Жизненные истории

Мне было тринадцать, когда у меня появился брат. До этого я была единственным ребенком в семье, и, признаюсь, мне это нравилось. Вся любовь и внимание родителей принадлежали мне одной. У меня была своя комната, куча игрушек и книг, и я привыкла, что все вертится вокруг меня. Мама долго пыталась сама во второй раз забеременеть, но у нее это не получалось. Я помню, как они с папой мотались по больницам, сдавали анализы, проходили какие-то процедуры. Я тогда не понимала, что происходит, но чувствовала, что родители чем-то сильно обеспокоены. Вечерами они тихонько переговаривались на кухне, а мама часто грустно смотрела в окно. О том, что они хотят ребенка из детского дома взять, мне не сказали. Скрывали долго, а потом просто поставили перед фактом. Однажды вечером, когда я делала уроки в своей комнате, в дверь постучалась мама. — Дочь, нам нужно с тобой поговорить, — сказала она, присаживаясь на краешек моей кровати. Папа стоял в дверях, скрестив руки на груди. Вид у них был какой-то… Торжественный, что ли. — Что-то случилось? — спросила я, откладывая учебник в сторону. — Понимаешь, дорогая, мы с папой очень хотим, чтобы в нашей семье появился еще один ребенок, — начала мама, подбирая слова. — Ну, вы же знаете, что у вас не получается, — выпалила я, не подумав. Мама вздохнула. — Да, милая, ты права. Поэтому мы решили… мы решили взять ребенка из детского дома. Я опешила. — Как это — взять? — спросила я, не понимая, — как котенка? — Ну что ты такое говоришь, — нахмурился папа, — это серьезный шаг. Мы долго думали и решили, что это будет правильно. — А меня вы спросили? — возмутилась я, — я вообще-то тоже живу в этой семье! — Мы хотели сначала все подготовить, чтобы не травмировать тебя, — ответила мама, глядя мне в глаза, — понимаешь, мы думаем, что это будет хорошо для всех. У этого ребенка нет семьи, а мы можем ему ее дать. — А что будет со мной? — спросила я, — вы будете любить его больше, чем меня? — Глупости какие, — папа подошел и обнял меня за плечи, — мы любим тебя больше всего на свете. Просто теперь нашей любви хватит на двоих. Я надулась и отвернулась к окну. Мне не нравилась эта идея. Совсем. Я не хотела ни с кем делиться своими родителями, своими игрушками, своей жизнью. Я хотела, чтобы все оставалось как прежде. — Как его зовут? — спросила я, спустя некоторое время, не поворачиваясь. — Леша, — ответила мама, — ему три годика. — Три? Он же совсем маленький! Я представила себе крошечного малыша, испуганного и одинокого. Наверное, ему очень страшно в этом детском доме. — Да, маленький, — улыбнулась мама, — но он очень хороший мальчик. Мы уверены, вы с ним подружитесь. Я взбрыкнула сначала, конечно. Кричала, что это несправедливо, что я не хочу никакого брата, что они испортят мне жизнь. Но потом, когда я немного успокоилась, я размышлять об этом. О том, как ему, наверное, одиноко и страшно. О том, что у него нет мамы и папы, которые могли бы его обнять и поцеловать. И тогда я поняла, что, может быть, я все-таки хочу брата. Может быть, я смогу полюбить этого маленького мальчика и стать ему настоящей сестрой. *** Трехлетнего Лешку мама и папа взяли из детского дома через две недели после этого разговора. В тот день я очень волновалась. Я даже не могла нормально есть, все время ходила по дому, как неприкаянная, и ждала их возвращения. Когда машина наконец подъехала к нашему дому, я выскочила на улицу, как ошпаренная. Мама вышла из машины первая. Она улыбалась и держала за руку маленького мальчика. У него были огромные, ярко-зеленые глаза и взъерошенные светлые волосы. Он был одет в какой-то несуразный костюмчик, явно не по размеру. Когда мама с папой подвели его домой, он, увидев меня, вдруг протянул ко мне ручки и бросился ко мне на шею. — Сестлёнка! — пропищал он, обнимая меня своими крошечными ручками. Я растаяла. Вся моя злость и обида улетучились в одно мгновение. Я обняла его в ответ и почувствовала, как у меня перехватило дыхание. И с той самой секунды Лешка для меня стал самым главным человеком в жизни. Первое время было непросто, конечно. Лешка был очень застенчивым и боялся всего нового. Он постоянно ходил за мной хвостиком и не отпускал мою руку ни на секунду. Он боялся оставаться один в комнате, боялся громких звуков и чужих людей. — Ему нужно время, чтобы привыкнуть, — говорила мама, — будь с ним терпелива. И я старалась. Я играла с ним в его любимые игры, читала ему сказки на ночь, учила его рисовать и лепить из пластилина. Я даже позволяла ему спать в моей комнате, если ему было страшно. А как-то, когда я укладывала его спать, он вдруг обнял меня и прошептал: — Я люблю тебя, сестёнка. У меня навернулись слезы на глаза. — И я тебя люблю, Лешка, — ответила я, крепко обнимая его в ответ. Через несколько месяцев Лешка стал более уверенным и самостоятельным. Он перестал бояться оставаться один и начал играть с другими детьми на площадке. Он стал улыбаться чаще и смеяться громче. Он расцвел, как маленький цветочек, который наконец-то попал в благоприятную среду. Но, конечно, были и трудности. Лешка иногда капризничал и устраивал истерики. Он мог начать плакать из-за какой-нибудь мелочи, например, если ему не нравился цвет его футболки или если я не хотела с ним делиться своими игрушками. — Он просто еще маленький, — говорила мама, — не обращай внимания. Но мне было трудно не обращать внимания. Иногда мне казалось, что Лешка специально испытывает мое терпение. Мне хотелось кричать на него, ругать его, даже шлепнуть его, но я сдерживалась. Я знала, что ему нужно больше любви и внимания, чем другим детям. Я знала, что он заслуживает того, чтобы я была для него хорошей сестрой. *** К Лешкиным шести годам мы были неразлучны. Я, тогда шестнадцатилетняя, чувствовала себя скорее его второй мамой, чем просто старшей сестрой. Пока ровесницы бегали на свидания и красили губы, я учила Лешку кататься на велосипеде и читала ему на ночь сказки про храбрых рыцарей. К этому возрасту я многое переосмыслила, перестала бунтовать и показывать характер. Подростковый период, казалось, прошел мимо меня, оставив лишь легкий отпечаток в виде пары вырванных страниц из дневника и тайного воздыхания по симпатичному однокласснику. У нас все было хорошо. Отец и мать души в Лешке не чаяли. Он был их маленьким чудом, их поздним счастьем, их зеленоглазым сокровищем. Мой брат рос парнем беспроблемным до определенного момента. В садике его все любили, а дома он обожал строить замки из подушек и играть в машинки. Все изменилось в один день. В день, когда у родителей родилась еще одна малышка, моя сестричка Лика. Ее беременность для всех нас стала чудом. Я помню тот день, как сейчас. Меня разбудил телефонный звонок. Звонила мама, ее голос звучал взволнованно и одновременно счастливо. — Доченька, — проговорила она, — у нас родилась девочка! — Что? Правда? — я вскочила с кровати, — мама, как ты себя чувствуешь? — Все хорошо, милая, — ответила мама, — хочешь на нее посмотреть? Я помчалась в больницу, как на крыльях. Всю дорогу я представляла себе маленькую сестренку, крошечную, розовую, беспомощную. Я мечтала взять ее на руки, поцеловать ее в макушку и научить ее всему, что знаю сама. В роддоме меня встретил папа. Он сиял от счастья. — Ну что, готова еще раз стать старшей сестрой? — спросил он, обнимая меня. — Конечно! — ответила я, — где мама и Лика? Папа провел меня в палату. Мама лежала в кровати, усталая, но счастливая. Рядом с ней в маленькой кроватке спала Лика. Я подошла к кроватке и замерла. Лика была такая маленькая, такая хрупкая. У нее были темные, пушистые реснички и крошечный носик. Она тихонько посапывала во сне, и я не могла отвести от нее глаз. — Она прелесть, — прошептала я, — мама, она просто ангел. — Да, доченька, — ответила мама, — она наше маленькое чудо. Я никогда и не думала, что смогу самостоятельно родить ребенка. Я провела в роддоме несколько часов. Я помогала маме, разговаривала с папой, и, конечно же, любовалась Ликой. Я чувствовала