Жизненные истории

Артем пользовался успехом у девчонок и менял их часто, по очереди гуляя с ними по вечерам, ходил с некоторыми в кино. Конечно девчонки сами виноваты, баловали его своим вниманием, а другие парни злились. Кириллу нравилась Дина, причем давно даже с седьмого класса, а она на него не обращала внимания, а ведь знала, что нравится ему. Зато была влюблена в Артема, думала: - Невозможно не влюбиться в этого Артема, высокий и красивый, а еще как красиво умеет говорить. Только вот почему-то не обращает на меня внимание, вроде бы я симпатичная девчонка. Но однажды настало время, на школьном вечере в одиннадцатом классе все-таки пригласил Дину танцевать Артем, причем не один раз, а потом даже предложил: - Дин, сегодня я тебя повожу до дома, ты согласна? Он мог бы и не спрашивать, еще бы она не согласна. - Конечно, Артем, еще как согласна, - сказала она, почувствовав, как за спиной вырастают у неё крылья. Пока шли по городу Артем рассказывал ей разные смешные истории, она хохотала на всю улицу, а ему нравилось. Ох и красноречив был Артем. Об этом он тоже знал, ему нравилось, как девчонки затаив дыхание слушали его. Дина шла рядом с Артемом и от счастья была на седьмом небе. - Наконец-то сбылась моя мечта, провожает меня самый лучший парень, ведь я даже уже и не надеялась. Ну теперь он будет мой. Когда зашла домой, улеглась спать, не могла сразу уснуть, вновь и вновь прокручивала их разговор и мечтала о будущем. Она свое будущее представляла только с Артемом. В школу она пришла с хорошим настроением, ведь ей девчонки теперь будут завидовать. Но глянув на Артема, она не увидела интереса в его глазах. Он смотрел на неё так же, как и всегда. И то, что он проводил её с вечера домой, он возможно уже и забыл. Вокруг него так же крутились одноклассницы, он веселил их. А о существовании Дины словно забыл. Это для неё оказалось целой трагедией. Настроение испортилось, более того после уроков он уже с Лерой пошел домой о чем-то оживленно разговаривая. - Почему? За что он так? В чем я провинилась? – не понимала Дина. - Почему Артем такой, проводил один раз и все на этом? После окончания школы она поступила в колледж, там же оказался и Кирилл. Он знал куда она собиралась поступать и пошел вслед за ней. Только сейчас Дина поняла, что Кирилл по настоящему её любит. Уже столько лет всегда, как верный рыцарь оказывался рядом. Но она все равно особо не обращала на парня внимания. И только через некоторое время, узнав, что Артем женился, наконец-то обратила свое внимание на Кирилла. Дина очень расстроилась, узнав о женитьбе Артема, ведь она в тайне все еще надеялась, что когда-то они встретятся вновь. Эта весть выбила её из колеи, и она даже решила, что замуж выйдет за первого, кто предложит ей. Первым оказался Кирилл, хотя понимал, что Дина его не любит, но думал, что его любви им хватит на двоих. А ей было все равно, кто будет с ней рядом. Она всегда знала, что Кирилл по уши в неё влюблен, поэтому и без раздумий согласилась. - Дина, выходи за меня замуж, как-то сказал ей Кирилл, когда они шли из кинотеатра, хотя и не надеялся на положительный ответ. - А что, я согласна, - быстро ответила Дина, а он очень удивился, но промолчал. Кирилл знал, что Дина всегда была влюблена в Артема, но не сомневался, что они будут счастливы, пройдет время и она поймет, что лучшего мужа, чем он нет для неё. После свадьбы жили неплохо. Дина уже смирилась, что Кирилл – это её судьба, тем более очень из него получился хороший и заботливый муж. Он помогал ей во всем, она старалась дома создавать уют, заботилась о муже, только вот пока рожать не хотела, хоть Кирилл давно уже хотел ребенка. Он замечал, что иногда с Диной что-то происходит, она закрывалась в себе, разговаривала с ним холодно, не подпускала к себе? - Что опять с Диной, хоть бы сказала что-то, объяснила, - думал в такие моменты муж. А Дина становилась такой, когда встретит где-то Артема. Жили в одном городе и время от времени пересекались, это были случайные встречи. Иногда он шел с женой, иногда один. Но даже если шел один, на Дину не обращал внимания, даже и не здоровался. А Кирилл очень удивлялся таким изменениям жены и терпеливо ждал, когда же она снова станет прежней. Со временем все налаживалось и все было, как всегда. Прожив около трех лет с мужем, Дина вдруг сказала: - Кирилл, а может родим ребенка? - Конечно, Диночка, ты не представляешь сколько времени я об этом думаю. А ты все подождем, да подождем, для себя поживем. Я буду самым лучшим отцом на свете. Дина в этом и не сомневалась. В том, что она захотела родить ребенка, был виноват Артем. Она вдруг узнала, что у них с женой родился сын. Поэтому тоже решила, что пора стать родителями. Дина всерьез