: что он её не любит, не ценит, и смотрит сквозь неё, и относится с обидной небрежностью, и жить так больше нет мочи... — Ну и не живи!!! — Николай тогда вскочил с кресла, в бешенстве отшвыривая пульт. Пластиковый прибор, прожужжав, как шмель, долетел до старого шкафа и, шмякнувшись, разлетелся на части. Наталья попятилась, испуганно прикрыв рот ладонью. — Я тебе разве любви когда-то обещал?! — проревел он, и его лицо исказила гримаса ярости и боли. — Какая тебе любовь уже, старой мымре?! Раньше надо было любви искать, а то сначала нашатаются, а потом им любовь подавай в сорок пять лет! — Так я ж тебя всю жизнь и любила... — робко, чуть слышно, вставила Наталья, непроизвольно прижимая ладонь к колотившемуся сердцу. Полная грудь тяжело колыхалась от подступающего, горького плача. — Любила она! Замужем была и любила, да? — Но ты же отвергал меня... а я с юности по тебе... — А я не просил! У меня же выбора особого не было - без дома остался. Ты позвала, я пришёл, а куда деваться! — он с размаху стукнул кулаком о дверной косяк, и весь дом содрогнулся. — Любви ей... Нет во мне больше ничего, понимаешь, нет! Всё выжжено вот здесь, всё! Всё! Николай потрясал скомканной футболкой на груди, и вдруг по его щекам, обветренным и грубым, покатились скупые, мужские слёзы. Его голос, ещё секунду назад громовый, внезапно стал сдавленным, стонущим, пропитанным такой нечеловеческой болью, что по телу Натальи пробежала ледяная дрожь. — На том пепелище, что от моего дома остался, пропала моя душа, рассыпалась, — он говорил шёпотом, но каждое слово впивалось в кожу, как раскалённая игла. — Припорошила собою то место, где Лену с Ксюшей нашли... Чтоб ни ветер, ни дождь, ни снег не тревожили их. Понимаешь? Чтоб вороны не клевали... Чтоб никто... А ты говоришь - любви... Горячие, горькие слёзы текли по его лицу, смешиваясь с пылью и днями отчаяния. Он оттолкнул едва дышащую, остолбеневшую Наталью и, не глядя на неё, выскочил из дома. Ушёл в чём был — в засаленной футболке и стоптанных тапочках — и стал жить прямо на ферме, где уже второй год пас коров. А до трагедии он работал на хрустальном заводе резчиком стекла, и руки его творили удивительные вещи. Но сломался Николай тогда, беспробудно запил, и его выгнали с работы. С тех пор он искал спасения в физическом труде, в молчании, в бегстве от самого себя, да даже вот в этих безмолвных коровах... А что, нормально на ферме живётся. Утром не солнце и не будильник, а настырная муха будила его, забираясь в ухо или на нос. Николай, лежа на жёстком соломенном тюфяке, отгонял её сонной рукой каждое утро минут пять, ворча сквозь дрёму, а там уж просто лежал с закрытыми глазами, не в силах сразу вернуться в реальность. Тем временем там, в коровнике, что-то дзинькало так знакомо и осторожно — то ли ведро задевало железную скобу, то ли первая доярка начинала возиться с бидонами. Николай закрывал глаза. В этом полусне, в этом мягком звоне было что-то такое, от чего сердце сжималось и радовалось одновременно. Казалось, что он лежит дома, за занавеской синеет предутренняя заря, а на кухне Леночка суетится, старается не шуметь, для него старается, любимая... Потом услышит его дыхание, подойдёт к кровати, тёплая, пахнущая сном и домашним уютом, погладит его по спине через одеяло и скажет ласково, растягивая слова: "Ко-о-ль, просыпайся, пора уже, а то опоздаешь...». Он её, мягкую, в охапку — и к себе под одеяло, ещё чуть-чуть, пять минуточек, чтобы почувствовать её тепло и услышать хихиканье... За тонкой стенкой вяло перетаптывались коровы, фыркали, потом доносилось протяжное, сонное мычание. «Зорьку чуют», — пронеслось в голове у Николая, и он ещё немного дремал, убаюканный призраком прошлого, таким ярким в эти утренние минуты. На выпас он гнал коров вначале одним и тем же маршрутом, а потом уже как придётся. Круто уходила вниз, к лугам, проселочная дорога, и коровы, тяжко переступая, поднимали с неё серую, удушливую пыль. Она висела в воздухе медленным облаком, оседая на листьях подорожника, на его сапогах и на спинах животных. Сколько этой пыли ни виться в воздухе, всё равно осядет назад. И сколько бы он, Николай, ни ворошил прошлое, оно — как пыль на дороге настоящего: поднимется столбом, застит глаза, разбередит старые раны и рассеется, как дымка. Нет его. Растаяло. Прошло... Только сердце ноет, неумолимое, и в нём и ушедшее, и теперешнее отзываются всегда одной и той же — настоящей, живой — болью. Нет, хорошо пастухом быть. Одиноко, тихо, и его всё здесь устраивает. Никто не лезет в душу, не требует того, чего в нём давно уже нет. — Коль, приходи домой... — голос Натальи прозвучал тихо, но в полуденной тишине он был слышен так же ясно, как мычание коров. Она уже стояла, переминаясь с ноги на ногу, и в её глазах читалась мольба. — Исхудал ты тут совсем. Полно уж. Николай молчал, не глядя на неё, и посасывал сладковатую былинку, сорванную у края тропы. Конечно, он отошёл за эти дни, успокоился, и теперь в душе корчился от стыда за тот дикий, жестокий эпизод. Всё-таки неплохая она женщина, Наталья. Добрая, безотказная. И ни в чём не виновата перед ним. Он как бирюк лесной, замкнулся в своей боли, а она всё равно, как тёплый весенний дождь, пытается пробиться к его окаменевшей земле, старается склеить его разбитое сердце, собрать по осколкам. Только пуст он стал, выгорел дотла, и хотел бы наполниться её теплом, да не знает как, отвык. И вот сейчас, сидя перед ней, он не мог заставить себя сделать шаг навстречу, подняться и пойти за ней. Она тянет к нему руки, умоляет: «Ухватись, доверься, я же тут...», а он быком упирается, роет копытом землю. «Испортился ты, Николай, — думал он про себя, глядя на её стоптанные босоножки. — Совсем испортился». Наталья, не дождавшись ответа, молча опустила у его ног заветренный полиэтиленовый пакет. — Ладно... Покушай хоть. Не пропадать же добру. Она развернулась и пошла прочь, по той же пыльной дороге, что вела к дому. Он сидел и наблюдал за её удаляющейся фигурой — сникшей, потерянной, такой одинокой на фоне бескрайнего луга. И в нём, холодном и чёрством, медленно, как первый росток из мёрзлой земли, начала разрастаться тихая, щемящая жалость. Вокруг кипела жизнь, не обращая внимания на его душевную бурю. Грузные, сытые коровы, не спеша, щипали сочную траву, их хвосты лениво отмахивались от мух. Высоко в кронах тополей птицы вили гнёзда, оглашая округу ликующим, деловым щебетом. Жизнь продолжалась. Она шла вперёд, несмотря ни на что, вопреки всему — вопреки потере, горю, смерти. Николай медленно развязал пакет. Пахло домашним: наваристым говяжьим супом, тушёной картошкой с укропом, тёплыми котлетами. Как вкусно, с душой готовила Наталья. Он взял в руки ещё тёплую баночку, и ему стало до боли стыдно. Он понял вдруг, что никогда, ни на один день не утихнут его раны. Им суждено кровоточить до самого последнего его дня на этой земле. Он не посмеет забыть, не имеет права — ведь они, его девочки, всегда рядом, вот здесь, в его испепелённой, выжженной душе. Но и Наталья — вот она, рядом. Добрая, глупая, бесконечно терпеливая и уже такая родная. Только она у него и осталась. Вечером он отогнал стадо на ферму, выполнил все дела и, не разрешая себе передумать, тяжёлой походкой направился к дому. Он шёл, не глядя по сторонам, чувствуя, как ком в горле сжимается всё туже. Наталья, выносившая ведро с водой, застыла посреди двора, увидев его на пороге. В её глазах мелькнули испуг, надежда и вопрос. — Пришёл... — прошептала она, будто боясь спугнуть его. Николай остановился в двух шагах, снял фуражку, помял её в руках. — Поди сюда, Наташ, — тихо, почти сипло произнёс он. Внутренне замирая, боясь ошибиться, Наталья медленно подошла. Он взял её за руку — шершавую, натруженную, такую маленькую в его большой ладони. — Ты прости меня, дурака грешного... — голос его сорвался, и он не нашёл больше слов. Вместо них он просто обнял её — крепко, по-мужски, прижал к своей груди, ощущая её тёплое, живое тело. Пахло домом, пирогами и её родным, простым духами. А потом, наклонившись, поцеловал в макушку, в седые корни волос, которые она подкрашивала. Она всхлипнула, уткнулась лицом в его грубую рубашку, и обняла его в ответ, вцепившись пальцами в спину, будто боялась, что он снова уйдёт. Они стояли так посреди двора, в сгущающихся сумерках, под начинающийся вечерний хор сверчков. Двое одиноких, израненных людей, нашедших в тихой жалости друг к другу причал и прощение. Он не забыл и не предал. Он просто сделал шаг вперёд — из прошлого, которое навсегда останется с ним, в настоящее, где его ждали и где он был нужен. Автор: Анна Елизарова. Спасибо, что прочитали этот рассказ 😇 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