себя самой счастливой на свете. Но когда я вернулась домой, я заметила, что Лешка ведет себя странно. Он был каким-то тихим и замкнутым. Он не играл, не разговаривал и вообще старался избегать меня. — Леша, что случилось? — спросила я его, — почему ты такой грустный? — Ничего, — ответил он, отворачиваясь. — Ну, не ври мне, — сказала я, — я же вижу, что что-то не так. Расскажи мне. Лешка вздохнул и посмотрел на меня заплаканными глазами. — Вы теперь будете любить Лику больше, чем меня, — прошептал он. Я опешила. — Что за глупости, Лешка? — спросила я, — мы любим тебя так же сильно, как и раньше. Просто теперь у нас есть еще один ребенок, которого мы будем любить. Это не значит, что мы тебя любим меньше. — Нет, значит, — ответил Лешка, — вы теперь будете все время заниматься Ликой, а про меня забудете. — Леша, это неправда, — сказала я, обнимая его, — мы никогда про тебя не забудем. Ты наш самый любимый братик. Мы всегда будем тебя любить. Но Лешка не поверил мне. Он продолжал вести себя замкнуто и отчужденно. Он ревновал родителей к Лике, и я не знала, что делать. Первые месяцы после рождения Лики были очень трудными. Мама и папа были постоянно заняты малышкой, а я пыталась уделить внимание Лешке, чтобы он не чувствовал себя обделенным. Я играла с ним, читала ему, гуляла с ним в парке. Я старалась сделать все, чтобы он понял, что мы его любим. Но ничего не помогало. Лешка становился все более угрюмым и раздражительным. Он начал плохо учиться в школе, драться с другими детьми и хамить родителям. Он как будто пытался привлечь к себе внимание любыми способами. Как-то я не выдержала и поговорила с мамой. — Мам, — сказала я, — мне кажется, Леша очень ревнует к Лике. Он чувствует себя ненужным. — Я знаю, доченька, — ответила мама, — мы стараемся уделять ему внимание, но с маленьким ребенком это очень трудно. — Я понимаю, мам, — сказала я, — но нужно что-то делать. Иначе Леша совсем испортится. Мама задумалась. — Может быть, нам стоит обратиться к психологу? — предложила она. Я согласилась. Мы записались на прием к детскому психологу, и Лешка начал посещать занятия. Поначалу он сопротивлялся, но потом начал рассказывать психологу о своих чувствах и переживаниях. Психолог помог Лешке понять, что его ревность — это нормально, что родители любят его так же сильно, как и раньше, и что он не должен чувствовать себя обделенным. Он научил его выражать свои чувства словами, а не поведением. *** Восемнадцатилетие Лешки мы отметили с размахом. Папа, хоть и ворчал про “разбаловали парня”, расстарался на славу: купил своему сыну машину. Простенькую “Ладу”, конечно, не иномарку, но зато новенькую, прямо из салона. Мама подарила золотую цепочку, тоненькую, но со вкусом — Лешке она шла, подчеркивала его юношескую самоуверенность. Я подарила ему крутой набор автомобилиста: всевозможные щетки, скребки, ароматизаторы — зная его любовь к машинам, надеялась, что пригодится. Лешка был счастлив, я это видела. Он светился от гордости и предвкушения, как ребенок, получивший долгожданную игрушку. Мы все радовались за него. После стольких лет, когда он был «нашим Лешкой», а не «чьим-то еще», он наконец-то официально становился взрослым, самостоятельным человеком. Вечеринка получилась душевной, с шашлыками на даче, песнями под гитару и традиционными семейными тостами. Лешка был в центре внимания, принимал поздравления, шутил и смеялся. Казалось, ничто не может омрачить этот счастливый момент. А через месяц после этой важной даты все изменилось. Лешка внезапно захотел узнать правду о своем происхождении. Помню, как одним вечером он вошел ко мне в комнату, присел на край кровати и с серьезным видом спросил: — Слушай, Маш, а ты ничего не знаешь про… ну, про моих настоящих родителей? Я опешила. Эта тема у нас в семье была табу. Мы никогда не обсуждали прошлое Лешки, стараясь сосредоточиться на настоящем и будущем. — Леш, зачем тебе это? — спросила я осторожно, — у тебя же есть мама и папа. Они тебя любят. Разве этого недостаточно? — Достаточно, конечно, — ответил он, глядя в пол, — но… все равно хочется знать. Кто они? Почему они меня бросили? Я вздохнула. — Леш, я правда ничего не знаю, — сказала я, — родители старались нас оградить от этого. Они хотели, чтобы ты чувствовал себя как дома. — Но я же не маленький, — возразил он, — я имею право знать правду. С того дня Лешка стал настойчиво выпытывать у мамы и папы правду о своих биологических родителях. Он спрашивал их обрывочно, нервно, то с упреком, то с надеждой. — Мам, а ты помнишь ее? Настоящую мою маму? — спрашивал он у мамы за ужином, заставляя ее поперхнуться глотком чая. — Лешенька, милый, зачем тебе это? — отвечала мама, стараясь сохранять спокойствие, — все это в прошлом. Важно то, что у тебя есть мы. — Но я хочу знать! — настаивал Лешка, — хотя бы имя. Папа был более категоричен. Он старался пресекать все разговоры на эту тему, говоря, что это больно и бессмысленно ворошить прошлое. — Леша, мы тебя воспитали, мы тебя вырастили, — говорил он с укором, — разве этого недостаточно? Забудь про этих людей. Они тебя бросили. Они не достойны того, чтобы ты о них думал. Но Лешка не сдавался. Он чувствовал, что родители что-то скрывают, и это подогревало его любопытство еще больше. Он начал читать старые документы, пересматривать фотографии, надеясь найти хоть какую-то зацепку. Я видела, как ему тяжело. Он стал раздражительным, замкнутым, потерял интерес ко всему, что раньше любил. Его радость от новой машины сменилась какой-то угрюмой отрешенностью. Подставила моих родителей моя бабушка, мать отца — старая сварливая женщина, которая никогда не любила мою маму. У нее всегда были свои счеты с ней, и она не упускала возможности вставить ей шпильку. Однажды, когда Лешка приехал к ней в гости, она, словно невзначай, обронила: — Ой, Лешенька, такой ты у нас красивый вырос. Весь в свою мать. Лешка насторожился. — В какую мать? — спросил он, — вы что-то знаете? Бабушка сначала отнекивалась, говорила, что просто так сказала. Но Лешка был настойчив. Он умолял ее рассказать правду. И она выложила все. Она рассказала ему имя его биологической матери, ее фамилию, даже примерное место жительства. Она рассказала, что родители знали ее, что даже встречались с ней однажды, чтобы обсудить будущее Лешки. — Они скрывали это от тебя, — сказала бабушка, злорадно поглядывая на Лешку, — не хотели, чтобы ты знал правду. Лешка был в шоке. Он не мог поверить в то, что услышал. Он чувствовал себя преданным, обманутым. Он примчался домой, как ураган, ворвался в гостиную и потребовал от родителей объяснений. — Это правда? — кричал он, тряся в руках листком бумаги с именем и фамилией его биологической матери, который ему дала бабушка, — вы знали ее? Вы скрывали это от меня? Родители побледнели. Они молчали, опустив головы. — Отвечайте! — кричал Лешка, — это правда? Мама всхлипнула и закрыла лицо руками. Папа тяжело вздохнул. — Да, Леша, — сказал он наконец, — это правда. Мы ее знаем. Виделись много лет назад. — Почему? — кричал Лешка, — почему вы мне не сказали? — Мы боялись, — ответил папа, — боялись, что ты нас бросишь. Боялись, что ты захочешь уйти к ней. — Вы думали, я такой? — кричал Лешка, — вы думали, что я предам вас? Хорошего вы же обо мнения! Лешка смотрел на нас с упреком, а потом резко развернулся и выбежал из дома, хлопнув дверью так, что задрожали стекла. Я бросилась за ним, но он уже сел в свою машину и умчался в ночь. *** Лешка впервые приехал домой нетрезвым. Нет, он и раньше позволял себе выпить немного с друзьями, но чтобы вот так… в дымину, шатаясь, с красными глазами — такое случилось впервые. Он ворвался в дом, как ураган, сбив с ног стоящую в прихожей вазу с цветами. Я сидела в своей комнате, читала книгу, когда услышала грохот. Сначала подумала, что это уронили что-то тяжелое, но потом до меня донеслись пьяные выкрики Лешки. Я вздрогнула и выглянула в коридор. Лешка стоял в центре гостиной, шатаясь и размахивая руками. Перед ним стояли мама и