готовилась стать матерью, аккуратно посещала врача, пила витамины. Пришло время, Дина родила хорошенькую дочку. Кирилл от счастья не находил себе места. - Наконец-то мы стали родителями. Это моя дочка, моя самая лучшая девочка на свете, - приговаривал он, глядя на дочку, которая была похожа на маму. После работы он летел домой на крыльях, ведь там ждут его две любимые девчонки. С Алинкой он возился постоянно. Когда немного подросла, она уже встречала своего папу с радостью подпрыгивая в кроватке. - Ладно хоть ты меня любишь, - думал он, беря дочку на руки. Шло время, дочка подрастала. Как-то друг Кирилла пригласил их к себе на день рождения. Кирилл с Диной пошли в кафе вдвоем, дочку оставили с бабушкой. Народу было много, в честь именинника поднимали тосты и бокалы, поздравляли. Дина немного скучала, Кирилл никогда не пил, а тут почувствовал, что перебрал. В это время к нему подошла какая-то женщина и пригласила его на танец, он её видел за столом, она сидела как раз напротив него и оказывала знаки внимания, улыбалась и подмигивала. Кирилл танцевал с незнакомой женщиной, а она прижималась к нему всем телом, а он даже пошутил и что-то сказал ей на ушко. Это сделал для того, чтобы жена заметила и немного стала ревновать. Может Дина станет ревновать и поймет, что на Кирилла тоже могут обратить внимание другие женщины. Он взглянул на жену, но она была спокойна, просто ей вдруг стало неудобно за мужа. Она его никогда не видела таким. Когда закончился танец, Кирилл сел рядом с женой, а она тихонько сказала: - Кир, я пойду домой, дочку заберу у мамы. А ты оставайся, развлекайся. Он не успел ничего сказать, она встала и ушла. Забрав Алинку у матери, пришли с ней домой, а муж был уже дома. Оказалось, что приехал с другом на машине. Он не мог позволить себе остаться там без жены. Вот тогда-то Дина еще раз убедилась в порядочности, надежности и верности мужа. Прошло некоторое время, Алинка ходила в садик и на следующий год уже пойдет в первый класс. Как раз в это время в соцсетях Артем разыскал Дину. Он сообщил ей, что развелся с женой и всегда помнил только её, Дину. Муж заметил, что жена вновь повела себя странно, как было раньше, пробовал поговорить с женой, но ему вновь оставалось только терпеливо ждать. Вначале переписывались Дина с Артемом, а потом он пригласил её на свидание, она конечно согласилась. На свидание собиралась тщательно, надела свое самое красивое платье. Мужу сказала, что решили встретиться с подругами. Артем пришел с огромным букетом цветов, как всегда красивый и стильно одет. Он ничуть не изменился, все так же рассказывал свои истории, шутил и смеялся. А потом сказал: - Дина, а я по-прежнему люблю тебя, хоть и жил с женой только о тебе и думал. Он конечно врал откровенно, зачем ему это нужно было он и сам не мог объяснить. Зато Дина, услышав эти слова уже готова была все бросить и отправиться с ним на край света. Она даже не подумала, что может разрушить свою семью, что может сделать несчастными Кирилла и дочку, в это время она думала только о себе.Через некоторое время у Артема стал звонить телефон, а он его отключал, не отвечал. Телефон звонил настойчиво, ему пришлось взять его и извинившись он вышел. Дина сидела за столиком, прошло уже некоторое время, в зале было душно, она решила выйти на улицу, держась за перила стояла на крыльце кафе. И вдруг услышала голос Артема, тот стоял внизу крыльца спиной к ней. - Ну что ты солнышко, я очень занят, я на работе. Да, как только освобожусь, так и встретимся с тобой. Конечно соскучился, конечно люблю. Ну не ревнуй, я же сказал, что приеду только позже. Дина не поверила своим ушам. - И это тот человек, который только сейчас мне клялся в любви? И которого я любила столько лет. И вообще была ли это любовь, или просто какое-то наваждение, или вымышленный образ? Это из-за него я чуть не разрушила свою семью. Да ведь мой Кирилл самый лучший, Артем и мизинца его не стоит. Артем был лжецом им и останется на всю жизнь. Если бы я с ним связала свою жизнь, жила бы во лжи, терпя его измены. Она быстро спустилась по ступенькам, свернула за угол кафе и увидев такси, поехала домой, по пути отправив сообщение Артему, а потом заблокировала его номер телефона. Она не хотела больше его видеть и слышать. Как хорошо, что она услышала его разговор, он открыл ей глаза. Когда вошла в свою квартиру, навстречу выбежала дочка, следом вышел муж, а она почувствовала себя такой счастливой, как никогда. - Мама, а мы с папой приготовили тебе подарок, он тебе понравится, - звонко смеялась дочка и тянула её за руку в комнату. Автор: Акварель жизни. Спасибо, что прочитали этот рассказ ❤ Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

Волшебное ЗЁРНЫШКО для ПЕЧЕНИ!