У нее был сын от первого брака Андрей, рожденный в первом неудачном браке. Отец ребенка скрылся на просторах Родины, оставив сыну после себя лишь фамилию и отчество. Вика сама его воспитывала с полугода и справлялась с помощью семьи. Пока не встретила Сашу. У Саши тоже был сын Даня, но воспитывался он с бабушкой и дедушкой, пока мама его моталась по тюрьмам да психбольницам. Вика постоянно настаивала на том, чтобы Даня жил с ними, но свекровь была против, аргументируя это тем, что мальчик вырос в этих условиях и в этом кругу, и не нужно ничего менять. Когда Дане исполнилось 14 лет, свекровь сама перевезла вещи Дани и заявила Александру и Виктории: - Все! Не справляюсь! Как хотите, так дальше и воспитывайте! Вику это злило - сперва свекровь разбаловала Данилу до невозможности, внушала ему, что тот пуп земли, а теперь привезла вот это чудо и что хотите, то и делайте! А у нее, на минуточку, сын уже подрастает - 10 лет ему. И как теперь быть, ведь двое мальчишек не находят общий язык? Они ведь не росли вместе и им сложно стало уживаться вдвоем. А тут еще Даня своими проделками доставляет хлопот - то в школе за курением поймают, то украдет деньги из кармана, то нагрубит Саше и Вике. Но Вика усердно пыталась заменить ему мать - водила по психологам, старалась покупать мальчикам все на одинаковую сумму, чтобы не обделить никого, разговаривала по душам, но все без толку. Тогда она стала ждать его совершеннолетия, ведь Даня обещал, что как только ему исполнится 18 лет, он найдет работу и съедет от отца и мачехи, которые его во всем ограничивают (не разрешают гулять допоздна, заставляют учиться и не позволяют играть всю ночь в компьютерные игры). Первым сдался Саша - он просто стал так много работать, да так, что приезжал домой только на выходные, оставив Вику разгребать все домашние проблемы. Не спросив, что хотела бы она... А она хотела общего ребенка.. Девочку! Чтобы косички заплетать, в платья-рюшечки наряжать, чтобы любила маму, а не уворачивалась, как Андрей, от поцелуев, со словами: - Ну мама, я ведь уже взрослый! Саша делал вид, что тоже обеспокоен проблемой того, что у них не получается ребенок. А потом... Потом и Вике уже это стало все неинтересно. Она получила дополнительное образование, постоянно повышала квалификацию и погрузилась в работу. Андрей был самостоятельным мальчиком, а видеть Даню, который не сдержал слово, не было сил. Это опять ссоры и претензии. Вика вдруг все чаще стала задумываться - а что было бы, если бы Даня и дальше жил с бабушкой? Может быть Саша не нашел бы такую загруженную работу, чтобы меньше быть дома, может быть в семье было бы спокойнее, без нервотрепки и постоянных выяснений отношений? Как бы ей не хотелось так думать про ребенка, но именно этот подросток стал яблоком раздора в их семье. Так же Вика стала подумывать о разводе. Они с Сашей отдалялись друг от друга, появлялись разные интересы, разные привычки и предпочтения. Хотя ранее они все делали сообща, в первые годы брака. Саша заверял, что все хорошо. Сняв на Новый год домик на берегу моря, он привез ее туда, отправив Даню к бабушке, а Андрея к ее сестре. Он говорил, что все их проблемы решатся, что вскоре все будет по-другому, все будет хорошо... И проблемы он решил, уйдя из семьи через неделю после поездки на море. Вот так, однажды январским вечером он собрал вещи, и вместе с Даней они ушли на квартиру, которую он предварительно снял. Ушел, чтобы жить с другой, той, которая моложе на много лет и не требует от него быть мужчиной и все решать, не требует ребенка и которая живет одним днем. Вика была сломлена от такого поступка. Значит, пока она пыталась хоть как-то ужиться с его сыном, пока она мотала себе нервы, в очередной раз выслушивая, какая она злая и плохая, потому что не позволила ему делать то, что ему может навредить, ее муженек нашел утешение с молодой девчонкой, которая ему в дочери годиться. Подумать только - ему сорок, а ей едва двадцать лет исполнилось! ну ладно он, седина в бороду и бес в ребро, но ей зачем такой мужик? Вика не знала, что ее больше злило - предательство мужа или то, что он поменял ее на молодуху. Ей не хотелось ничего - ни есть, ни работать, ни развлекаться как-то... Но она заставляла себя вставать с кровати, приводила помятое лицо в порядок и, натягивая улыбку, работала, ведь у нее есть сын подросток, а еще съемная квартира, на которой они жили с мужем и которую он оплачивал. А еще была больная раком мама, которой надо было помогать деньгами. Она чувствовала себя куклой, такой заводной, у которой завод заканчивался ровно в тот момент, когда сын засыпал. Тогда она давала волю слезам. Плакала по зря потраченной молодости, от того, что устала все на себе тянуть, от предательства мужа, и плакала от того, что была такой бесхарактерной, не смогла настоять на том, чтобы Саша сам воспитывал своего сына. **** ... Куда же ты идешь, курица!- заорал молодой человек, спрыгнув с велосипеда. - У тебя что, глаза на лбу? - Простите, я вас не заметила, - пробормотала Вика и заплакала. От обиды и от страха, услышав грозный окрик парня. Вот что за день такой? Вроде начался неплохо - за окном светило ясное апрельское солнышко, она сегодня купила себе новый костюм и в нем отправилась на прогулку по залитому солнцем городу и думала о маме, которая недавно умерла и не успела увидеть этот апрельский день. Вот только погрузившись в свои мысли, она не увидела велосипедиста, который не успел затормозить и въехал прямо в нее. Вика упала, брюки на коленке порвались, да еще и локоть содран. Но обиднее было за новый костюм, она так давно себя не радовала. - Эй, не реви, - парень понял, что он перегнул и теперь присел рядом с ней на корточках. - Сильно болит? - Ерунда, костюм жалко... - Вот ты даешь! Главное, что руки-ноги не переломала, а ты про костюм. Вот скажи на милость, куда ты смотрела? А если бы под машину попала? - Здесь машины не ездят, - улыбнулась Вика сквозь слезы. - А смотрела куда? - Да никуда, - пробурчала она. - Так, задумалась. - Давай помогу подняться. Где ты живешь? - В тринадцатом доме. - Пойдем, провожу. Она шла прихрамывая рядом, а он катил одной рукой велосипед, другой ее старался поддерживать. - Как зовут тебя? - Вика. - Очень приятно, меня Димой звать. Ты прости, что нагрубил, я сам испугался. - Прощаю, ведь я виновата. Только вот "курица" было лишним. - Обещаю, что больше никогда не буду употреблять эти слова в отношении женщин и впредь буду сдержаннее. Они подошли к подъезду и Дима, перед тем, как она вошла внутрь, спросил: - Вика... А мы можем кофе попить вечером? - он улыбнулся такой очаровательной улыбкой, что ее сердце екнуло. - Ну почему бы и нет? - пожала она плечами. В самом деле, может быть хватит сидеть вечерами дома перед телевизором и жалеть себя. - Тогда в "Гермесе" в восемь вечера. Буду тебя ждать. Вика обработала дома раны и пошла выбирать, чтобы надеть вечером на встречу. Так, "Гермес" не ресторан, а кофейня, да и она с ободранным коленом и локтем в платье идти не хочет. Вытащив кофточку и джинсы, она решила выбрать образ студентки. Краситься и наряжаться она не собиралась. В конце концов, эта встреча просто, чтобы выпить кофе, а развлечения сейчас не для нее, еще сорок дней не прошло со смерти мамы. Она бы не согласилась на встречу с Димой, но на нее давили стены и хотелось выбраться из этого мрака, в который она погрузилась. Но на кофе они не остановились, пошли гулять неспеша по улице. Рядом с Димой она чувствовала себя легко и свободно. Он рассказал, что живет с бабушкой, отец развелся с матерью, когда он был маленьким, а сама мать уехала за границу, когда он был в армии. Там у нее новая семья и для него нет места в ее жизни. Вика и про себя рассказала, что маму недавно похоронила, что с мужем развелась, что сына воспитывает. - У тебя есть сын? - удивился он. - Да, ему 14 лет скоро будет. А почему ты так удивлен? - Ты не выглядишь матерью сына-подростка. Я больше двадцати пяти лет тебе бы и не дал, - он оглядел ее с ног до головы: джинсы и кофточка