папа, растерянные и испуганные. — Вы! — кричал Лешка, тыча пальцем в сторону родителей, — вы мне всю жизнь сломали! Меня затрясло. Он ведь последние недели только об этом и думал. Читал в интернете форумы приемных детей, искал информацию о своей матери, пропадал вечерами. Я знала, чем он занят. А родители… Они старались делать вид, что ничего не происходит, но я видела, как они переживают. — Лешенька, что ты такое говоришь? — тихо сказала мама, пытаясь подойти к нему, — ты же знаешь, как мы тебя любим… — Любите? — презрительно фыркнул Лешка, — если бы любили, то не отняли бы меня у мать! Я похолодела. Значит, он ее нашел. Увидел. Поговорил. И, судя по всему, разговор этот не принес ему ничего хорошего. Оказывается, мамашка Леши — алкоголичка со стажем. Он к ней ездил, в какой-то богом забытый поселок, за триста километров от города. И вместе с ней напился. Мне стало противно от одной этой мысли. Он, наш Лешка, выросший в любви и заботе, опустился до того, чтобы пить с какой-то пьяницей. — Вы хоть знаете, где она живет? — продолжал кричать Лешка, — в развалюхе, без отопления, без воды! У нее шестеро детей! Шестеро! И все голодные, оборванные! Он запнулся, всхлипнул и обхватил голову руками. — Вы… вы… — бормотал он сквозь слезы, — вы забрали меня оттуда! Вы думали, что сделали мне лучше? А что в итоге? Я здесь, в вашей золотой клетке, а она там, в нищете! — Лешенька, успокойся, — попробовал вразумить его папа, но Лешка и слушать его не хотел. — Заткнись! — заорал он, — ты вообще молчи! Ты всегда меня терпеть не мог! Ты же хотел сына-спортсмена, а я… Я просто Лешка! Я никогда не видела папу таким растерянным. Обычно строгий и сдержанный, он сейчас стоял, словно потерянный ребенок, и смотрел на Лешку с ужасом. — Если бы вы меня из детского дома не забрали, — продолжал Лешка, — то жизнь бы у меня иначе сложилась! Я бы получил квартиру от государства, забрал бы к себе мать и вылечил бы ее! Я бы сделал ее счастливой! Он плакал и кричал одновременно. Он обвинял родителей во всех своих бедах, во всех своих неудачах. Он говорил, что они украли у него его настоящую жизнь, что они лишили его возможности помочь своей матери. Вдруг папа схватился за сердце и осел на пол. Мама закричала и бросилась к нему на помощь. — Папа! — заорала я, — папа, что с тобой? Лешка, увидев, что отцу плохо, немного протрезвел и тоже подбежал к нему. — Пап, тебе плохо? — спросил он испуганно, — я… я не хотел… Мама вызвала скорую. Я держала папу за руку и плакала. А Лешка стоял в стороне, как побитый пес, и смотрел на нас виноватыми глазами. Скорая приехала быстро. Папу увезли в больницу. Мама поехала с ним. А я осталась дома с Лешкой. Хотела с ним поговорить, но он на контакт не пошел. Я не стала его донимать, думала, что он сделал уже выводы. Но мне только показалось… *** Через две недели, в день выписки папы из больницы, Лешка собрал свои вещи. Не просто сложил в спортивную сумку пару футболок и джинсы, а тщательно упаковал все свои пожитки в огромный чемодан, как будто собирался в долгое путешествие. Я наблюдала за ним, стоя в дверях его комнаты, и не могла поверить в происходящее. — Леш, ты куда? — спросила я тихо, хотя и так знала ответ. Он не ответил, продолжая методично складывать вещи. — Леш, ну скажи хоть что-нибудь, — взмолилась я, — ты же видишь, что ты делаешь?! Тебе мало того, что из-за твоего скандала папа в больницу попал? Имей совесть! Он остановился, посмотрел на меня виноватыми глазами и сказал: — Я должен. Я должен попробовать. — Что попробовать? — закричала я, — жить с алкоголичкой в развалюхе? Это ты называешь “попробовать”? — Я должен ей помочь, — твердил он, словно заученную мантру, — я должен ее спасти. — А кто тебя спасет? — спросила я, — кто спасет нас? Ты видел маму после того, как тебя выписали из больницы? Она места себе не находит. Она каждую ночь плачет в подушку. Ты думаешь, ей легко? Лешка молчал. В комнату вошла мама. — Лешенька, — сказала она, дрожащим голосом, — не уезжай. Пожалуйста. Не делай нам больно. Она подошла к нему и обняла его, крепко прижав к себе. — Мы тебя любим, сынок, — шептала она, сквозь слезы,— мы тебя вырастили, мы тебя воспитали. Ты же наша семья. Лешка отстранился от нее и опустил голову. — Простите, — сказал он, — но я должен… Он взял чемодан и направился к выходу. Мама так рыдала, что у меня сердце разрывалось. Я никогда не видела ее такой. Она словно лишилась части себя, словно у нее вырвали живое сердце.Папа, который только-только вернулся из больницы, услышал шум и вышел в коридор. Увидев Лешку с чемоданом, он все понял. — Леша, ты куда? — спросил он строго. — Я уезжаю, — ответил Лешка. — К ней? — уточнил папа. Лешка кивнул. — Ты что, совсем с ума сошел? — сорвался папа, — ты же пропадешь с такой мамашей! Она же тебя погубит! — Это моя жизнь, — огрызнулся Лешка, — и я сам буду решать, как мне ее прожить. — Ты ничего не понимаешь! — кричал папа, — ты же еще пожалеешь об этом! Леша, не даст она тебе ничего! Он попытался остановить Лешку, схватил его за руку, но тот вырвался и выбежал из дома. Папа стоял в коридоре, тяжело дыша, и смотрел ему вслед. — Лешка… — прошептал он, и вдруг схватился за сердце. Мама закричала и бросилась к нему. Папе снова стало плохо. Его опять увезли на скорой в больницу. Я осталась с мамой. Мы сидели в гостиной, обнявшись, и плакали. — Почему? — шептала мама, — почему он так с нами поступает? Что мы сделали не так? Я не знала, что ей ответить. Я тоже не понимала. Я не могла понять, как Лешка мог променять нас на эту женщину, на эту алкоголичку, которая не заслуживала даже его взгляда. Папа не выкарабкался — помер в ту же ночь. Его сердце не выдержало. Оно просто остановилось. А через три дня ушла и мама. Ее сердце тоже не выдержало. Я осталась одна. Совсем одна. *** На похороны братец явился. Он стоял у гроба, опустив голову, и делал вид, что ему тоже больно. Я не выдержала — подошла к нему и плюнула ему в лицо. — Будь ты проклят! — крикнула я, — из-за тебя они ушли! Из-за тебя! Как сильно я его любила, так же сильно его теперь ненавижу. Он уничтожил моих родителей. Он лишил меня семьи, он отнял у меня все, что было дорого. Лику я воспитываю сама. Лика очень тяжело переживает уход мамы и папы. Она постоянно плачет и спрашивает, почему их нет. Братец дорогой живет с матерью и потихоньку спивается. Ну, туда ему и дорога. Правду говорят, что усыновление ребенка из детдома — всегда лотерея. Я стараюсь быть сильной ради сестренки. Я стараюсь заменить ей родителей. Я стараюсь дать ей всю свою любовь и заботу. Но в глубине души я знаю, что никогда не смогу этого сделать. Потому что в моем сердце зияет огромная дыра, которую нечем заполнить. Будь он проклят! Его спасли, его вырастили, а он так поступил с нами… Автор: Житейские истории

🔲Муж забыл выйти из аккаунта, и я написала его любовнице. Её ответ я перечитываю до сих пор... 👻🆎🍵