В общем, кладу телефон на стол, ты сама ответь - они время скажут, ладно? - Аркадий Иванович надел рабочую куртку, шапку вязаную, они приехали на дачу сезон закрывать и забрать кое-какие вещи. Положил телефон на кухонный стол и на улицу пошёл. Наталия Львовна посмотрела вслед мужу и вдруг подумала - как-то постарел он, лысина уже стала появляться. Аркаша всегда нравился женщинам, хотя он и ростом невелик, да и в плечах сажени нет. Но тем не менее нравился, Наталия Львовна за него по любви вышла замуж. Но вот был у Наталии Львовны поклонник в юности - Дмитрий Альбов. Красавец, не то слово!Широкоплечий, да и в делах удачливый. В девяностые он создал какой-то бизнес и купил виллу на побережье в Испании. Подруги ей говорили - ну ты Наташа и дурында, что Альбову отказала, жила бы теперь на вилле. Тогда она смеялась, а тут вдруг вспомнилось почему-то. Телефонный звонок вдруг прервал её мысли. Звонили на мобильник мужа, номер был незнакомый, наверное это с шиномонтажа. Не успела Наталия Львовна нажать на зелёную трубочку на экране, как тут же услышала визгливый женский голос, - Ты почему вчера не приехал и денег мне не кинул? Опять на дачу со своей мымрой уехал? А твой сын должен в драных штанах в школу ходить? Наталия Львовна просто онемела от услышанного, это она значит мымра? А что за сын, неужели у Аркадия есть другая женщина? Какой ужас, а она то была на все сто уверена, что он её всю жизнь любит! Руки у Наталии Львовны задрожали от разочарования, вот значит как! - Если хочешь видеть сына, сегодня же кинь денег! - ещё громче провизжала женщина, -И не молчи, как скотина, а то хуже будет! Наталия Львовна дрожащим пальцем нажала на красную трубочку на экране смартфона, и визг прекратился. Она посмотрела в окно - там Аркадий во всю обрезал кусты. Куртку и шапку даже снял - разогрелся от работы. Наталия Львовна неожиданно залюбовалась мужем, да какая там лысина! Сейчас молодые лысее стариков, да и вообще говорят, что лысина показатель мужской силы! В открытой футболке было видно, как напрягались мышцы Аркадия, конечно такой мужчина будет нравиться женщинам! Наталии Львовне захотелось тихонько завыть, да неужели это правда? Что это была за женщина с противным голосом? Да не может быть, чтобы ЕЁ Аркадий мог быть таким двуличным! Наталия Львовна выделила звонок на телефоне мужа, и удалила его. Нет звонка - нет проблемы, и всё! Нет у неё сейчас сил думать об этом звонке, уж слишком всё это неожиданно! К обеду усталый Аркадий Иванович ввалился в дом и просто остолбенел - стол был накрыт так, словно они ждали высоких гостей. К его любимому борщу были поданы домашние блинчики с мясом. Жена открыла свои маринованные огурчики и вяленые помидоры, которые считались неприкосновенным зимним запасом и открывались не раньше зимних праздников. Окорок со слезой и ароматная сыровяленая колбаска звали за стол, а запотевшая бутылочка радовала душу труженика. - Мой руки и садись, - Наталия Львовна тут разлила по тарелкам ярко бордовый борщ, сдобрила его сметаной, своей зеленью с грядки и плеснула в стопочку ему и себе - с устатку. После третьей стопки, борща и отбивной, когда они собрались пить чай, их семейную идиллию нарушил резкий звонок телефона мужа. Он взял, случайно нажав громкую связь, и Наталия Львовна услышала знакомый визгливый голос, -Виктор! Ты так и не перевел нам денег, да ты просто скотина, сидишь на даче и наслаждаешься, а мы тут как сироты без тебя! - Виктор? - Аркадий Иванович непонимающе посмотрел на Наталию Львовну, отстранил телефон и взглянул на экран, - Простите, тут нет Виктора, вы ошиблись номером! Вы какой номер набирали? Голос что-то сказал и Аркадий тут же ответил, - Вот именно, а мой номер оканчивается на четырнадцать. Ничего страшного, это вам всего доброго! Наталия Львовна смотрела на мужа, и слезы истинной радости подкатили к её глазам, еле сдержалась! Аркадий же, расчувствовавшись от благодарности за шикарный обед, нырнул в их спальню, и тут же вернулся с бархатной коробочкой в руках! - Аркадий, ты шутишь! - не поверила своим глазам Наталия Львовна - в коробочке лежали кольцо и серьги с рубинами! Именно такие, о которых она мечтала. - Какие шутки, Наташа, прости я не удержался и решил подарить тебе их раньше времени, ведь у нас скоро рубиновая свадьба! Наталия Львовна смотрела на родное лицо мужа, слава Богу, что этот дурацкий звонок был ошибкой. А про Альбова глупо было вспоминать, да разве его можно с Аркадием сравнивать? Аркадий - это мужчина всей её жизни, у них двое детей и трое внуков. Да и сам он ещё очень даже симпатичный мужчина! Наталия Львовна примерила серьги и кольцо. Всё это время Аркадий с любовью смотрел на жену, а потом пропел, - Ах, какая женщина...! Тут опять резко зазвонил телефон мужа, - Ждем вас на шиномонтаж завтра в пятнадцать! Аркадий Иванович и Наталия Львовна посмотрели друг на друга и рассмеялись от радости! У них есть ещё куча времени побыть вдвоём на даче, какое же счастье, что много лет назад они встретили друг друга! Автор: Жизнь имеет значение. Спасибо, что прочитали этот рассказ 😇 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