хорошо сидят на стройной фигуре, волосы собраны в пучок, а из макияжа только тушь на ресницах. Врет, что сын взрослый? Может, он ей не понравился и таким образом она хочет его спугнуть? - А мне больше и не надо, - рассмеялась Вика. - Шутки шутками, но мне уже тридцать четыре года. Знаешь, как говорят? Маленькая собачка - до старости щенок. А сколько тебе лет? - Хм... Мне двадцать восемь. Тут настала очередь Вики удивляться - такой рослый, подкачанный парень, с серьезным взглядом, выглядит он постарше. Вот же... Он ровесник ее младшего брата! - Испугалась? А вот я - нет. - Дима лукаво улыбнулся. - Знаешь, всегда считал, что если людям вместе комфортно, то не важно, какая у них разница в возрасте. - Дима, мы с тобой всего три часа общаемся, а ты уже про комфорт говоришь, - улыбнулась Вика. - Я говорю то, что чувствую. Так что, Вика, встретимся завтра? Сходим куда-нибудь. - Дима, у меня еще траур по матери, нет желания посещать какие-то заведения. "Гермес" не считается, там даже музыки нет. - Я это понял, не совсем уж дурачок. Просто сходим в парк, белочек покормим, погуляем. - Ну раз белочек.. Что ж, давай завтра после шести, позвони мне. Они обменялись номерами телефонов и Дима проводил Вику домой. Так и началась их история... **** Андрей сперва ревновал мать к Диме, но вскоре понял - мать его не ущемляет ни в любви своей, ни во внимании. И просто махнул рукой. Дима же к осени перебрался жить к Вике и стали они сожительствовать. Чувства ее захлестнули, она видела перед собой сильного мужчину, который оберегал ее, решал те задачи, от которых бывший муж просто дистанцировался. Ее глаза вновь загорелись огнем, она стала улыбаться, именно Дима вытащил ее из того состояния, в котором она ранее пребывала. Только вот... Не все были рады этим отношения. Младшая сестра одобряла, потому что наконец Вика ожила, стала смеяться, появился вкус к жизни. А вот двоюродные сестры не одобряли Диму. Они видели в нем ребенка, которому нужна няня. А еще их смущало то, что он работал на "несерьезной" работе: курьер, доставщик еды. - Разве это работа для мужика? Для студента, для подработки это годится, но никак не для взрослого мужика. - У него нет образования, - пыталась оправдать его Вика. - А без образования куда он пойдет? Грузчиком? Чем это лучше доставщика? Были бы права водительские, но и их нет у него. - Не знаю, Вика, по мне ты нашла себе еще одного ребенка. - презрительно морщила нос сестра. - Да ты же посмотри, разуй глаза - он живет одним днем. - Мужчины только к тридцати годам взрослеют, - вновь "отбрыкивалась" Вика. - Я ведь уже опытная женщина в семейной жизни, уж научу его, как правильно жить в семье. Он с бабушкой воспитывался, откуда ему знать, что такое семья и ответственность за нее? А еще, он сказал, что мы поженимся через четыре года, - рассмеялась Вика. - Ужас какой, - сестра Лена фыркнула. - Вот уж счастье привалило. А почему через четыре года? - Ну, он свою жизнь так планирует, - засмущалась Вика. - Скажи, он квартиру оплачивает? - Ну да, мы пополам платим за нее. А почему он должен один тянуть? - Вика пристально посмотрела на сестру, крутя в руках бокал с вином. - А продукты он покупает? - Да, тоже пополам складываемся. К чему ты клонишь? - Да к тому, что для меня это дико. По мне - мужик должен содержать семью. - заявила Лена, которая как раз-таки удачно, по ее мнению, нашла себе мужика. - На дворе двадцать первый век, это раз, - загибала пальцы Вика. - Второе - он не обязан содержать моего сына, ну а в третьих - мы сами разберемся. Вику раздражало, что Лена все измеряет деньгами. Она была счастлива с Димой, и это самое главное. Но не видела она то, что видели другие. Первый раз ее глаза открылись, когда она заболела... Он принес лекарство из аптеки и... Протянул ей чек. - Вот, я купил, денег давай. - Дим, у меня сейчас столько нет, через три дня отдам. - Вот блин, а я рассчитывал на эти деньги... Вике стало обидно - пока она лежит здесь с температурой, Дима думает о деньгах. Позвонив сестре, она заняла у нее денег и перевела их Диме на счет. - Все правильно, - уговаривала она себя. - Он не обязан. Кто он мне, муж? Она не понимала своих двоюродных сестер, которые измеряли все деньгами. Какая разница кто и что оплачивает, если им хорошо вместе? Она пробовала как-то в шутку сказать, что он же мужчина, он должен больше зарабатывать. На что Дима ответил: - Ты не своими словами говоришь, в ведь на самом деле - это норма, как мы живем. У нас раздельный бюджет и это правильно, каждый сам планирует свои средства. - А вот моя младшая сестра Олеся говорит, что у них с мужем общий бюджет и они никогда не делят финансы. Все общее. Сегодня она оплачивает продукты, завтра он... - У них дочь общая, а у тебя сын есть... Ты предлагаешь мне его содержать? Вика, в конце концов, я тебе не муж, вот когда поженимся, тогда и все будет по-другому. - Это вряд ли, - подумала Вика. - Но поживем, увидим. И она увидела... Две полоски на тесте. Паника ее охватила, ведь Дима с самого начала отношений дал ей понять - детей в ближайшие пять лет он не планирует. Она сказала об этом Диме и в его глазах появился ужас. - Вика, ведь я говорил тебе - в ближайшие пять лет ребенок в мои планы не вписывается! - Но ведь он уже получился, - мучаясь от тошноты, ответила Вика. - И что? У нас клиники в городе закрыты? Вика, ты взрослая женщина и сама понимаешь - ни тебе, ни мне ребенок не нужен. - А почему ты за меня решаешь? - Потому что я тоже имею право выбора... Вика, глядя на его нежелание иметь детей, все-таки отправилась в клинику, утешая себя тем, что все сделала правильно. Сама бы она его не потянула, ее официальная зарплата едва дотягивает до прожиточного минимума, съемная квартира и сын подросток... Она не выдержит. А в том, что Дима уйдет, она не сомневалась. Хотя ей было обидно, что она предает свою мечту, но спустя время поняла - она все сделала правильно. Не ко времени был этот ребенок. - Вика, я все понимаю, ты была на больничном, токсикоз, процедура и все такое... Но, может быть, хватит уже сидеть на моей шее? - Чего? - лицо Вики вытянулось от удивления. - На твоей шее? А ничего, что ты тоже поучаствовал и был виновником моего состояния? Как ты смеешь? - Вик, ты все неправильно поняла, я пошутил, - пошел он на попятную. - Нет, Дима, ты не пошутил... Ты искренне это сказал. - Нет, я глупость сказал, не подумал, давай забудем. - Дима, мне уехать надо к сестре, я плохо себя чувствую эмоционально. - Ты ведешь себя как истеричка и не хочешь подумать здраво. Вика, я не твой бывший муж, я другой. Я не позволю помыкать собой и руководить. Я не цирковая собачка. И если мы живем вместе, мы должны считаться друг с другом. Позже ты поймешь, что все сделала правильно. Она и правда поняла, но позже. Дима, будто бы извиняясь за свои слова, снова стал нежным, чутким, заботливым и Вика оттаяла, думая, что ее беременность тоже стала для него стрессом. Но вот уже младшая сестра говорит, что это нездоровые звоночки. А и ладно! Им предложили работу в Московской области, хороший заработок и условия. И Дима начнет больше зарабатывать, и уверенности в себе появится, и все будет видеть под другим углом. Он почему считает каждую копейку? Да потому что на доставке много не заработаешь. И вроде бы все было хорошо... До зимы... А потом он устал! Домой они приехали на Новый год, отметили его, и 6 января Дима уехал обратно в Московскую область, а Вика осталась, потому что у сына начались проблемы с учебой. Прошло две недели, но Дима на работу так и не вышел. Он говорил, что простыл, плохо себя чувствует, то у него апатия, то еще какая-то причина. И стал занимать у нее деньги. Оплатив квартиру в своем городе и внеся половину оплаты за квартиру в Подмосковье, Вика поняла - надо что-то делать. Сын уверял, что будет все хорошо, что он возьмется за ум и Вика села в поезд, успокоенная сестрами, что посмотрят за Андреем... Ее хватило на несколько месяцев, а потом и она устала. У Димы постоянно были отговорки, чтобы не работать. Еще он занял кучу денег у друзей, оформил кредитку в банке и всю ее "распотрошил". Однажды утром, увидев Диму лежащего на кровати, она спросила: - Ты на работу идешь? - Нет, голова сегодня болит. Оглядевшись вокруг, Вика вдруг будто протрезвела. Что она здесь делает? Разве это нормально, работать два месяца, потом на две недели возвращаться домой к сыну? Она не видит своего ребенка ради чего? Ради денег? А разве сейчас ей легче, чем было раньше? Раньше она содержала себя и сына, платила за одну квартиру. А теперь что? Прибавилась еще одна квартира, да и бесконечные Димины просьбы о займе денег. - Я еду домой. - Почему? - он приподнял "больную" голову. - Потому что сыну в колледж надо поступать. И в конце концов, я могу и в своем городе заработать. Разве ты забыл, что находясь здесь, я повысила свою квалификацию? - А, помню, ты за одно занятие 27 тысяч отвалила. Ободрали тебя, как липку. - Я заработаю больше с этими знаниями. Она не стала медлить, вернулась домой и занялась сыном. К ее удивлению, Андрей и правда повзрослел - стал сам подрабатывать, понимая, что матери сложно покупать ему дорогие вещи. А быть хуже других ему не хотелось. - Мама, я на складе работать буду. Может, и Дима вернется и будет со мной работать? - Вряд ли, - пожала она плечами, в очередной раз поняв, как сестры были правы - он живет одним днем. - Мама, смотри, что я нашел, - Андрей протянул ей листок и Вика удивленно стала его изучать...