Ехать никуда не хотелось. Погода не шептала, да и желания рыбачить не было, хотя это дело Петр любил. И девчонок своих приучил. Всю Волгу исколесили в свое время вдоль и поперек. И лучше ухи, чем та, что варила Иришка, Петр не ел никогда и нигде. Были у нее свои «секретики». Отец, конечно, о них знал, но ни разу никому не сболтнул лишнего. Уж как Семен его ни уговаривал поделиться, а Петр сдержался. А потому, что нельзя предавать доверие детей своих! Не положено! Раз распустишь язык и все! Не будет тебе больше веры! А где веры нет, там и любви немножко. А девчонок своих Петр любил очень. Даром, что был им не родным отцом, а отчимом. С матерью Иришки и Леночки он познакомился случайно, когда приехал работать в город, который стал со временем ему родным. Молодой парень, только после армии, и женщина, почти на пять лет старше. С двумя детьми на руках… Никто его тогда не понял. Ни родня, ни друзья. Мать так и вовсе убивалась, умоляя одуматься и не губить свою жизнь. А Петр был просто счастлив… Ведь его любили! Галя, мать девчонок, была простой, не шибко образованной женщиной. Техникум и тот не окончила. Работала ткачихой на фабрике и мыкалась с двумя детьми в общежитии. Муж ее после рождения второй дочери бросил, заявив, что мечтал о сыне, а юбки ему, да еще в таком количестве, не сдались и даром. Алименты платил копеечные и детей своих знать не желал. Галина, хоть и зарабатывала неплохо, но тратить деньги совершенно не умела. Могла с получки накупить детям сладостей, а потом занимать в конце месяца на молоко у подруг. Она была тихой, очень покладистой, и таила в себе такой океан нерастраченной любви и нежности, что Петра чуть не смыло его водами, когда до него дошло, что эта женщина именно та, кого он так долго искал. Скандал, который устроила ему родня, был безобразным. Галина, которая приехала знакомиться с будущими родственниками, забилась в угол и слушала то, что о ней говорили, без возможности даже уйти. Мать Петра просто встала в дверях и заявила, что не выпустит ее до тех пор, пока не убедится, что сын в безопасности. Петр пытался объяснить что-то родителям, Гале, родственникам, которые кричали, перебивая друг друга. А потом понял, что его все равно не услышат. Тогда он взял за руку свою будущую жену, и просто вышел из дома родителей, легко стряхнув с плеча цепляющуюся за него мать. - Петя, сыночек! Неужели из-за нее ты от матери родной отвернешься?! - Мама, не я, а ты от меня отвернулась! – обернулся Петр в дверях. – Что плохого мы сделали? Полюбили друг друга? Чем Галя виновата? Тем, что старше и дети у нее есть? Эх, мама! Себя-то услышь! Может и поговорим потом. Но не сейчас! Думай! Обнимая рыдающую Галину, Петр трясся в автобусе, который увозил его из родного поселка, но горечи в его душе не было. - Что ж ты плачешь, глупенькая? – целовал он мокрые щеки своей невесты. – Все хорошо будет! - Ох, Петя! Да как же будет-то?! Ведь родные это твои! Пройдет время. Ты пожалеешь, что со мной связался, и что тогда? Может, пока не поздно… - Не может! – жестко отрезал Петр и Галина умолкла, понимая, что решение, принятое им, не пустое. Свадьбу сыграли тихую. Пара Галиных подруг, да приятели Петра с завода, на котором он работал. Посидели немного, и разошлись. А наутро Петр поднял своих «девчонок» и впервые вывез их на рыбалку. Сонные, ничего не понимающие, Иришка и Леночка жались друг к другу в лодке, но уже скоро разошлись так, что чуть не перевернули ее. И пусть в тот день всего улова было две плотвы и маленькая щучка, запомнил его Петр, как один из самых счастливых в своей жизни. Робко смеялась Галина, хохотали девчонки, а рассвет, золотящий воды Волги, сулил что-то очень хорошее, светлое, полное. То, о чем люди так часто мечтают, но получив, почему-то не замечают за проблемами и заботами. Когда Галина и Петр сошлись, Ирине было четыре года, а Леночке – три. Петра они поначалу немного сторожились. Боялись. Ведь со своим отцом ласки не видели. Но со временем поняли, что от этого высокого молчаливого дядьки не нужно ждать плохого. И поможет, и расскажет, и кашу сварит, если мама на работе задержится. Поэтому, папой Петра девочки начали называть уже через несколько недель. А потом и вовсе «папкали» без перерыва. К маме – за лаской и по девичьим делам, а к отцу – с проблемами и секретиками. Про всех кавалеров и «любови» сестричек первым узнавала не Галина, как раз Петр. - Пап, меня Мишка на свидание позвал. Идти? Или обождать немного? – Иришка пришивала пуговицу на рубашку отца. - А сама как думаешь? - Рано. Он – ветреный! Сначала с Олькой гулял, потом с Наташкой. А теперь ко мне клинья подбивает! Нет! Не пойду! - Молодец! Маринованный огурец покрепче будет, чем соленый. - Папка! - А я что? Я – ничего! Ты себя блюди! Чтобы мне потом не краснеть перед матерью! - Обижаешь! Девчонки росли, а Галина грустила. Ее мечта подарить Петру ребенка становилась все более призрачной. К тому же, с родней мужа отношения у нее так и не сложились. Свекровь, Надежда Ивановна, ее знать не хотела, а другие родственники дружно игнорировали и ее, и детей, когда изредка встречались с семьей Петра на редких семейных праздниках. Впрочем, Петр, понимая, что его выбор так и не был принят, ни на чем не настаивал. С родней виделся редко. Только, когда совсем нельзя было избежать визита. Родителям помогал по мере возможностей, но упреков в адрес жены или детей не допускал, раз и навсегда поставив точку в спорах о том, что для него было бы лучше. С места все сдвинулось, когда отец Петра ушел из семьи, неожиданно и странно, найдя себе молодую. И его не остановили ни слезы жены, ни недоумение сына, ни волна негодования, которая поднялась среди родственников. Надежда, потеряв опору под ногами от таких новостей, слегла. Не желала никого видеть, гнала от себя даже близких и упивалась своим горем до тех пор, пока, обеспокоенный ее состоянием, сын не забрал ее к себе. Поначалу на время, а потом оказалось, что насовсем. Почти месяц растерянная и униженная, она пролежала лицом к стене, раздраженно отвергая всякую заботу со стороны Галины и девочек. А потом Галя не выдержала. Выпроводив как-то детей в школу, пришла в комнату свекрови, присела на край кровати и заговорила. - Знаю я, как вам больно сейчас. И что жить не хочется, тоже знаю. Я ведь тоже чуть в петлю не полезла, когда от меня первый муж ушел. Чего я только от него не наслушалась! И что кривая, и что косая, и что любить такую, как я, нет никакой возможности… Но не это меня задело больше всего. А то, что он о детях наших сказал так плохо, что сердце у меня зашлось. - И что же он сказал? – не поворачивая головы, задала Галине вопрос свекровь. - Что никогда не хотел их. Потому, как от меня... И если бы не родились они на свет – не расстроился бы. - И как только язык у него повернулся! Бессовестный! – сплюнула в сердцах Надежда. - Да что ему? Язык, он ведь без костей. Верти им, как хочется… Но я тогда поняла, что словом уничтожить можно. Была ты – и нет тебя! Потому как не нужна больше… Надежда вздрогнула, повела плечом, но слез своих невестке не показала. - Что остановило тебя? – голос ее был глухим и настолько безжизненным, что Галина не выдержала. Обняла порывисто, прижимая к себе и вбирая в себя дрожь той, что слова ей доброго не сказала за все это время, и шепнула: - Дети. Только они и остановили. Если отец их не хотел, то как без матери их оставить?! Где справедливость тогда в этом мире? Разве не должен человек в любви расти и солнышку радоваться? Меня мама любила! Я и сказать не могу, как она меня любила… Жаль только, что ушла рано… Не успела я понять, как это, когда тебя любят больше жизни… Может быть и не было бы тогда в жизни моей стольких ошибок? А Петю я встретила бы не тогда, когда от отчаяния уже всякую надежду потеряла, а в свое время. И дети мои, которые зовут его папой с радостью, были бы его детьми… Как знать… Договорить Галина не успела. Зажала рот ладонью и вылетела из комнаты. А Надежда прислушалась к тому, что происходит в ванной, где скрылась невестка, и вдруг несмело улыбнулась. А потом вытерла слезы и поднялась с кровати. Галина же, вернувшись в комнату, удивленно ахнула. - Какой срок у тебя? – Надежда расчесала длинные волосы, привычно свернула их в «гульку» на затылке, и впервые за все время обняла невестку. – Потерпи немного. Я Петю носила, тоже только и делала, что с белым другом обнималась. А потом – ничего. Прошло. - Три месяца уж… - зарделась Галина, пряча счастливые глаза. - Значит, скоро полегчает, - Надежда отстранила от себя невестку и придирчиво оглядела ее. – Тоща больно. Кормить тебя буду! Хочу здорового внука или внучку. - А если девочка будет? – Галина едва заметно напряглась. - И хорошо! Какая разница-то? Лишь бы здоровенький ребеночек родился! А остальное – как Бог даст! В положенный срок на свет появился крепкий здоровый мальчишка, который окончательно примирил большое семейство. Девчонки в братике души не чаяли, а Надежда, видя, какими ласковыми они растут, сменила гнев на милость. И скоро Ира и Лена, так же, как и их братик, Саша, начали называть Надежду бабушкой. Дети росли. Время