Наталья глянула искоса на подругу, которая крутила в руках зажигалку, но говорить ничего не стала. Сорвалась все-таки. Почти три месяца не курила, а тут не выдержала. И немудрено! Ведь не так давно деда своего проводила, который ее вырастил... Два года болел, да еще так тяжело… Люся с ног сбилась, чтобы хоть как-то помочь ему. Даже кредит взяла и в Москву возила, но там тоже только руками развели. Давали не больше месяца, а он два года продержался. Таких не сломать! Подводник как-никак! Да и Люся у него свет в окне была всегда. Как ее бросить? Так и говорил: - На кого мою девочку оставлю? Разве могу? Наталья помогала Люсе с уходом в последние месяцы и видела, какая крепкая связь у нее с дедом. Бывают же такие семьи! Вроде и людей в ней всего ничего – двое, а любви столько, что на целый мир хватит и еще останется. Историю подруги Наташа, конечно, знала во всех подробностях. Еще бы! Ведь столько лет прожили рядом. С пятилетнего возраста вместе. С тех пор как родители Наташи разменяли родительскую квартиру и стали соседями Люсиного деда. Наталья улыбнулась, вспомнив их первое знакомство с Люсей. Угрюмую, неулыбчивую девчушку Наташина мама пригласила в гости, еще ничего не зная о ее семье. Познакомила с Наташей и оставила девочек играть в детской. Большие уже, сами разберутся. Они и разобрались. Сначала Ната пыталась расспросить новую подружку о том, кто у нее папа и мама, но Люся молчала. Она сидела за маленьким Наташиным столиком, где лежал альбом и были рассыпаны карандаши, и не хотела даже смотреть на хозяйку комнаты. Покрутившись немного рядом, Ната махнула рукой и принялась дальше строить замок из кубиков, который бросила было, когда пришла Люся. Отвлеклась-то всего на минутку, а когда повернулась к гостье, похолодела от ужаса. Ее новая немецкая кукла, которую папа привез из очередной командировки, уже лишилась половины своих роскошных пепельных волос, а Люся, старательно высунув язык, продолжала щелкать ножницами. - Что ты наделала?! – Ната кинулась вырывать ножницы из рук Люси и на ее крик прибежала из кухни мама. - Девочки! Отвечать, почему она это сделала, Люся отказалась наотрез. Она просто тихонько плакала до тех пор, пока за ней не пришел дедушка. - Извините нас! Я найду такую же куклу для Наташи. - Не надо! – Наташа ревела не переставая, поглаживая куклу по остриженной голове. Как только ее пальцы, скользнув по куклиному затылку, проваливались в пустоту там, где должны были быть шелковистые волосы, она принималась рыдать еще сильнее. – Такую вы не найдете! Мне папа ее привез! Ревела Наташа вовсе не потому, что ей было так уж жалко куклу. Нет. Ей было обидно. А все потому, что мама не отругала Люсю сразу, как обычно делала, если виновата была сама Наташа. Она молча наблюдала за девочкой, думая о чем-то своем. Маму Наташа очень любила, но знала – она строгая. И считает воспитание Наташи своей главной задачей, для которой ей и была дана жизнь. Она не раз говорила об этом дочке, и Наташа не понимала, как это у мамы нет никаких больше важных дел, кроме нее. Получалось, что дети – это самое главное в жизни? Тогда почему сейчас она не ругает Люсю, а только тихо поглаживает ее по голове, о чем-то говоря с соседом? Люся с дедушкой ушли, а мама Наташи тут же выключила «сирену» дочки, скомандовав: - Умойся! И иди за стол! Я блинчиков нажарила. Такое утешение сработало безотказно. Поесть Наташа всегда любила. А уж мамины блины… Это вообще была песня! Только вот «пела» ее мама нечасто, потому, что времени у нее на это совершенно не было. Елена, мать Наташи, работала педиатром в детской поликлинике и шутила, что у нее помимо дочки еще полрайона детей. Это не было преувеличением, ведь врачей не хватало и Наташиной маме приходилось заботиться не только о своем участке, но еще и о паре соседних. - А куда их девать? Они что, от того, что врачей не хватает, болеть перестанут? - Елена садилась на стул в коридоре, придя домой после работы, и вытягивала ноги. – Доченька, принеси мне водички! Наташа притаскивала стакан с кухни, вцепившись в него двумя руками, чтобы не разбить, и смотрела как мама жадно пьет воду. Маленькие пальчики пробегали по щеке уставшей женщины, и Наташа выдыхала облегченно. Вот она! Мамина улыбка! Значит, все хорошо… Наевшись блинов, Наташа решила, что дуться, наверное, уже хватит. Она не умела обижаться надолго. Даже в садике, когда вредный Сашка в сотый раз дергал ее за косичку, Наташа только грозила ему кулаком и тут же звала играть. - Мам? – Наташа допивала какао, старательно убирая ложечкой пенку. – А почему ты грустная? Елена, отставив последнюю вымытую тарелку на сушилку, вздохнула, вытерла руки и присела к столу. - Доченька, ты очень обиделась