Это был почерк Димы... Она уже не удивлялась, а хохотала в голос. Нет, она знала, что он считает каждую копейку, но чтобы вот так, все записывать! Хм.. Интересно, в какую сторону он округлял? Не просчитался он, не забыл учесть в свою пользу лишний рубль? Но больше всего ее поразил заголовок: Расходы по семейному счету. А это можно назвать семьей? "Нам надо расстаться, так лучше будет", - написала она ему в сообщении. А далее он писал, что она просто все преувеличивает, что это норма... Ее стало тошнить от этого слова. Норма.. Да не норма это, это не семья и даже не сожительство. Это удобное соседство! Мама тоже сожительствовала с мужчиной, но не разделяли они так бюджет, не считал отчим каждый потраченный матерью рубль. А у нее, на минуточку, трое несовершеннолетних детей было! Он вскоре приехал, начал опять давить на нее и в какой-то момент Вика поняла - он подавлял ее волю, он умел внушить ей, что все хорошо. А еще ее доконала фраза: - Если ты перестанешь вести себя как истеричка, если изменишься, то я женюсь на тебе через полгода. Так тебя устраивает? - Нет, - покачала она головой, уже не было на ее глазах "розовых очков". - Не устраивает. Я не хочу больше ничего - ни с тобой быть, ни замуж... Ничего! Он уехал обратно в Подмосковье, поняв, что между ними уже ничего не будет. Вскоре Вика узнала то, о чем догадывалась - его прежние женщины тоже были старше него. С молодыми он не строил отношения, потому что не тянул их финансово. А взрослые женщины ничего от него не требовали, они уже сами состоялись в жизни. Почувствовав облегчение от его ухода, Вика вдруг поняла, что она потратила два года своей жизни впустую. Нет, сперва она переживала, но ровно двое суток - а потом съездила с сестрой на море, отдохнула от души, повеселилась и поняла, что дальше ей будет легче, проще и меньше нервотрепки. Не будет разделения бюджета, не будет на День Святого Валентина открытки, сделанной своими руками, вместо нормального подарка, не будет больше упреков, что Андрей выпил его сок, который он для себя купил. Такой депрессии, как после ухода бывшего мужа, у нее не было. Значит, она все сделала правильно! А еще у нее вдруг стало все налаживаться - появилась высокооплачиваемая работа, которую она любила. Вика попросту сбросила балласт и ей стало легче. Однажды вечером засветился телефон. -"Вика, здравствуй, как дела, как семья?" Она удивилась. Это написал ее давний знакомый. Еще до встречи с Димой она познакомилась с ним, когда он приезжал по работе в ее город. Иногда они переписывались, он считал Диму ее мужем и поздравлял Вику с праздниками. Ему слегка за сорок, не женат, потому что ритм его жизни не выдержит ни одна женщина - он постоянно в разъездах, и не только по нашей необъятной, но и по другим странам. Вика знала, что нравится ему как женщина, но в момент знакомства с ним она вообще не хотела никаких отношений, а потом надеялась создать новую семью. С Егором этого бы не вышло. Но ведь и с Димой не получилось. " Здравствуй. Дела отлично, я работаю в хорошем месте. Сын в колледж поступил." "А муж?" "А мужа нет. Мы расстались." ( Ей было как-то неловко говорить Егору про сроки, установленные Димой и она называла его мужем) " Тогда не вижу причины отказываться поужинать со мной в ресторане. Я приеду в середине октября." Вика смотрела на телефон и думала. То, что Егор не просто так зовет ее в ресторан, она знала. И то, что нравится ему как женщина, тоже знала. Раньше она хотела нормальных и здоровых отношений. Но теперь они ей не нужны. Она хочет быть свободной и независимой, сама распоряжаться своей жизнью и ни кому не отчитываться. Егор был симпатичным мужчиной и приятный в общении, так почему бы и нет? " Я согласна, давай встретимся." " Я буду ждать с нетерпением нашей встречи." Отложив телефон, Вика улыбнулась. Егор был для нее другом, и если эта встреча в ресторане что-то изменит, она не будет против. По крайней мере этот мужчина - полная противоположность Диме. А там как дальше будет. "Вика, ты не займешь мне 13500? На кредитку надо положить, чтобы проценты не насчитали. А я потом вечером сниму и обратно тебе отправлю." - Получив сообщение от Димы, Вика рассмеялась. "Сам, Димочка, сам. Планируй свой бюджет так же, как планируешь свою жизнь." Зайдя в настройки, она заблокировала его. Все, теперь она второй раз на эти грабли не наступит. Открыв окно, она набрала воздух в легкие и выдохнула. Ей показалось, что теперь и правда она почувствовала запах свободы. Автор: Хельга.

Рыжий улыбнулся еще шире, хотя, казалось, это было невозможно и о чем-то заговорил с преподавателем. Алена с удивлением увидела, что тот улыбается и повернулась к подруге: - Они знакомы, что ли? - Откуда мне знать? Я и его-то видела пару раз всего, пока он ко мне вчера не подошел и не начал о тебе расспрашивать. Алена дернула плечиком. - А ты и рада стараться, да? Конкуренции не выдержала? Ася смерила подругу с ног до головы и усмехнулась: - Хороша, что и говорить! Вот только мне ты не конкурент, Алена, уж прости. - Почему это? - Кроме смазливой мордашки в девушке должно быть что-то еще, а у тебя ноль без палочки. - Хочешь сказать, что я пустышка? - Пока – да. У тебя ничего нет. Ни увлечений, ни собственного мнения, ни друзей. Я не в счет. Меня ты терпишь. Алена задумчиво посмотрела на подругу. А ведь права, что уж тут спорить. Даже обижаться не на что. Обижаться Алена не любила. Лишние хлопоты. Вообще она была легкой. Так всегда говорила мама. И Алена ей верила. Лучше так, чем без конца выяснять отношения. Друзей у Алены потому и не было. Она никогда не считала нужным скрывать свои мысли по тому или иному поводу. И ее совершенно не смущало, что дело касалось людей в ее окружении. Она легко сходилась с людьми, но так же легко и вычеркивала их из своей жизни. Ася единственная, кто поняла правила игры и отвечала Алене в той же манере, говоря правду и не смущаясь тем, что подумает по этому поводу подруга. Возможно поэтому они общались так долго. - Ну, положим, мнение собственное у меня как раз есть. А остальное – мелочи жизни. Зачем мне толпа непонятных людей рядом? Мне тебя хватает. Ася снова усмехнулась и спросила: - Так, что думаешь по поводу кавалера этого? А то вон он, уже на полных парусах летит. Рыжий уже одолел половину коридора, и его улыбка стала совершенно невероятной. Теперь он смотрел только на Алену. Она улыбнулась ему в ответ и шагнула в аудиторию. - Это твой ответ? – Ася пробиралась вслед за подругой в конец аудитории. - По-моему вполне доходчиво. Экзамен Алена, конечно завалила. Профессор смотрел на нее с плохо скрываемой жалостью. - Вы хоть что-нибудь учили? - Признаться, нет. Времени не было. – Алена смотрела на преподавателя равнодушно, как на шкаф, который стоял у него за спиной. - Хотя бы честно. Профессор со вздохом что-то черкнул в зачетке и жестом отпустил Алену. Ожидающая ее в коридоре Ася выхватила зачетку из рук подруги и удивленно подняла брови. - Тройка. Надо же, а он сегодня в хорошем настроении. - Вот и замечательно! Мне хватит. – Алена отобрала зачетку у подруги и опустила глаза, открывая сумочку. Когда она их подняла снова, перед ней стоял рыжий. - Привет! - Привет… - Алена сердито глянула на подругу, но та сложила руки перед собой, показывая, что она здесь не при