шло. Ушла из жизни Надежда. Окруженная любовью и заботой всего семейства, она боролась, сколько могла, но болезнь оказалась сильнее. Петр, потеряв мать, не находил себе места. И только Галина могла его успокоить и примирить с действительностью, без конца напоминая ему о том, как любила Надежда детей и как хотела бы, чтобы у них все было хорошо. И вот уже выдали замуж сначала Иришку, а потом и Леночку. Уехал учиться в северную столицу Саша, грезивший о море и мечтавший стать моряком. И Галина с Петром остались одни. Ждали внуков, надеялись на долгую совместную старость, но судьба распорядилась иначе. Галина сгорела так же быстро, как и Надежда. Терпя в последние свои дни боль, она, как могла, успокаивала Петра. - Ты девочек не бросай, Петя! Ты им нужен! - Что ты такое говоришь, Галочка?! Как я их оставлю?! - Знаю, что рядом будешь! Только… Я тебя прошу, ты не сердись, если они когда-никогда про тебя забудут, не позвонят или не приедут… Сам понимаешь, что своя жизнь у них. Семейные дела да хлопоты. Но это не значит, что они тебя любить меньше станут! Ты же знаешь? - Знаю! Могла бы и не говорить! - Вот и хорошо! Вот и ладно! А теперь, посиди со мной, а я полежу немножко тихо-тихо. Так мне легче… Так спокойнее… Она так и ушла. Как жила. Тихо и почти незаметно. Петр даже не сразу понял, что она уже не дышит. Задремал ненадолго и проснулся от того, что услышал голос Галины: - Люблю тебя… Скатиться в отчаяние ему не дали. Рядом все время кто-то был. Дети переживали уход матери, но понимали, что остался отец и ему нужно дать хоть какую-то опору. И снова время шагало, безжалостно собирая оброненные жизнью мгновения, и не считаясь с желаниями людей. Какое ему дело до того, что хочет человек? Вот он есть… и нет его. А время – вечно. Ему не ведомы боль и страх. Но не знает оно и любви. А Петр и его дети ее знали… О том, что отец отдаляется от них, Ира и Лена догадались не сразу. У Ирины были проблемы со здоровьем, и она шла своим, очень сложным путем к мечте. А мечтала она о том, чтобы стать мамой. И каждый раз, когда врачи разводили руками, Ирина стискивала зубы, вспоминая слова отца: «Маринованный огурец покрепче будет…» У Лены же были свои сложности. Она разошлась с первым мужем и строила отношения снова, но из страха перед очередным предательством, «буксовала», не давая себе принять любовь и расслабиться. Саша же с отцом общался редко. Сказывалась работа. Зато, когда приезжал в гости, они с Петром сутками не спали, просиживая с удочками ночи напролет. Говорили шепотом обо всем на свете или молчали, чувствуя, как наполняется сердце надеждой на будущее. Петр, конечно, обо всех проблемах знал. Поддерживал, как мог, своих детей, но таился от них. Не хотел быть обузой. Откуда у него взялись эти мысли, он и сам бы не ответил. Потому, что не знал. Никогда дети не давали ему понять, что он лишний в их жизни. Всегда старались быть рядом. Но Петр почему-то решил, что мешает им и старался «не отсвечивать». Снасти были собраны, надувная лодка уложена в багажник новенькой «Нивы», подаренной сыном на юбилей. И оставалось только выбросить мусор и забежать в булочную, чтобы разжиться свежим хлебом. У мусорных баков Петр замер, прислушиваясь, а потом решительно зашагал в сторону росших неподалеку кустов. Котенок был слепым, мокрым, и очень грязным. Он мяукал все тише, тратя последние силы на этот зов. И Петр, уложив на ладонь это тщедушное существо, вдруг испытал такой приступ острой, всепоглощающей жалости, что даже раздумывать не стал. Стащил с себя теплый шарф, завернул в него котенка, и поспешил домой. Возни с Бусинкой, как назвал Петр найденную кошечку, ему хватило надолго. Дочери звонили, спрашивали о том, как дела, и Петр бодро рапортовал, что все отлично и он очень занят, не уточняя, чем именно. Животных в доме он никогда заводить не хотел. Чистюля Галина тоже была против. И хотя девчата иногда притаскивали с улицы щенка или котенка, как правило, их тут же пристраивали в хорошие руки, потому, что дети никогда не настаивали на том, чтобы оставить найденыша. Что делать с Бусинкой, Петр знал. Да и что там было сложного? Ребенок же. Пусть и кошачий. Отмыть, накормить, согреть и… любить. А там, глядишь, что-нибудь путное вырастет. Так и получилось. Дети, закрутившись в своих делах и заботах, на какое-то время приостановили визиты в дом Петра, и он навещал их сам. А потому, Бусинка какое-то время оставалась секретом для близких Петра. И лишь когда он простыл на очередной рыбалке, и Ирина приехала к нему, чтобы проведать, она удивленно ахнула, увидев шаловливого котенка, который вылетел ей навстречу в прихожей. - Папка! Ты кота завел?! - Кошку! – прохрипел осипший Петр. – Знакомьтесь! - Ну ты даешь! А Ленка знает? - Нет. И Сашка тоже. Вы не спрашивали. И тут Ирина сделала то, чего так не хватало Петру. Подошла, обняла крепко, прижавшись лбом к горячей щеке: - Прости, папка… Совсем мы замотались… Стыдно… Ты в порядке, пап? Петр закрыл на минутку глаза, обнимая дочь и чувствуя, как маленькие коготки цепляются за штанину. - Буся, не шали! – добродушно проворчал он, осторожно отодвигая от себя кошку. – А ты? Чего ко мне прилипла? – тронул он губами лоб дочери. – Тоже соплей хочешь? - Нельзя мне соплей, папка! – улыбнулась сквозь слезы Ирина. – Буду рожать тебе здоровых внуков… Что-то огромное, светлое и звенящее на все лады серебром колокольчиков, поднялось в душе Петра, и он задохнулся от счастья: - Получилось?! - Да, папка! Все получилось! Ты будешь дедом… - Так! – взревел Петр, отстраняя от себя дочь. – Марш отсюда! Еще не хватало, чтобы зараза какая прицепилась к тебе! Иди-иди! Я справлюсь! Если что, Буся, вон, поможет! - Ой, папка, скажешь тоже! – рассмеялась сквозь слезы Ирина. – Я к тебе Ленку пришлю! - Не надо! - Что ж ты все вредничаешь, а?! Сам о нас заботился всегда, а о себе не даешь? Нечестно это, папка! Нельзя так! - Ладно, - устыдился Петр и легонько подтолкнул дочь к дверям. – Иди уже! И береги себя! Поняла? - А то! – Ирина присела на корточки, погладила Бусинку и погрозила ей пальцем. – Присматривай за ним! Он хороший! Дедом двух здоровеньких крепких мальчишек Петр стал ровно в срок. А еще через год принял на руки первую внучку, которую родила Елена. И отплясывая с подросшими внуками на Сашиной свадьбе, Петр от души веселился, не замечая, как любуются им дети. Ирина подойдет к нему в перерыве между танцами, обнимет, и спросит: - Ты в порядке, пап? И Петр кивнет в ответ. А потом выпросит разрешение забрать к себе внуков с ночевкой. И Бусинка будет радостно носиться вместе с детворой по квартире, а потом свернется калачиком под боком у Петра, слушая, как он читает на ночь сказки детворе. И когда он приглушит свет ночника и укроет уснувших ребят потеплее, Бусинка боднет протянутую ей ладонь и тихонько мурлыкнет в ответ на Петрово: - В порядке мы, да, Бусинка? Все у нас хорошо… Светло в доме…© (Автор: Людмила Лаврова)