на Люсю? - Она вредная! И не хотела со мной разговаривать. - Понимаешь, малыш, она вообще ни с кем сейчас не разговаривает. Даже с дедушкой. Наташа поперхнулась. Как это?! - Она болеет? - Можно и так сказать. У Люси больше нет мамы и папы, Наталочка. И поэтому ей очень-очень плохо сейчас. - А куда они делись? – Наташа нахмурилась. Разве бывает так, чтобы у ребенка не было родителей? - Они ехали на машине. Все вместе. И случилась авария. Люся спала на заднем сиденье и ее просто выбросило из машины. Поэтому она осталась жива, а вот ее родители… Наточка, не обижайся на нее. Она вовсе не хотела тебя огорчить. Наташа вдруг представила себе, что это ее мама сидит рядом с отцом в машине и они едут куда-то… Она вздрогнула, сползла со стула и так крепко обняла Елену, что та охнула от боли, когда пальчики дочери потянули за выбившуюся из прически прядь. - Наталочка, солнышко, ты что?! Я с тобой! Я рядом! Они сидели так еще долго, обнимаясь и шепча друг другу какие-то глупости. А потом Наташа слезла с маминых колен, ушла в комнату, а, вернувшись через минуту с пострадавшей куклой и ножницами, спросила: - Мама! Можно я возьму твой журнал? Елена удивленно подняла брови, но ничего не сказала. Выдав дочке последний выпуск Бурды, она молча открыла входную дверь и позвонила в соседнюю квартиру. Михаила Иванович, дед Люси, открыл дверь и изумленно проводил взглядом промаршировавшую мимо него Наташу. - Вы не мешайте им пока. Пусть попробуют еще раз. – Елена приложила палец к губам. Наташа, безошибочно найдя дверь детской, распахнула ее, и, не обращая внимания на настороженный взгляд Люси, сунула той в руки многострадальную куклу. - Держи! А потом разложила на полу журнал, зашуршала страницами и ткнула пальцем в красивую молодую женщину на фото. - Смотри! Я поняла! Ты ей хотела такую прическу сделать? Как тут, да? Давай, тогда! Заканчивай! А то только половину обрезала! Люся, замерев от удивления, стояла, стиснув в руках игрушку. - Ну чего ты? Садись! – Наташа похлопала по полу рукой. – Давай ей красоту наведем! Мама говорит, что девочки должны быть красивыми. А где тут красота, если прически нет? Будем дальше делать? Или я домой пойду? - Будем… - голос Люси прошелестел так тихо, что Наташа его почти не расслышала. Но ножницы щелкнули, и девочки мигом забыли прежние обиды. И даже не заметили, что двое взрослых, которые прикрыли тихонько дверь в комнату, чтобы не мешать, украдкой смахнули слезы, таясь друг от друга и улыбаясь. Так началась дружба Наташи с Люсей. Кукла, которую они обкорнали так, что Елена долго хохотала, пытаясь найти на остриженной головешке хоть немного волос, так и хранилась у Натальи. Она гордо восседала на кухне, на специальной полочке, в нахлобученной на глаза красной шляпе, которую ей сшила когда-то Люся, решив, что мода на короткие стрижки уже прошла. Каждый раз, усаживаясь на свое любимое место между столом и холодильником, чтобы выпить чаю с подругой, Люся хмыкала: - Может парик ей купить? - Нет уж! – Наталья ставила перед подругой почти ведерную чашку с зеленым чаем. – Пей, водохлеб! И оставь в покое наше прошлое! Люся… Она была рядом, когда не стало Наташиной мамы. Наташа была тогда на пятом месяце и ей до последнего не говорили о том, что у мамы случился обширный инфаркт и ее больше нет. А, когда муж, очень осторожно подбирая слова, все-таки рассказал Наташе об этом, то подхватил ее, потерявшую сознание, и схватился не за телефон, а кинулся к соседям, чтобы позвать Люсю. Что могли сделать чужие в этой ситуации? А ничего! Люся же, для которой Елена стала родным человеком за эти годы, не мешкая, сделала Наташе сразу два укола, а потом просидела всю ночь рядом, держа в объятиях и покачивая, совсем как маленькую: - Наталочка, малыш тоже плачет… Тебе плохо и ему плохо. Давай успокоимся, а? Знаешь, а тетя Лена тебя бы выпорола! - За что? – Наташа, глаза которой уже похожи были на узкие щелочки от слез, всхлипывала. - Сказала бы, что ты ребенку здоровье портишь, а кому-то потом лечить. И всыпала бы тебе хорошенько! - Люсь, она его даже не увидит… - Зато, она знала, что он есть. Поэтому, давай не будем ее огорчать, а? Как думаешь? Первую свою дочку Наташа назвала в честь матери, а вторую – Людмилой. - Будет у меня еще одна Люська! – покачивая голосистую свою девочку, смеялась Наталья. - Какая же она Люська? – подруга осторожно отбирала у Натальи свою крестницу. – Она – Милочка! Посмотри на нее! Прелесть, а не ребенок! Ресницы метровые! Ох, готовь мать веники! - Зачем? - Женихов гонять! Люся, у которой после ухода деда не осталось на этом свете никого из родных, одинокой себя вовсе не считала. Да и как можно? Да, у нее не было своих детей. Но были же Наташины! И она любила их как родных, с удовольствием отвечая на детские поцелуи и тратя на подарки и игрушки так много, что Наташа ворчала: - Лучше платье себе новое купи! Или туфли! Никогда я так тебя замуж не выдам! - И