чем. - Меня Андрей зовут. Не ругайся! - А на кого я ругаюсь? – Алена вскинула брови. - На подругу свою. Аж заморозила ее. Она не при чем. Я сам тебя караулил. Видел же, что ты вошла сюда. - Молодец какой! И чего же ты от меня хочешь? - Познакомиться. Встречаться. Жениться. Иметь кучу детишек и умереть в один день. - Это вряд ли. - Почему? - Не монтируемся. - Так уж? Ты красива, я чертовски привлекателен. В чем проблема? - Полярности разные. Извини, мне пора. Алена наконец застегнула сумочку, перекинула через плечо ремешок и кивнула Асе: - Ты идешь? Андрей молча наблюдал, как они идут по коридору, но улыбка на его лице никуда не делась. Подумаешь, отшила. Первый раз что ли? И не таких видали. Немножко усилий и природного обаяния, и куда она денется! Мигом прикинув «коварный» план, Андрей, насвистывая, двинулся к выходу. Дел было много, а зависать на одном месте он не привык. На следующий день Алене передали сначала букет роз, потом коробку с ее любимыми конфетами, а под конец – билеты на концерт. Туда она попасть мечтала, но вариантов не было, ведь все билеты были раскуплены давным-давно. - Я банален? – Андрей, широко улыбаясь, стоял у входа в аудиторию и смотрел, как Алена идет к нему навстречу. - Ужасно. Ничего нового. - Мне казалось, тебе больше по душе консервативные парни. - Откуда выводы? - Типаж. Ты не девочка для того, чтобы провести время. Ты создана для серьезных отношений. Ася, которая стояла рядом с Аленой фыркнула и, обогнув пару, вышла в коридор. Алена, поразмыслив минуту, осталась. С этого дня и начались их отношения. Алена встречалась с Андреем, но ей казалось, что все это понарошку. Во всяком случае привести его домой и познакомить с родителями было немыслимо. Алена буквально слышала, что скажет на этот счет отец: - Дочь, ты как себе представляешь будущее с подобным вот мужем? Это несерьезно! Оставь эту бессмысленную затею. Мама же, наверное, просто пришла бы в ужас, и вечер окончился бы валерьянкой и долгими стонами. Может быть поэтому Алена не интересовалась, чем занимается Андрей, что ему интересно и как он живет. Она знала, что учится он в том же университете и ей было этого вполне достаточно. Он же про нее, спустя короткое время, знал почти все. Целуя шрам между пальцами на ее руке, он говорил: - Будем с тобой лучше присматривать за нашими детьми. Никогда не думал, что велосипед такая опасная вещь. Больно было? - Да я не помню этого почти. Какая теперь разница? И что это за «наши дети»? - А разве ты не хочешь иметь детей? - Хочу, но очень нескоро. Я хочу увидеть мир, сделать карьеру, а потом уже думать о детях. - Принято. Куда хочешь поехать для начала? - В Мексику! Алена шутила. Но откуда же ей было знать, что Андрей все касающееся ее желаний воспринимает всерьез. - У тебя загранпаспорт есть? - спросил Андрей через несколько дней. - Зачем тебе? – Алена была не в духе с утра. Родители собирались ехать на море с друзьями, а она не хотела провести три недели в компании пожилых людей. - Ты же хотела в Мексику? - Ты шутишь, что ли? – Алена уставилась на Андрея. – Откуда такие деньги? - А это уже мое дело. Так что? Ты хочешь или нет? Конечно, она хотела! Еще как! Впервые с начала их отношений Андрею удалось по-настоящему удивить ее. Не желая говорить родителям, куда отправляется, Алена поставила их перед фактом, что едет отдыхать не с ними, а с подругами. Немного поворчав, они согласились. Поездка была прекрасной. Андрей оказался хорошим организатором и все, что хотела увидеть в Мексике Алена, она там увидела. Но еще больше оказалось того, о чем она даже не догадывалась, а Андрей, хорошо подготовившись, показал ей. Словом, поездка удалась, но вот последствия этой поездки Алену совершенно не обрадовали. - Я – беременна! – она металась по комнате, чуть не плача. В ее планы никак не входила ни эта беременность, ни этот ребенок. Андрей, со своей неизменной улыбкой, которая сейчас грозила чуть не испепелить ее, раздражал Алену безмерно. – Что ты улыбаешься, как не пойми кто? Ты понимаешь, что я сказала? - Конечно! – Андрей обнял Алену, не обращая внимания на ее попытки вырваться. – Это же счастье, Аленушка! Будет настоящая семья! - Какая семья! Что ты несешь? Ты на себя посмотри! Как, с таким как ты, можно создавать семью? Кого я рожу? Подсолнух?! Андрей нахмурился и сделал шаг назад, выпустив Алену из объятий. - Почему ты так говоришь? Чем я плох? - Всем! – Алена чуть не рычала. – Зачем я поехала с тобой?! Что теперь делать? - Рожать. Алена вздрогнула, услышав, как Андрей сказал это. Незнакомый ей металл, прозвучавший в его голосе, заставил ее тут же сбавить обороты. - Я не буду рожать, Андрей. Это мне решать, уж прости. - Ошибаешься. Решать будем вместе. Это и мой ребенок тоже. Алена, махнув рукой, села в кресло и заплакала. - Кому это надо? Неужели ты не понимаешь, что нам вместе не быть? - Почему? - Я не люблю тебя! Впервые за все время Алена увидела, как улыбка сбежала с лица Андрея. И ей вдруг показалось, что в комнате выключили какой-то очень яркий свет. - Тогда зачем? – Андрей растерянно смотрел на Алену. - Ты был слишком настойчив и с тобой было весело. Лучше, чем ничего… Андрей дернулся, как от удара и отвернулся. Алена молча наблюдала за ним. Справившись с чувствами, он повернулся и заговорил. Алена съежилась, услышав его голос и не решилась перебить. - Я все понял. Спасибо, что объяснила мне так доходчиво. По поводу меня и наших дальнейших отношений мне все ясно. А что с ребенком? Он ведь… живой, Алена. - Это еще не ребенок! – Алена выкрикнула это, сердито сжав кулаки. – Не смей мне указывать, понял? Я буду делать так, как сочту нужным. Андрей смотрел на Алену и не мог поверить, что перед ним та самая девушка, которая всего несколько дней назад хохотала в его объятиях, кивая, когда он говорил, что они обязательно будут счастливы вместе. Он сам не понял, что его дернуло, но слова упали, и Алена задумалась. - А если… я предложу тебе сделку? - Сделку? - Да. Ты родишь этого ребенка, а я… Что ты хочешь? Денег, квартиру… Все, что ты скажешь. Алена прищурилась. - А ребенок? - Ребенка я заберу, если ты решишь, что он тебе не нужен. Андрей не смотрел на Алену. Он сидел, опустив голову и пытался, как в детстве, найти в рисунке ковра свои, придуманные, узоры. Ему вдруг вспомнился другой, очень похожий ковер, который не лежал на полу, как в квартире родителей Алены, а висел на стене. По нему он водил пальцем, засыпая, и слушал, как тихо разговаривают его родители, как смеется мама, тут же закрывая себе ладонью рот, чтобы не разбудить его, маленького. Он вспомнил, как тепло и светло было в их доме, где не знали или не хотели знать ни горя, ни печали. Познакомиться с ними, конечно, пришлось, но случилось это гораздо позже, когда Андрей стал уже взрослым. Мама, выхаживая отца, благодарно кивала, когда Андрей принимал на себя вахту и тут же, откинувшись на спинку кресла, засыпала, не желая даже на минуту уходить от того, кто был для нее важнее жизни. Андрей тихонько дул на короткие кудряшки, раскинувшиеся по спинке кресла. Свои роскошные длинные рыжие волосы мать обрезала сразу, как только стал известен диагноз отца. Мать улыбалась сквозь сон, почувствовав, как Андрей укрывает ее ноги пледом и за эту улыбку он готов был отдать целый мир. Отец ушел спустя два года и мама готова была уже шагнуть за ним следом, но Андрей ни на минуту не оставлял ее одну. Взяв академический отпуск, он работал по ночам, мысленно снова и снова благодаря отца за то, что тот направил его в нужное русло, убедив стать программистом. Дни же он посвящал матери, стараясь вытащить ее из той темноты, в которую она добровольно ушла сразу, как только не стало отца. - Сыночек, отпусти меня, — ероша его рыжие, как у нее самой волосы, просила мать. - Ты уже взрослый. У тебя будет своя семья, дети. А я останусь совсем одна. - А моим детям не нужна будет бабушка? Мама, что ты говоришь? Как мне отпустить тебя? Куда? Я – эгоист, мам. А как я буду один? Ты подумала? Ты меня хочешь бросить как отец? Он не знал, что, когда говорил это, мать видела перед собой маленького смешного рыжеволосого и конопатого мальчишку, который, сжав зубы, терпел, пока она мазала ему разбитые коленки зеленкой, но ревел, как белуга, читая про Бима – Черное ухо. Как она могла оставить его? Почти год ушел у Андрея на то, чтобы мама начала улыбаться снова и еще год на то, чтобы