Она не могла сказать, что прямо вот, не любит её отец нет такого не было, но и не было того, что с другими детьми. Валюшка, она старшая, так её и мамка, и папка, вон как любят. Валюшка - королева. На четыре года старше Аськи, красивая, до невозможности, все говорят, на мамку папкину похожа. Бабушка Нюра старенькая уже, смотрит на неё Аська и не находит никакого сходства с Валюшкой. Валюшка - красавица, глаза синие, что небо весной, волосы, что пшеница переспелая, лицо белое- белое. А бабушка, что? Глаза мутные, будто вода в реке осенью в хмурый день, волосы белые, потому что седые, кожа дряблая, неее, не похожа Валюшка на бабушку. Валюшку все любят и хвалят, папка ей гордится бабушка красавицей зовёт, мама часто разговаривает с Валюшкой. Аське бы тоже хотелось, чтобы мамка, вот так села, позвала бы её и сидела разговаривала бы с ней, подперев рукой щеку. Убирая невидимые ворсинки с кофточки Аськи и тихо улыбаясь, но нет, так мама только с Валюшкой делает. Андрюшку она вообще с рук не спускает. Ему четыре уже. Ох и любит же его мамка, а папка как любит. Вот бы ей Аське, хоть капельку бы этой любви, хоть разочек бы папка, вот так на неё посмотрел, ух...да она бы Аська, тогда...она бы тогда... Но, нет, не смотрит папка на Аську вот так, как на Андрюшку или Валюшку. На неё, Аську, смотрит конечно тоже, но не так, а протяжным долгим взглядом, будто ищет что-то в её чертах лица, а потом вздохнёт протяжно, отвернётся и уходит ничего не сказав. А Аська, уж, как она любит папку, уж как она хочет ему понравиться, как хочет похвалы от отца услышать. Если видит Аська, что папка идёт, кааак начнёт она всё хорошо делать, а тот будто не замечает. Валюшку за меньшее хвалит, а её нет, а ещё...ещё никогда её дочкой не зовёт Валюшку вот зовёт, а её нет. -Мама...а почему вы меня не любите? - спрашивает Аська, лет десть ей уже было. -С ума сошла? - мама растерялась, - как это не люблю, ты, что же это выдумала, а? Да где бы это видано было, чтобы родители своих детей не любили. Отец, глянь-ка на неё, - расхорохорилась мамка, раскраснелась, волосы из-под платка выбились, Аська даже залюбовалась мамкой, красивая какая. А Аська на мамку похожа, значит...значит Аська тоже, как мамка, красивая? А мать продолжала говорить, призывая отца в свидетели. Да только тот посмотрел на неё протяжным долгим взглядом, глянул на Аську и ушёл молча. Я же говорила, - таким был взгляд Аськи, но она промолчала, потому что поняла, мамке отчего -то больно и обидно. Так и жила Аська всю жизнь, пытаясь заработать уж если не любовь, то хотя бы одобрение отца, но не получалось она потом и привыкла. Отец, словно не замечал её бросит взгляд, как на пустое место и идёт дальше. На выпускном мамка одна была, а она ведь, Аська с серебряной медалью окончила школу, чуть- чуть до золота не дотянула, придумала себе, что из-за этого папка и не пришёл на выпускной, что не оправдала надежд Аська, не смогла золото взять. Валюшка, та едва с тройками школу окончила, но Валюшка – королева, папка вон какой праздник устроил по случаю Валюшкиного выпускного, а платье какое ей мамка сшила, залюбуешься. Аська в старом Валюшкином платье ходила на выпускной, мамка Валюшке на новый год как-то шила, ну ничего мишуру там блёстки убрали и как влитое село. Аська сама в институт поступила, а Валюшке вот науки не давались как-то… Аська с Валерой познакомилась парень хороший спросила у родителей привезти познакомиться, через год где-то. Отец на мать глянул сердито, мать сказала, что бабушка болеет, не до знакомства, да и у Андрюшки выпускной опять же Валюшка Любочку привезла, дочку…Не до гостей сейчас. У Валюшки в жизни что -то личной не получается, то парень её бросил, а она на большом сроке уже, потом замуж вышла, а тот ребёнка не признавал, вроде разошлась. Ну так, а Аська -то при чём? Она же хотела с будущим мужем познакомить, Валерка предложение сделал. -Потом, Ась… На свадьбу мамка одна приехала. Денег немного подарила, да могла бы и не дарить, не затем звали, а ещё, кулончик золотой маленький, а из него, будто слезинка, капелька выходит. -Держи дочка, это твоё… -Спасибо, мама. -Прости ты меня. -За что, мама? -За всё прости, - сказал и заплакала. С Валеркой Ася всё – таки приехала отцу представила тот буркнул что-то, но руку пожал, на этом всё. -Насть…ты прости меня, но, отец будто не любит тебя? - спрашивает дома уже Валерка. -Я не оправдала его надежд, - врёт Аська, - не смогла с золотой медалью окончить школу. -Да? Но неужели он не видел, как ты старалась, да и по отношению к другим детям смотрю… Но увидев взгляд Аськи, Валерка замолчал притянул её к себе и поцеловал в макушку. -Мам, мы приедем с Иришкой? Она к бабушке с дедом просится, да и я… -Ой, Ась, у нас Любашка, что -то приболела давайте в следующий раз. -Мам, я сына родила, в честь папки назвали… -Да, хорошо, ладно Ась, мне надо к Андрюшке. Аська плачет, что-то сентиментальная стала, особенно как ребятишки появились, плачет чуть что… -Не навязывайся ты к ним, ну видишь же – просит муж, а Аська не может она хочет внука папе показать, ей кажется, что сын вылитый её отец, папка оценит, но…не оценил, посмотрел равнодушно, даже на руки не взял… -Он такой, Ась маленьких не любит, – пытается оправдать отца мать. Но, Аська помнит, помнит, как он таскал на руках Любашку Валюшкину. Что со мной не так? Почему он так со мной? - задаётся вопросом Аська. – не хватило любви на среднюю, почему? Любашка- первенец, да ещё и на мать его похожа. Похожа, похожа, это Аська, уже повзрослев поняла и Андрюшка в «их» породу, а она Аська, в мамкину, видимо из-за этого. Со временем свыклась с таким отношением, уже не ждёт любви или отношений каких-то, дети свои выросли, слава Богу со свёкрами повезло, семья мужа стала родной семьёй, приняли, как родную. И у детей есть бабушка и дед, и тётка с дядькой. Конечно, хотелось, чтобы и её родители и брат с сестрой так же, но нет… Матери враз не стало заболела и всё, сгорела. Отец один остался. Куда деваться, ездит помогает, эти -то двое не особо разбежались на помощь-то отцу. Малоразговорчивый по -молодости, сейчас стал вообще молчуном, а в скором времени и вообще слёг. Валюшка приехала, походила прицениваясь рассматривала всё в доме. Мужик её вообще не стесняясь рассматривал стены, в подпол полез, фундамент смотрел. -Дом мой, - глядя на Аську заявляет Валюшка, - мне родители в любом бы случае его подписали. Ну ты же понимаешь? Аська показывает взглядом на отца, мол здесь он, всё слышит. -Ай, ему недолго осталось, а ты…ты никакого отношения к этому дому не имеешь, дом -то полностью отца…Ааа, ты же не знаешь…Она так тебе и не сказала, да? -Мооолчааать, уууйди…пооошшшлааа, - зашипел вдруг, закричал отец, приподнимаясь, опираясь своими острыми худыми локтями на подушку, - поошлааа, нее слууушшшшай…дддоччкааа, Насссттяяя, я назвал Настей…- Упал на подушку, слеза большая, мутная, покатилась по морщинкам.- Прости…дочь. -Ой, да, что вы…Боишься, что она уйдёт? Некому за тобой пелёнки грязные таскать будет? Конечно, я - то тебя не буду ворочать, уж извини, у меня руки больные и спина. Мне потом самой рядом с тобой ложиться… Не родная ты ему, – поворачиваясь к Аське зло бросает в лицо сестре, - ты материна. Нагуляла она тебя, вот так…Встретила любовь свою первую, голову и унесло, меня забрала и уехала с ним, на север. А он поматросил, да и под зад метёлкой, жена у него оказывается была. Приехала, с пузом. Отец и взял её назад, с тобой…Она же тебя в роддоме хотела оставить, даааа…да только отец не дал, сказал ей что мол, тарелку супа неужто не найдём, дитё -то при чём. Сказал, что обижать не будет, а вот любить не обещает… Так и забрали тебя. Я слышала тот разговор, хоть и маленькая была, но в голове -то отложилось. Оттого и любил, нас, родных, а тебя так, терпел, а мать всю жизнь вину свою чувствовала, благодарна была за ту тарелку супа для тебя… Помню, как ты тянулась всю жизнь к отцу, а он шарахался от тебя…Да и мать…не особо тебя любила, посмотрим правде в глаза, всем ты лишняя… Отец молча плакал. -А знаешь что? Ты забирай дом, а я папку заберу к себе. -Чего? Шальная, что ли? Думаешь обломится тебе чего? -Не надо мне ничего, только мужу позвоню. Уж тарелку -то супа найдём, - сказала усмехнувшись. Валерка согласился сразу, понимая как это важно для Аськи. -Не плачь, конечно, я приеду, и мы заберём его. А ведь Аська поставила отца на ноги. Он ещё пять лет прожил на своих ногах, помогал ребятам, те на работу он тихонечко и приберёт в доме и супчик нехитрый сварит. С правнуком любил возиться, с внуками общался, те с дедом с удовольствием тоже общались. -Папка, отдыхал бы… -Я и так отдыхаю, возле вас отдыхаю, дочка… Она наконец-то дождалась, он назвал её дочкой. Отчего же горько-то так? Дом тот, сразу сказала, что хотите то и делайте, мне он не нужен отец пытался возразить, да Аська пресекла. Вроде переругались «родные» -то из-за дома. Жаловался Андрюшка Асе, мол, себе всё Валюшка заграбастала. На вопрос Аськи, не хочет ли с отцом попрощаться плох тот уже не встаёт отмахнулся, некогда, мол... Автор: Мавридика д.