не надо! Была я уже в этом замуже! Нечего там делать! В браке Люся, и правда, успела побывать. Но он оказался таким скоротечным, что она толком и не поняла, что это было. С Валерием она познакомилась в больнице, где работала. Молодой, перспективный хирург, придя в их отделение, мигом стал предметом девичьих грез для всего женского персонала. Очаровав всех, от молоденьких медсестер до пожилой санитарки, бабы Маши, Валерий не стал ходить вокруг да около и уже через пару месяцев сделал предложение Люсе. - Да это он из-за квартиры! Она же одна живет! – злой шепоток тут же смолкал, стоило Люсе появиться рядом со сплетницами. Она, конечно, эти разговоры слышала, но значения им не придавала. Пусть треплют языки, какое ей дело до этого. Она счастлива! Вот только счастье это продлилось совсем недолго. Почти сразу после свадьбы Люся стала замечать странности за мужем. Их смены не совпадали, и, возвращаясь после работы домой, Люся то и дело замечала, что дома беспорядок, вещи лежат не на своих местах и пахнет почему-то чужими духами. На ее вопросы Валерий только обнимал жену и, целуя в нос, говорил: - Что ты придумываешь себе, зайка? Тебе показалось! Я люблю только тебя! Все закончилось глупо и бестолково после того, как Люся, вернувшись как-то после особо тяжелой смены домой, накинула халат, предвкушая горячую ванную и хоть какую-нибудь еду, сунула руку в карман и застыла от удивления. А потом выудила оттуда кружевные женские трусики того ярко-алого оттенка, который Наталья называла: «роковые страсти». Валерий, который собирался в этот момент на работу, заметался было, пытаясь что-то объяснить, а потом остановился посреди комнаты и уставился на хохочущую во весь голос Люсю. - У тебя истерика? - Ага! Кружевная тряпочка взвилась в воздух и повисла на люстре, а Люся скинула халат, брезгливо отбросив его от себя, натянула джинсы и футболку, промаршировала к входной двери и скомандовала: - Когда вернусь, чтобы тебя здесь не было! Наталья, открыв дверь подруге, молча подхватила Люсю, и не задавая ей никаких вопросов, напоила успокоительным и уложила спать. - Потом поговорим! А спустя несколько часов они стояли посреди Люсиной гостиной и Наташа, задумчиво глядя на болтающиеся на люстре трусы, вещала: - Ты знаешь, где-то я читала, что красные трусы на люстру вешать просто необходимо! - Зачем? - Для привлечения чего-то там… Не помню! Они желания исполняют! - Трусы? - Ага. Только, это… Есть небольшая загвоздка. - Какая? - Они должны быть твои. - То есть, ты хочешь сказать, что я мало того, что чужие трусы на свою люстру повесила, так еще и счастье этой неизвестной даме нашаманила? - Угу! - Это… Наташ, а что это? Люся переглянулась с подругой, и они зашлись в таком хохоте, что остановиться смогли только тогда, когда Наташин муж, Саша, заглянул в комнату и испуганно спросил: - Девочки… Может, вам водички принести? Или чего покрепче? Вы уже всех соседей перепугали… Первую свою неудачную любовь Люся оплакивала недолго. Что толку рыдать по тому, чего почти и не было? Да, она Валеру любила, а он ее? Ведь, ни капли… А это значит, как говорил дед, что они шли разными фарватерами. И скорее всего, даже в разные стороны. Совсем не так, как дед с бабушкой. Люся, конечно, бабушку свою совершенно не помнила, зная ее только по рассказам деда. Зинаиды Константиновны не стало задолго до того, как Люся появилась на свет. Но улыбчивая девушка с длинной косой, смотревшая на нее со старой фотографии на стене дедова кабинета, была ей знакома так, словно всегда была рядом. Михаил Иванович вспоминал жену так часто, что казалось, она вот только что была здесь и просто вышла на минутку из комнаты. - Она меня держала на этом свете, Люсенька. Она и ее любовь. Я в поход уходил и знал, что она там, на берегу. Ждет. И молится. Тогда нельзя было. А она все равно молилась. Как умела, ведь никто не учил. И это сработало. Я жив, хоть и разное было. А потом ее не стало. И не стало меня… - А как же... Дед, как ты смог жить дальше? - Я и не жил вовсе. Существовал. Пока не появилась ты. Люся, ты так на нее похожа… не только внешне. - А как еще? - Сердцем, Люсенька, сердцем. Ты такая же нежная, какой была моя Зина. Люся, брезгливо швырнув чужую кружевную тряпочку в мусорное ведро, надраивала квартиру, приговаривая: - Нежная, говоришь, дедуля? Уже нет! С тех пор прошло почти полгода, и Наталья начинала беспокоиться. Люся почему-то стала напоминать ей ту самую маленькую девочку, которая сосредоточенно щелкала ножницами вокруг кукольной головы, пытаясь отрезать от себя свою беду. А уж когда Люська этого ночного дедушку увидела, Наташе и вовсе стало страшно. Люся аж побелела вся тогда. И было отчего. Старик, лежащий на каталке, которого привезли посреди ночи, был очень похож Михаила Ивановича! Просто одно лицо! Люся зашлась было, но тут же опомнилась, услышав окрик подруги: - Не смей! Он совсем плох! Не вытащим! Ночь была тяжелой, но