она занялась тем, о чем давно мечтала – открыла свою студию танца. Когда-то, много лет назад, мать увидела, как танцуют фламенко и «пропала». Сначала сама, потом с педагогами, она осваивала этот страстный танец. - Кому мне танцевать сейчас, сын? Раньше я делала это для отца. Говорила ему так, насколько я люблю его. - А ты думаешь, что сейчас ему это уже не интересно? Именно после этих слов мать Андрея снова начала танцевать, а потом и учить других. Видя, что мама справилась, Андрей бросился наверстывать упущенное. Два года спустя он уже имел собственную небольшую фирму и писал диплом, параллельно расширяя штат и ища новые возможности. Деньги пока еще не текли рекой, но уже давали возможность жить так, как хотелось. А хотелось ему жить с Аленой. Вот только ей это оказалось не нужно. - Я согласна. – Алена хрипло прошептала эти слова и замолчала. - Ты оставишь ему жизнь? - Да. Но ты сделаешь все, что я скажу. Андрей молча кивнул, не в силах поверить в то, что происходит. Он только что выкупил жизнь своего сына. Или дочери. Как такое вообще возможно? Оказалось, что никак. Спустя неделю Алена объявила, что никакой беременности больше нет и Андрей в первый раз пожалел, что мама его так хорошо воспитала. Остановив на полпути ладонь, которая готова была уже почувствовать нежную кожу на щеке Алены, он молча развернулся и пошел по коридору, не разбирая кто идет навстречу, не здороваясь и не обращая внимания на тех, кто удивленно смотрел ему вслед. Мать не спросила у него ничего, молча поставив на стол чашку с чаем. Она просто села рядом, обняла его за плечи и сидела так, пока за окном окончательно не стемнело, а нетронутый чай не остыл. - Мам? - Что, родной? - Как жить? После такого… Как? - Лучше всех! - Что? – Андрей повернулся к матери, удивленно глядя на нее. - Что слышал. Жить надо лучше всех. Так, чтобы подметки на ходу горели. Или ты думаешь, сын, что это единственное горе, которое встретится тебе в жизни? Или это единственный злой и непорядочный человек, которого ты узнаешь? Нет. Будут и другие. Мы не в раю живем. Ангелов с крыльями здесь не бывает. И дать себя сломать – самое глупое, что только можно сделать. Поступила так с тобой? Скажи ей спасибо! - За что?! - А за науку! В следующий раз ты будешь смотреть не только на внешность. И, возможно, не будешь так спешить. Узнаешь сначала получше человека и поймешь, нужен ли ты ей такой, как есть. - Кому я вообще такой нужен… - Какой – такой? - Рыжий, рыжий, конопатый… - Той, сын, кто будет любить тебя. Андрей судорожно выдохнул и рассказал матери обо всем, что случилось. И об Алене, и о том, как он любил ее, и о ребенке, и о том, как он пытался выкупить его жизнь. - Я урод, мама. Не внешне, а внутри. Как я мог? Ведь это же полный бред! - Бред… Это еще мягко сказано, — мать встала и заходила по кухне. - Но ты ведь сделал это только ради того, чтобы сохранить его? - Да… - Тогда я не могу сказать, правильно это было или нет, потому, что сама не знаю, как я поступила бы в этом случае. - Мам, что мне делать? Как отмыться от всего этого? Как снова увидеть хоть какой-то свет. - Не знаю… - мать задумалась. - А, хотя! Нет, знаю! Поработай клоуном, сын. - Что? – Андрей дернулся и посмотрел на мать, не понимая, шутит она или нет. - Я не шучу. Послушай. У меня есть девушка в группе. Она волонтер. Работает аниматором в больницах. Так вот. Ее напарник, с которым они выступали, уехал. И ей нужна помощь. Мне кажется, если дать что-то тому, кому хуже, чем тебе, самому тоже станет легче. Дай свет другому и, возможно, ты снова увидишь свой… Андрей задумался. Было что-то в словах матери, что зацепило его. - Что ж, может ты и права. Да и кто лучше подойдет на роль клоуна, чем не такой рыжий, как я, - грустно усмехнулся Андрей. Затея оказалась, на удивление, лучшим, что случилось с ним за последнее время. Первый раз Андрей вышел из отделения детской больницы совершенно оглушенным. Не потому, что дети, соскучившиеся по развлечениям, кричали и радовались, насколько могли. Нет. То, что он увидел там, стало для него настоящим откровением. Малыши, которые веселились, несмотря ни на что. Матери, которые, сжав губы, наблюдали за своими детьми, не спуская с них настороженных глаз, и лишь в конце, мимолетно улыбнувшись, благодарили тех, кто подарил детям полчаса обычного ребячьего счастья. - Как ты это выдерживаешь? – спросил Андрей у Ольги, которая и привезла его сюда. Веселая, очень подвижная, полненькая, как пончик, Оля, стягивая с себя парик, ответила: - Просто. Им хуже, чем мне. Так на что мне жаловаться? У меня, Андрюша, все просто. Я сейчас приду домой, покормлю своих кошек и завалюсь на диван с новой книжкой или пойду гулять с друзьями. И мне не нужно будет ждать результатов анализов или того, что скажет врач. Мне не нужно слушать, как дышит мой ребенок и гадать, насколько хватит еще этого дыхания. У меня-то все хорошо. Это у них все непросто. А я могу, пусть и на полчаса всего, но сделать так, чтобы было просто. Чтобы ребенок улыбнулся, а мать могла на полчаса выдохнуть. Андрей во все глаза смотрел на эту девушку, которая так спокойно рассуждала о том, что для него было почти за гранью понимания. Как вынести столько чужой боли рядом и не сойти с ума? - Думаешь о том, как не сойти с ума? – Оля мягко улыбнулась и забрала из рук Андрея его парик и накладной нос. – Поверь, это только поначалу так сложно. Потом привыкаешь. Или не привыкаешь. Тебя никто не заставит этим заниматься, если будет не по себе. Не все на это способны, Андрей. Даже больше тебе скажу. Если я увижу, что ты слишком близко к сердцу принимаешь все это, мы с тобой перестанем работать вместе и мне придется искать кого-то другого. А мне будет очень жаль. Ты отлично справился сегодня. И детей ты любишь – это видно. А им не нужны наши эмоции. Им нужны свои и очень положительные. Всем им. И детям, и мамам. Андрей тогда все понял. Поразмыслив, он принял решение и с тех пор их с Олей тандем стал желанным гостем везде, где дети ждали чуда и радости. За два года, пока они с Ольгой ездили по клиникам, многое изменилось. Андрей окончил университет, его фирма процветала, как и студия матери. Только личная жизнь никак не складывалась. Уже вышла замуж Ольга и Андрей от всех души поздравил свою подругу с этим событием. А потом поздравил и с рождением сына, став для него заботливым крестным. Теперь по больницам он ездил уже с другими волонтерами. «Клоуна Андрюшу» знали по всему городу. Дети начинали визжать от восторга еще до того, как он выдавал первую шутку. Самые суровые заведующие отделениями шли навстречу, когда обаятельный рыжий парень уговаривал их позволить подарить маленьким пациентам минутку добра и радости. Все они знали, что этот молодой парень дарит детям не только представления, но и надежду на жизнь, отдавая львиную долю своих доходов на то, чтобы очередной малыш мог получить самое лучшее лечение. В тот день, когда судьба Андрея сделала очередной кувырок, он мчался из офиса в больницу, костеря на чем свет стоит въедливых своих партнеров. Из-за затянувшегося совещания он теперь опаздывал. Охрана на входе хорошо знала его машину, и он, проскочив по территории больницы, затормозил у крыльца отделения, не заметив девушку, которая метнулась на ступеньки из-за машины. - Вы вообще смотрите, куда едете?! Андрей удивленно уставился на маленькую тоненькую девушку, которая стояла на ступеньках крыльца. - Дюймовочка! - Он еще и обзывается! – девушка возмущенно фыркнула и побежала вверх по ступенькам. - Я не хотел вас обидеть! – Андрей крикнул вслед, но не был уверен, что его услышали. Глянув на часы, он спохватился и кинулся к багажнику, выгружать подарки и инвентарь. Представление шло, как обычно, когда малыш, сидящий в первом ряду вдруг закашлялся и медленно сполз со стула. Андрей глянул поверх голов, выискивая глазами врачей, но тут к ребенку метнулась та самая Дюймовочка и крикнула: - Что вы стоите? Помогите! Его нужно в палату. Андрей не решился с ней спорить, хотя по правилам, они не должны были прикасаться к детям. Подхватив малыша на руки, он зашагал вслед за девушкой. - Сюда! – она распахнула дверь в палату и кивнула на кровать. – Положите его, сейчас врач придет. Она захлопотала, уже не обращая никакого внимания на Андрея. Он молча наблюдал за ней, глядя, как заботливо она укладывает поудобнее ребенка. В палату зашла медсестра, следом