‼Бездомный мальчик намазал грязью глаза слепому сыну миллионера. Мужчине стало ПЛОХО, от того, что 🎲🐶💗

🍝Лена увидела сына на лестнице – без куртки, в слезах. Свекровь: «Пока не извинится, не войдёт!» 💯🍪🍫

У неё было своё место среди таких же старьевщиков и она раскладывала добытое барахло поверх расстеленных тряпок: ношенные сапоги, детские сандалии, эмалированные ковши с отбитыми боками, мелочевка с претензией на советский раритет, туда же органично вписывалась смотанная в ком проволока, коробка ржавых гвоздей и чудом уцелевший флакон тройного одеколона, жидкость которого напоминала мне баночку с анализом мочи. Над всём этим богатством возвышалась Светкина мать - женщина, которую сложно забыть, а ещё сложнее представить, если до этого вы никогда не имели удовольствия её лицезреть. Это была туша. В прямом смысле. Огромная, внушительная туша с непроницаемой кожей бегемота и ростом под метр восемьдесят. Обозвать её толстухой неуместно - это была мощь. Сталь. Монумент. Если бы ей взбрело в голову прокатится в маршрутке, то своей кормой она заняла бы три места, а сам микроавтобус перевесился бы на ту сторону, где она вздумала присесть. Но к счастью для водителей маршруток, Светкина мать предпочитала передвигаться пешком. Когда она шла по тротуару, народ расступался, а после наслаждался запахом мусорки и того, как может благоухать самка, если её не мыть месяца два. Именно самка, ведь для определённых представителей мужского рода Светкина мать обладала особенной манкостью, да что уж там, я и сам лишь усилием воли мог оторвать от неё взгляд, но по другой причине. Дело в том, что несмотря на выдающийся второй подбородок, сальные волосы и затрапезный вид, она обладала по-королевски красивыми глазами. Эти большие миндалевидные глаза не вязались со всём остальным. Они были умны и задумчиво-печальны, немного выпуклы и тяжёлы, они были вообще не отсюда, а из каких-то других эпох, иногда мне казалось, что это сама Екатерина вторая взирает на меня сквозь время через Светкину мать со своего королевского трона. К сожалению, это была только иллюзия - женщина, как и весь её выводок, была на социальном дне и выползать оттуда не собиралась - ей там нравилось, ну а её детям ничего другого и не оставалось. Мы жили в одном дворе. Наши дома стояли параллельно друг другу: их разделяли лужайки, трансформаторная будка, турники, на которых преимущественно выбивали ковры, и детская площадка, сохранившаяся в лучших традициях провинциальной разрухи. Неизвестно, бывал ли кто-нибудь в квартире у Светки Тупицыной, но легенд на сей счёт тоже было сложено немало. Благодаря соседям, живущим с ними по одному стояку, стало доподлинно известно, что квартира была двухкомнатной, а жило в ней семь детей, мать и бесчисленная вереница сменяющихся один за одним отчимов. Каждый второй отчим при уходе оставлял им в качестве подарка ещё одного ребёнка и выводок этот был неконтролируем, беспардонен и страшен, как египетская саранча. Если они дрались - то на смерть, если задумывали что-то украсть - то всё подчистую, если решили вырвать с корнем дворовые качели, залитую ножками в цемент, то так оно и случалось. Их, конечно, никто не боялся. Они были мусором, отребьем, хитрым, трусливым и жалким приложением к нашему двору, мы относились к ним, как к бродячим псам, и вообще не считали за людей. — У них грязи в квартире по щиколотки, - шептался народ. — Они едят огрызки из помойки! Я сам видел! — Нет холодильника и стиральной машины! — На полу спят, прямо в мусоре! — И Светка одна среди них девочка, как не стыдно так жить! Иногда семейство выползало из своей берлоги полным составом - это было то ещё зрелище. Светкина мать идёт грудью вперёд и с напором рассекает воздух, как военный крейсер рассекает неспокойный океан. Обе руки у неё заняты - на них повисли младшие отпрыски. Светка в окружении старших братьев идёт позади. Всё шествие напоминает какой-то отряд повёрнутых прямиком из средневековья. В школе Светке приходилось несладко. С ней никто не дружил, начиная с первого класса. Она всегда была одета максимально бедно, от неё исходил запах - не столь убийственный, как от матери, но тем не менее, - волосы на затылке были свалены в колтун и закреплены как попало резинкой, на которую тоже были намотаны волосы, причём не её собственные белесые, а чёрные, как у маман. На личико Светка была красивой, наверное, она была самой красивой девочкой в классе, но этого никто не замечал. Все видели в ней бомжиху, дочь алкашки, выродка человеческого рода и не проходило дня, чтобы кто-нибудь ей это не напомнил. Светка была обречена стать изгоем. Её ластики, неосторожно оставленные на столе, закапывали в цветочные горшки, рюкзак её служил на переменах в качестве футбольного мяча, на уроках ей стреляли в затылок слюнявыми шариками бумаги, резко выдувая их из раскрученной ручки. Когда дежурные раздавали тетради, её тетрадь неизменно оставалась на учительском столе, потому что никто не хотел к ней прикасаться, все якобы боялись заразиться от неё вирусом. Классная руководительница (она вела у нас биологию) тоже не отличалась особым умом - иногда на своих уроках она вызывала Свету к доске, но не для того, чтобы проверить знания. Брезгливо осмотрев ученицу с ног до головы, Наталья Андреевна начинала стыдить Светку и демонстрировать её нам в качестве антипримера. — Дырку на свитере зашить хотя бы можешь? Посмотрите, дети, какая у неё серая шея от грязи! Неужели так трудно помыться? У вас ванна в квартире имеется? А сменная обувь? Туфли-то хотя бы могла помыть? Ты позоришь наш класс! В одиннадцать лет девочки уже должны уметь за собой следить! Остальные ученики бурно поддерживали учителя. — Бомжиха! — Вонючка! — Тупuца! Не обошлось и без дразнилок: Идёт Тупицына-тупuца! Ой, гляди, какая птица! Крылья все ободраны, Грязны туфли содраны! — Вонючка, вонючка, во-нюч-ка! Ха-ха-ха! Обиды Светка принимала с молчаливой обречённостью: никогда не хамила в ответ, не толкалась и не мстила. На уроках она вела себя тише мыши и, конечно, всегда сидела одна. Если в классе не хватало мест, то вынужденный сидеть со Светкой ученик отодвигался на самый край стола и прочерчивал линию на парте, чтобы Светка не смела её пересекать. Ученик сидел с видом великого мученика, куксился, выпучивал в ужасе глаза, отворачивал от Светки лицо и демонстративно зажимал нос. Одноклассники прыскали в ладони. Если Светку вызывали к доске, то класс сопровождал её выход насмешками, фырканьем и унизительными выкриками. Многие учителя, надо отдать им должное, старались всячески это пресечь и обращались к Светке подчёркнуто ласково, они стыдили нас и ругали, но Светка, видя, с каким презрением и отвращением взирают на неё одноклассники, совершенно терялась у доски, начинала заикаться и молоть полную чепуху. — Так, вспоминаем домашнее задание, - говорит географичка, поправляя очки, - Света, найди мне на карте Западно-Сибирскую равнину. Глаза Светы разбежались от вида карты на доске. Она тыкнула наугад. — Это Уральские горы, - холодно замечает учитель. Класс взрывается от смеха. Света суматошно начинает тыкать во всё подряд. Учитель сыпет названиями, далёкими от Западно-Сибирской равнины. — Тибет! Нагорье Черского! Альпы! Прикаспийская змеиность, прошу прощения, низменность! Да Господи ты Боже мой! Чертков! Выходи к доске и покажи нам эту несчастную равнину! А ты садись... - разочарованно говорит она Свете. - Ставлю два. Выходы к доске всегда заканчивались для Светы провалом, чего не скажешь о письменных работах. Училась она, как ни странно, вполне неплохо, перекатывалась с тройки на четвёрку, а двойки, полученные у доски, втихаря пересдавала после урока. Я не издевался