старик выжил. И теперь оставалось только ждать, наблюдая и молясь, чтобы организм его справился. Все-таки не молодой уже, да и видно было что жить не хочет. Не тянется… На таких пациентов Наташа насмотрелась за годы работы в больнице. Бывает, привезут крепкого вроде мужчину, а он отвернется к стене и ничем его не проймешь. Не хочет бороться. А в соседней палате уложат на койку бабульку с такой кардиограммой, с которой не живут, а она через неделю на ноги встанет. А все потому, что дедушка ее будет приходить каждое утро, расставлять на тумбочке баночки с бульоном и паровыми тефтельками, и причитать над своей благоверной. - Ниночка! Еще ложечку! За меня! Тебе силы нужны! Наташа вздохнула. - Мне тоже дай! – она потянулась было за сигаретой, но Люся отвела ее руку. - Еще чего! - Тогда сама не дыми! – Наташа глянула на небо и заторопилась. – Поехали! Сейчас ливанет. Мало ночью было потопа, так опять! Они сбежали было по ступенькам, но Люся шарахнулась в сторону, испуганно взвизгнув, когда из-за куста вышел большой лохматый пес. - Мама… - Наташа, которая с детства панически боялась собак, застыла на месте. Люся, опомнившись, встала перед подругой, заслонив ее от пса, и скомандовала: - А ну! Иди отсюда! Бармалей! Пес с любопытством наблюдал за женщинами, но с места не тронулся. Он не рычал, не скалился, а просто стоял, широко расставив мощные лапы и чуть наклонив набок лобастую башку. От этого одно ухо у него повисло мягкой тряпочкой, а другое смешно встало торчком, придавая собаке немного комичный вид. - His master’s voice… - Люся усмехнулась и полезла в сумку за оставшимся нетронутым бутербродом. Поесть ей ночью так и не удалось и теперь она этому от души порадовалась. - Чего? – Наташа недоуменно глянула на подругу. - Ты забыла, что ли? У деда на патефоне похожая собака нарисована была. Помнишь? Только этот побольше и полохматее. Иди сюда! Как тебя звать? Колбасу будешь? Пес с места не двинулся. Он потоптался немного и сел, аккуратно разложив на земле пушистый хвост. - Домой мы сегодня не идем, как я понимаю? – Наташа осторожно высунулась из-за плеча подруги. – Люсь, как думаешь, он меня съест? - Не знаю. Вроде не голодный. От колбасы же отказался. Хотя, ты такая аппетитная, что может и польстится. Люся фыркнула, а Наташа ткнула ее локтем в бок и проворчала: - Посмейся, ага! Вот родишь двоих, тогда я на тебя посмотрю! - А я не буду тогда ждать понедельника! – Люся рассмеялась и увернулась от возмущенной Натальи. Желание похудеть у Наташи возникало сразу, как только они с Люсей отправлялись по магазинам. Прибавившая ровно два размера после рождения детей, Наташа пыталась натянуть на себя юбки и брюки, ориентируясь на старые параметры и возмущенно пыхтела, глядя на смеющуюся над ней подругу: - Да возьми ты свой размер с вешалки, упрямая женщина! Принести? - Вредина! Какой была – такой и осталась! Вот начну бегать с понедельника и куда что денется! А ты так и останешься щепкой! У меня хотя бы есть за что подержаться! Люся от души потешалась, зная, что очередной понедельник не станет для Натальи точкой отсчета в борьбе за лишние килограммы. Да и что там было лишнего? Наталья всегда была худой, а после рождения дочерей расцвела так, что Саша ревниво хмурился, глядя на тех, кто оборачивался вслед его жене. Пес, глядя на шутливую потасовку, отодвинулся чуть в сторону, но с дороги не ушел. Пролетевшая мимо, к крыльцу приемного, скорая чуть не задела его, но он даже ухом не повел, а только насторожился, вглядываясь в то, что происходит. Люся мельком глянула на бригаду, которая без особой суеты выгружала очередного больного, и скомандовала: - А ну! Подвинься! Нам домой пора! У Наташки дети плачут, а у меня… Неважно! Мне тоже пора! Так что, давай-ка, лопай свою колбасу и проваливай! Пожилой усатый водитель выбрался из машины, застегнул молнию на куртке и пробасил: - Ишь, ты! Не ушел! Люся с Наташей синхронно обернулись. - Кто? - Так, пес! Это же дедов пес. Ну, того, которого мы ночью привезли. Все в машину рвался, а потом за нами бежал всю дорогу. Хорошо, что везти было всего ничего. Не потерялся. Верный! - Тоже мне… - Люся совсем иначе глянула на собаку. – Хатико… И что теперь с тобой делать? С Люсей пес идти категорически отказался. Залез обратно в кусты, уложил морду на лапы и вздохнул так горько, что она невольно улыбнулась. - Ладно тебе. Не страдай! Поправится твой хозяин. А, знаешь, что? – Люся достала смартфон из кармана. – Мы ему сейчас видео запишем. Пусть знает, что ты здесь. Пес удивленно смотрел на странную коробочку в руках Люси, но не возражал. Быстро сняв небольшое видео, Люся убрала телефон, застегнула молнию на сумке и спросила: - Чем ты питаешься, Бармалей? В нашей больнице диета для собак не предусмотрена. На следующий день Люся нашла собаку там же, где и оставила накануне. - Охота тебе была мокнуть! – она развернула сверток, который принесла с собой и выложила