врач, и Андрей вышел, кинув последний взгляд на эту девушку. - Что, Андрей Палыч, понравилась тебе Любаша? - Кто? – Андрей повернулся к заведующему отделением, Игорю Сергеевичу. Они были давно и хорошо знакомы. - Любаша. Любовь Арсеньева. Сестра Миши Арсеньева. Мальчика, которого ты в палату нес. - Сестра? – Андрей понимал, что глупо переспрашивает, но в голову ничего умного не приходило. Думалось почему-то только о девушке, что была сейчас за этой белой дверью. - А ты думал? В матери она ему точно не годится. Ей всего восемнадцать. А Мишке шесть будет через пару недель. - А почему она за ним ухаживает? - Хочешь спросить, где родители? А нет их. Разбились в аварии с месяц назад. Везли сына на обследование. Мишка цел остался, ни царапинки. А они оба разом. Люба брата не отдала. Отец ее нотариусом был. Так она все его связи подняла, но добилась, чтобы мальчишку дома оставили. Понимала, что без ухода и догляда он долго не проживет. Удовлетворил я твое любопытство? - Вполне. - А теперь ты мое удовлетвори. Что у тебя по финансам, Андрей Палыч? Ты меня знаешь, я вокруг да около ходить не люблю. Мишке операция срочная нужна. Ее-то сделаем, а вот реабилитация у нас – сам знаешь. - Знаю. Сделаем. Только условие есть у меня. - Какое? - Люба об этом знать не должна. - Как скажешь. Не хочешь афишировать свое участие? - Не хочу. - Вдвойне уважаю! – Игорь Сергеевич пожал руку Андрею и улыбнулся. – Девочка непростая, но ты справишься. И Андрей справился. Люба сначала даже смотреть в его сторону не хотела. Но вовсе не потому, что Андрей ей не понравился. Нет. Просто для нее на первом месте стоял брат, а про себя она и не думала. Андрей это понял и принял. Стараясь не показывать лишний раз своей интерес, он просто был рядом. Помогал как мог, ловя на себе удивленные взгляды Любы. - Зачем вам все это? - Считай, что старый грех искупаю. Надо это мне. Поэтому прошу, не запрещай мне вам помогать, ладно? - Ладно… - Люба не знала, что и думать. Постепенно она привыкла к тому, что рядом всегда этот улыбчивый слегка лохматый молодой человек, на которого можно положиться всегда и во всем. И, когда Миша, наконец, оказался дома и Люба вдруг поняла, что все позади, она растерялась. - Что ты? – Андрей сидел на маленькой уютной кухне, грея руки о чашку с чаем. На улице мела метель, и он с тревогой поглядывал на окно, прикидывая, сколько будет добираться домой по пробкам. Уходить не хотелось. Да и Люба не гнала его. Крутясь по кухне, она готовила что-то на ужин, но вдруг опустила руки и села на табурет, глядя на него широко открытыми глазами. Он протянул руку и выключил огонь под сковородой. - Андрюша, а ты теперь… Мы дальше сами? - С чего ты так решила? Люба подумала минуту, а потом взяла Андрея за руку. - Ты только не подумай! – зачастила она. – Это не потому, что я привыкла к тому, что ты нам помогаешь и хочу дальше пользоваться. Мне стыдно, что ты можешь так подумать… Я просто… Она запнулась и замолчала. Руки ее дрожали, и Андрей не выдержал. - Что, Любаша? Что ты? - Я просто не могу без тебя. Люба подняла глаза, и Андрей вдруг понял все, о чем когда-то говорила ему мама. - Ты мне нужен. Не потому, что для Миши. А потому, что… - Я тоже тебя люблю! – Андрей встал и потянул к себе Любу. Свадьба была красивой. Мать Андрея отплясывала с Мишей, попросив называть ее бабушкой. - Всегда мечтала о таком внуке! Можно, я буду тебя страшно баловать и бесконечно любить? - Можно! – Миша вполне серьезно кивнул, а потом рассмеялся. – Только на бабушку ты не очень похожа. - А что надо? Чтобы была похожа? Пошамкать немножко или завести себе козу? - Не знаю… Мне так нравится. А ты пирожки печь умеешь? - Спрашиваешь! У меня самые лучшие пирожки в мире! Вот завтра сделаю, и ты мне скажешь, придумала я себе это или нет. Договорились? - Заметано! Люба смотрела на брата и тихо плакала. - У тебя тушь потечет, – Андрей обнял жену и протянул ей платок. - Она влагостойкая, – всхлипнула Люба. - То есть, ты планируешь реветь дальше в свое удовольствие? Я правильно понял? - Нет. Я еще немножечко пореву и успокоюсь. Просто я такая счастливая, что хочется немножечко пореветь. - О, женщины! – Андрей, смеясь, закатил глаза, а Люба встала и зарылась пальцами в рыжую шевелюру своего, теперь уже, мужа. - Ты у меня такой… теплый. Как солнышко! И очень красивый! - Я? – Андрей удивленно посмотрел на жену. - Да. Ты. От тебя свет идет, Андрюша. Год спустя на свет появятся два совершенно одинаковых рыжеволосых малыша. И Люба, глядя, как делают первые шаги их с Андреем дети, рассмеется: - В мире стало на два солнышка больше. И ласковые такие! Все в отца! Повезет же каким-то девочкам. - Главное, чтобы девочки это вовремя поняли, — улыбнется в ответ мать Андрея, глядя на внуков. (Автор: Людмила Лаврова)

Таня вздрогнула, взяла большой пушистый веник, от которого сладковато - горько опахнуло полынью и ещё чем-то, обмела сапожки... - Дверь не закрыла, обессилила, никак ?- продолжала ворчать пожилая женщина в тёмно- синем халате и яркой косынке, - што вы шастаете? Каникулы для кого даны? Отдыхали ба, нет же прутся и прутся, прутся и прутся в эту школу. Ну, встала, иди уже... Татьяна чуть не заревела вот так начало работы...Она может в любой момент развернуться и уехать, к себе домой к маме под крылышко, но...Татьяна помнит недавний разговор с отцом. -Куда ты собралась? -В деревню Солнцевка, папа. -Это тебе не с подружками по бульвару гулять, ты хоть представляешь себе, что такое деревня? Отец долго и жёстко высмеивал Татьяну, в итоге сказал, раз у дочери не хватило ума получить более престижную профессию, тогда ей остаётся выйти замуж, у него есть хороший человек на примете. Тоже работает у них, скоро едет по назначению за границу, молодой, да ранний, единственное, что не женат так это быстро...такого быстренько к рукам приберут. Татьяна вспылила, сказала, что у неё прекрасная профессия, что замуж она не собирается, пока. Отец, привыкший, что ему беспрекословно подчиняются, накричал на маму, что это её воспитание и ушёл хлопнув дверью. Он потом остыл и даже похвалил Таню, сказала, рад в принципе, что дочь у него такая смелая и ответственная. -Дочь, может поговорить мне? Тебя оставят в Ленинграде, я устрою тебя в любую школу, а через год ты уже будешь завучем? -Нет, папа, я сама. Спасибо тебе... Вот и стоит Таня, в тесном коридоре школы деревни Солнцевка, кричит на неё свирепая уборщица... -Что за шум, а драки нет? Агриппина Гавриловна, вы кого здесь, с утра пораньше распекаете? -Так вон, шастают, дома им не сидится никак, ведь каникулы, как я понимаю, Ольга Федотовна, для того и делают, чтобы они дома сидели... Ольга Федотовна полная, с большой шишкой из светлых волос на голове, смотрит пристально на Татьяну. -Здравствуйте, - несмело говорит девушка. -Здравствуй... а ты кто у нас? -Я? - Таня замешкалась, доставая документы, по щекам её уже скатились первые никак не загоняющиеся назад слёзы.-Вот...документы и направление. -Что такое? Фу, ты, Агрипина Гавриловна, - Ольга Федотовна укоризненно посмотрела на уборщицу, - вы чуть учителя литературы мне не прогнали, идёмте, идёмте Татьяна Павловна. -Так я...я ж не знала, фу ты... Таня несмело пошла за учительницей, внутри школа оказалась большой и светлой, просторные кабинеты, учительская с печкой во всю стену. -Ну, давайте знакомиться, надеюсь вы у нас надолго, а то приедут городские девчушки, ррраз и уехали, кто-то и до весны не доживает, а вы вот как...зимой к нам...у нас летом красиво очень. Зелено всё рощи с соловьями, малины, полно, а она сладкая малина, даже губы слипаются. Речка, опять же, у мельницы заводь, вода тёплая песочек там, пляж... Дети у нас хорошие, коллектив тоже, оставайтесь...