над ней, но смеялся вместе со всеми, поддаваясь каким-то животным инстинктам. Если человек слаб, его нужно клевать. Если человек не даёт отпор, его необходимо уничтожить. Белые вороны не должны обитать среди чёрных. Дети не хотят ничего понимать. Гнать её, гнать! Пусть улетает! Законы стада безжалостны, особенно в детской среде. Но куда от нас могла улететь Света? Ей некуда было лететь. Начиная с седьмого класса Светка стала своими выходками давать ещё больше поводов для насмешек. В столовую она приходила с пакетиком. Если подавали пюре с котлетой, она съедала пюре и половину котлеты, а другую половинку складывала в пакет. Были дети, которые вообще не ели котлет или не доедали. Света нанизывала на вилку их объедки и тоже отправляла в пакетик. — Поглядите! Собирает объедки для своих братиков! А что, Тупица, твоя помоечная мамка перестала находить для вас достаточное количество еды на свалке? — Бомжиха! Бомжиха! Фу, не подходи ко мне, ты воняешь! От неё шарахались в стороны. Один из задир неизменно начинал напевать: "Идёт Тупицына-тупuца..." — Да закрой ты рот уже, надоел! - однажды оборвал я одноклассника. По мере взросления в моём восприятии мира происходили изменения. Появлялось сочувствие и участие. Наверное, мозг переформатировался во взрослый. — Лёх, да ты чего? Это же Светка! В классе меня уважали. Я был высоким, занимался баскетболом, был капитаном команды. Мог навалять любому. Девчонки меня любили. — А ничё! Поумнеть уже пора. Она вас не трогает, вот и не лезьте. — Заступаться будешь за Тупицыну? Влюбился что-ли? - осмелился спросить один шпендрик, трусливый Мишка Ковш. — Что ты сказал? - переспросил я и начал угрожающе разминать кулаки. — Ничего. — То-то же. До конца года Светка продолжала собирать сосиски и котлеты, а одноклассники не уставали придумывать новые клички. Я не участвовал. И не заступался. Поймите, я не хотел позориться, не хотел быть не таким, как все. На последних двух уроках Светкины котлеты благоухали из рюкзака на весь класс и за это её ненавидели ещё сильнее. Однажды мою тренировку после уроков отменили и я в одиночестве отправился домой. Впереди, шагах в тридцати от меня, плыла по дорожке Светка Тупицына. Она именно что плыла, до того мелкими и неуверенными были её шаги. Два перпендикулярных друг другу дома были соединены аркой. Арка открывала вход в наш двор. Света не пошла через арку. Она отправилась в заросли за домом, где пышным цветом распустились абрикосы и вишни. Я остановился у арки. Света скрылась за густыми ветками деревьев. Она шла в конец длинного пятиэтажного дома. Я стал красться за ней. — Сейчас, сейчас, мои пушистики, подождите немножко, дайте хоть разверну! - услышал я её ласковый голос, по всей видимости, обращённый к животному. Я притаился за деревом позади неё. Светку обступили штук пять котов и два котёнка. Они беспокойно заюлили вокруг Светы и мяукали. — Такие голодные, да? Мои же вы сладкие, такие вы хорошие, ну такие хорошие! Ой! Один кот прыгнул к Свете на колени и она не удержала равновесие, села на землю. — Завалил ты меня, проказник, ха-ха, вот я тебе, вот... - начала она его гладить. - Хи-хи-хи! Хороший ты мой, как хвостик трясётся от голода, давайте же я вас накормлю, слезай с меня, слезай, Мусик. Светка развязала пакет с недоеденными котлетами и вывалила содержимое на асфальтированную, поросшую мхом дорожку под домом. Коты набросились на угощение. Так вот для чего она шла на все эти дополнительные унижения и жертвы! Клянусь, в тот момент моё сердце сжалось до боли в груди. Каким же ничтожеством ощутил я себя. Какими ничтожествами предстали передо мной все одноклассники! Я незаметно ушёл. Когда на следующий день Света зашла в класс на первый урок, то сначала недоумённо застыла. За её партой сидел я. Вначале ребята думали, что я затеял какую-то шутку, поэтому в нетерпении потирали руки. Но я сказал: — Привет, Света. Садись со мной. Ты же не против, если мы теперь будем сидеть вместе? Она покраснела до кончиков ушей и робко присела рядом, стала раскладывать учебные принадлежности. — Пс! Соколов! Лёха! - шепнул мне дружбан. - Ты не заболел? Зачем сел с этой вонючкой? —Я здоров. И Света здорова. Это вы тут все больные, - ответил я, повышая голос с каждой буквой. - И если ещё хоть раз... Хоть одна свинья... Хоть пальцем её... Или кривое слово скажет... Мозги вышибу. Все поняли?! Видели бы вы их лица! У них челюсти отвалились! Я стал заступаться за неё и провожал домой. Мы подружились. Оказалось, что она была очень начитанной девочкой и нам было о чём поговорить. И, кстати, от неё совсем не воняло, более того, моя мама подарила ей свои старые духи и Света заблагоухала, как роза. И одежда на ней была хоть и бедная, но чистая - Света сама стирала её руками. А в восьмом классе она вообще стала одеваться как все, потому что летом устроилась подрабатывать в аптечную сеть, мыла там полы с шести до семи тридцати утра. Вскоре от неё отстала вся школа. Она осталась белой вороной, которую никто больше не трогал. После уроков мы с ней вместе подкармливали котов... Она ушла после девятого. Окончила школу с одними пятёрками. Училась в нашем техникуме, а потом поступила в Питерский вуз. Она стала старшим научным сотрудником физфака, кафедра молекулярной физики. Её ничего не связывает с матерью и братьями - все они скатились, спились или погибли. А я же, думая о Свете, всегда вспоминаю ту девочку, которая подкармливала бродячих котов половинками школьных котлет. (Автор Анна Елизарова)

🐊🌞🐳

🐰УЧИЛКА. Её отправили в умирающий поселок на замену четвёртой учительнице за год, где подростки 😣🐶🍏

Муж забыл выйти из аккаунта, и я написала его любовнице. Её ответ я перечитываю до сих пор... Я нашла переписку случайно. Не искала, не подозревала, не проверяла. Просто открыла ноутбук, чтобы заказать ребёнку кроссовки на вырост, а там — его страница. Открытая. И диалог с женщиной по имени Вика. Последнее сообщение: «Скучаю. Сегодня не получится, она дома». Она — это я. Меня зовут Наташа, мне сорок один. Замужем восемнадцать лет. Муж Сергей — инженер, спокойный, надёжный. Из тех, про кого говорят: «Тебе повезло». Дочка Алиса — четырнадцать. Сын Тимур — восемь. Обычная семья. Так я думала до двадцать третьего марта. Я не заплакала. Не задрожали руки. Было другое — как будто из комнаты выкачали воздух. Я читала и не дышала. Переписка за четыре месяца. Не пошлая, нет. Хуже. Нежная. Он писал ей то, что не говорил мне уже лет десять. «Ты мой воздух». «Проснулся и первая мысль — о тебе». Мне — «ужин на плите?» и «где чистые носки». Я пролистала до начала. Первое сообщение от неё. Она написала первой. Простое: «Сергей, спасибо за консультацию, вы очень помогли». Рабочий контакт. Невинное начало. Как они все начинаются. Я закрыла переписку. Встала. Сварила кофе. Выпила. Руки были спокойные. Голова — ледяная. Я вернулась к ноутбуку, открыла диалог и написала ей. От его имени. Нет — от своего. Представилась: «Здравствуйте, Вика. Это жена Сергея. Наташа». Отправила и ждала. Минута, две, пять. Серое «печатает...» появилось через семь минут. Пропадало и появлялось снова. Она набирала и стирала. Набирала и стирала. Я сидела и смотрела на экран, как на кардиограмму. Ответ пришёл через двенадцать минут. Длинный. Я прочитала его трижды подряд. Потом закрыла ноутбук, ушла в ванную и двадцать минут стояла под горячей водой. Она написала не то, что я ожидала. Ни извинений. Ни оправданий. Ни дерзости. Она написала правду. Такую, от которой не становится легче — становится невозможно. Вика написала.... ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ👇👇👇ПОЖАЛУЙСТА , НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ (НА КАРТИНКУ)⬇