пожалуйста. Тане было неудобно перед этой взрослой женщиной, она будто прочитала Танины мысли, бежать, бежать немедленно... Поселили Таню на квартиру к бабушке Дусе. Весной, директор обещала выбить Тане дом, оно и понятно, решила посмотреть, как справится девушка и не сбежит ли. Бабушка Дуся очень Тане понравилась, такая шустрая бабушка, а чистоплотная какая. -Ты, Танюша, занимай две комнаты, а я в маленькой, мне много места не надо... -Да, вы, что бабушка... -Давай, давай, располагайся. Ух, как Таня полюбила эти вечера с бабушкой сколько же всего, она услышала, записала, запомнила. Учителя в школе встретили её тоже хорошо, коллектив был пожилой, все с интересом разглядывали молодую коллегу, пытались угостить чем-то вкусным, обогреть, поддержать... Ребята, тоже старались понравиться учительнице, вот правда видно было, как стараются изо всех сил, даже те, про кого говорили хулиганы. Даже второгодник и двоечник, Гришка Зябликов и то, пришёл записываться в драмкружок который организовала Таня. Ставили они спектакли и в клубе, на большой сцене, так сказать, выступали. Жизнь кипела. Раз в неделю бежала Танюшка в контору, чтобы там дождаться переговоров от мамы, папа тоже разговаривал с Таней. Конечно, они звали девушку домой. -Нет папа, я буду здесь. Всё мне нравится, вот бы телефон ещё у нас в школе, и в медпункте, вообще была бы красота. А то один, в конторе, на всю такую большую деревню, а если вот так зимой обрыв линии? И всё, мы остались без связи... - Телефон говоришь? Через две недели устанавливали в учительской телефон, подключали строгий, чёрный аппарат серьёзные ребята. -Вот пользуйтесь. -Татьяна Павловна как у вас это получилось? Несколько лет просили телефон, хотя бы в больницу, а вы...как же так -то? -Не знаю, - пожимает плечиком,- я ни при чём... Таня успешно отработала эти полгода, съездила домой в отпуск и...вернулась. Отдохнувшая, весёлая привезла целый чемодан пособий, все заказы которые были, все выполнила, коллеги были рады. Ольга Федотовна решила дать Татьяне классное руководство. - Седьмой класс, ещё не взрослые, но уже не дети, вас любят и уважаю,т вы справитесь, я верю. Класс сильный, молодцы, единственный у них там Плошкин...но он доучивается этот год и со справкой выходит, а так, всё хорошо... Таня понимала про кого говорит директор. Миша Плошкин, мальчик с большими задумчивыми глазами, иногда он спал в открытую на уроках, ложился на парту и спал. -Тебе совсем не интересно было, Миша?- подошла к нему Таня после уроков, он странно посмотрел на неё и отвернулся. Миша, приходи к нам в драмкружок, у тебя такой интересный типаж,- Татьяна осеклась под недетским взглядом парня. Она начала узнавать у учителей про странного мальчика. -Ой да бросьте вы, Татьяна Павловна, будет такой же забулдыга, как и отец его...детей понаделал, да от водки и сгорел...Неблагополучная семья... Баба Дуся же, увидев, что Танюшка её какая-то задумчивая, узнав причину, рассказал другую историю. -Нина, сама-то, она из детского дома, он, Мишка...отец парнишки, его тоже Мишка звали, он её из армии привёз, в колхоз устроилась дояркой или телятницей, я уже не помню, сам он скотником работал, пусть не брешут...хорошо они жили, да небогато, но хорошо. Михаил, он же тоже из такой семьи, его бабка воспитывала, мать не знаю где, а отца и не было... А ребята, хорошо жили, по-доброму и спокойно. Он вообще не пил, не пригублял даже, у меня тогда корова была, так Нина, бегала молочко у меня, для Мишутки брала. Нет, не за деньги...так, когда помогут, Миша, он завсегда помогал. И понимаешь, Танюша, какая штуковина, от как бельмо в глазу был он у наших деревенских, как это, мол, ты не пьёшь. Навроде, из семьи такой неблагополучной, а не пьёшь... А из какой он семьи? Бабушка у него, Домна Петровна, очень хороший человек была, я сильно уважала тётку Домну да и другие. Хоть они и пришлые были до в о й ны к нам она приехала, с мальчишкой. Ну видишь, как... И начали... выпей, попробуй...Подначивали, ну тому видно надоело, что смеются над ним и выпивал...Быстро напивался. Мишутка небольшой ещё был, она, Нина, как раз девчонок родила, двое девок, одинаковые. Вооот, Мишутка и поедет с саночками, ему помогут отца на санки взвалить и волочёт он его домой, а тот, чуть тёпленький, плачет...клянётся- божится, что больше ни-ни, вот так сердце и отказало в один раз. Те, которые подначивали, их бабы первые и осудили...люди такие, Танюша, жестокие. Завсегда такие были, бабушка покойница, бывало, как начнёт рассказывать, что ране -то творилось, ооой...Тожеть, знаешь, сильничат девку какой, ему ничего, а про её слава идёт, о как, Таня. Так и с Мишей тоже, загнали туда мужика... Силой не заливали, да...ну дык...подтолкнули к тому. Долго Таня думала и придумала. -Ребята, я как классный руководитель, должна познакомиться с условиями в которых растут мои дети. А вы мои дети. В общем начнём по списку Антонова Аня, я в пятницу у вас в гостях буду. -Хорошо, Танечка Павловна, - подскочила Анечка Антонова отличница и активистка. Все дети жили примерно в одинаковых условиях. Слух, что молодая учительница ходит по домам учеников, быстро распространился по селу. В домах затевались генеральные уборки, прям, будто перед седьмым ноября или первым мая. Особенно переживали родители мальчишек, отцы готовили ремни, матери замирали в ожидании, что сейчас молодая учительница такоооое про их Васю, Петю, Толика расскажет. Но, Татьяна Павловна для всех находила хорошее слово, всех хвалила, даже тех, кто учиться не хотел, она преподносила это не так, как обычно, вот, мол, такой сякой не учится нет, делала это мягко, говорила, вот бы повнимательнее на уроках математики был ваш Петя... А так мальчик хороший, перспективный, молодец, каждому находила, что хорошего сказать... Матери расцветали, отцы улыбаясь прятали ремень, дети с опаской, на тот ремень поглядывали, ожидая будет ли профилактика от отца или так всё пройдёт... Дошла очередь и до Миши. Таня волновалась. -Здравствуйте... Миша, а где мама? Мальчик глянул на Таню, мотнул головой. В доме было чисто и тепло, пахло чем-то съестным, две одинаковые девчушки очень похожие на Мишу, смотрели на таню с любопытством. -Мама там, - говорят они синхронно, - там мама лежит. -Можно?- спросила Таня у мальчика, тот пожал плечами и прошёл первый в комнату. -Мама, из школы пришли. Таня увидела худую, измождённую женщину, она лежала на кровати. -Здравствуйте, я пришла, - начала было Таня, а потом...просто спросила у Миши, что происходит. -Мама болеет, лежит, не встаёт. -Сколько? -Почти год... -Год?- Таня ужаснулась, - год, в деревне? Где все друг друга не просто знают, а через кого-то родня, год лежит женщина и никто... Пришлые, вспомнила Таня слова бабушки Дуси. -Почему же не в больнице. -Я раньше -то вставала, делала что по- дому, а вот последние три месяца, ну никак. Боюсь, что заберут их, в детский дом, я сама оттуда...не хочу своим детям того же. -Кто же всё делает? Порядок, еду готовит, скотина у вас, я видела дети ухоженные? -Всё он, - с трудом говорит Нина, - всё сынок... -Да, как же так-то? Вот если вас не станет, тогда дети точно попадут туда куда вы так боитесь. Надо в больницу. Я за детьми присмотрю, если надо я переселюсь к вам, пока вы будете на лечении. И сделала, как сказала, всю зиму, весну и кусочек лета жила у ребят.Похлопатала, чтобы Нину в больницу положили и на ноги поставили. Все забегали сразу, помощь предлагали, а до этого будто не видели... *** Михаил Михайлович сидит у себя в кабинете, он директор этой большой и светлой школы, самый главный в этом живом, школьном организме... -Михаил Михайлович, я к вам Головина приведу ну сил никаких нет моих человеческих, на руках спит, учителя жалуются... -Людмила Григорьевна, а вы были у него дома? Вы посмотрели, как живёт ваш ученик? -Ой, да что там смотреть, все знают, отец забулдыга, мать... Учительница споткнулась о ледяной взгляд директора. -Хорошо, я схожу. -И не жаловаться пойдите, а узнайте от чего мальчик вдруг стал спать на уроках ,найдите добрые слова, чтобы похвалить ребёнка... -Но... -Что, но? Клеймо легко поставить, легко искалечить душу ребёнку и жизнь поломать своим бессердечием, а вы попробуйте, вылечите...поборитесь, за неё, душу -то...идите. Я взял на контроль это дело. Михаил Михайлович смотрит на портрет молодой улыбающийся девушки. МамТаня, так с ребятами они звали её за глаза, наша мамТаня. А ведь благодаря Татьяне Павловне, тогда маму Миши поставили на ноги, он подтянулся в учёбе, окончил не семь классов со справкой, а десятилетку, поступил на учителя, выбрав, как и мамТаня русский язык и литературу, вернулся в родное село, учил детей и вот много лет он директор. Начинал ещё в старой бревенчатой школе. Татяна Павловна отработала положенные пять лет и нет, не сбежала, жених у неё там, в её городе был, да и у родителей она одна, потому и вернулась, но всю жизнь она была на связи с Мишей и ребятами. Вас было немного в моей жизни, но вам посвящаю эти строки, мои самые любимые в мире учителя. Автор: Мавридика д.