мясо на картонную одноразовую тарелочку. – Ешь, давай! А потом я пойду к твоему хозяину и покажу ему, какой хороший у тебя аппетит. Чтобы он не волновался за тебя, понимаешь? Ему нельзя. Вредно! Пес выслушал Люсю очень внимательно, а потом принялся есть, да так аккуратно, что она только ахнула. - А ты, оказывается, аристократ! Вот что, дружочек, сегодня я тебя здесь не оставлю. Там дожди обещают всю неделю, да и холодно уже. Поживешь пока у меня. Я девушка одинокая, мне защита нужна. Побудешь моим охранником? Пес молчал, но не огрызнулся, когда Люся, протянув осторожно руку, тихонько погладила его. Хозяин Бармалея, как нарекла пса Люся, дремал, когда она заглянула в палату. - Кирилл Петрович? - Я за него… - Меня Люся зовут. - Я вас помню. - Вот и хорошо. Смотрите, что у меня есть для вас! Люся поднесла смартфон поближе, и робкая улыбка расцвела на бледном лице старика. - Грей… - Бармалей! - Как? Как вы его назвали? - Неважно. Ваша собака? - Моя! Единственное живое существо, которому до меня есть дело. - Кирилл Петрович, он со вчерашней ночи сидит под вашими окнами. А на улице ливень и холодно. Да, подождите вы, не волнуйтесь! Я хочу вас попросить. Скажите ему, чтобы со мной пошел. Вас он точно послушает. Я его звала, но он отказывается. А если вы ему скажете… Эй! Да вы что! Плакать-то зачем?! Люся засуетилась, пытаясь успокоить старика. - Люсенька, зачем вам это? Зачем молодой красивой девушке чужие хлопоты? - Как зачем? – опешила Люся. – Ему плохо. Холодно и сыро. И вам плохо. Вы – волнуетесь. А этого, я как медик, допустить не могу. Пусть побудет у меня, пока вы не поправитесь. Только вы мне расскажите, чем его кормить и все такое. У меня никогда собак не было. Поэтому, что с ним делать, я не знаю. Ой! – Люся, словно вспомнив что-то, охнула. – А он не кусается? Видео, которое Люся записала в палате, пес смотрел очень внимательно. А потом встал, отряхнулся и пошел за Люсей, поминутно оглядываясь на больницу. - Не переживай! Он скоро к тебе вернется! Ты бы видел, как он обрадовался, когда понял, что с тобой все хорошо! Две недели после этого Люся каждое утро приезжала в больницу, в те дни, когда не было ее смены, или заходила после работы в палату к Кириллу Петровичу, и доставала смартфон из кармана. - Как самочувствие? Вам послание! Записав ответное, она демонстрировала его дома Бармалею, и уговаривала лаять потише. - У Наташки дети спят! Имей совесть! Кирилл Петрович перед выпиской дал Люсе ключи от своей квартиры и попросил съездить туда и привезти вещи. - А то меня забрали в пижаме, как был. Людей пугать на улице не хочется. Люся, зайдя в маленькую однокомнатную квартирку, огляделась по сторонам, вздохнула и засучила рукава. Она домывала пол на кухне, когда в дверь позвонили. - А вы кто? Молодой мужчина, стоявший на пороге, удивленно смотрел на растрепанную Люсю. Бармалей, который даже не повернул голову в сторону гостя, лежал на своей подстилке так спокойно, что Люся поняла – парня этого пес точно знает. Значит, не чужой. - Я – Люся. - Очень исчерпывающая информация. А я Сергей. Кирилл Петрович дома? - Он в больнице. А я там работаю. - Что с ним? – парень не на шутку встревожился. – Я вчера только домой вернулся из командировки, а его нет. - Простите, но я задам вам встречный вопрос. А вы кто? - Я? Его ученик. Кирилл Петрович мой научный руководитель, а по совместительству близкий друг моего отца. Мы договаривались встретиться, а тут вон какие дела… В какой больнице он лежит и как его найти? - Не надо искать. Его выписывают завтра. Так что, загляните поближе к вечеру, он уже дома будет. - Что значит, загляните? А кто его из больницы забирать будет? У него же никого нет. Во сколько выписка? Кирилла Петровича выписали утром. Люся, которая с утра заступила на смену, махнула на прощание «своему пациенту» и пообещала заехать на следующий день, чтобы выгулять Бармалея. А год спустя Кирилл Петрович подойдет к невесте, церемонно поклонится, соблюдая этикет и пригласит Люсю на танец. Сергей улыбнется, шагнет в сторону, уступая место и погрозит, теперь уже жене, пальцем: - Я ревную! - Ты еще к Бармалею меня поревнуй! – Люся, покажет язык мужу и сделает такой церемонный реверанс отвечая Кириллу Петровичу, что фотограф зацокает от восторга. - Ах, какая красота! Наталья, утащив после танца подругу «подышать», шепнет ей на ухо: - Надо же! Работает примета! - Какая? Про люстру? - Балда ты! Другая! Сделаешь что-то хорошее и оно к тебе потом вернется. Не подобрала бы тогда Бармалея своего и что? Не встретила бы Сергея! И деда еще одного себе бы не заимела. Хороший он все-таки. Кирилл Петрович твой. Для души полезный. Я давно тебя такой спокойной не видела. Все-таки, знаешь, что я тебе скажу, Люська? - Что? - Что бы там не говорили, а дед твой за тобой присматривает! Его это работа, не иначе! - А я в этом даже не сомневаюсь! Люся послала воздушный поцелуй в окрашенное закатом небо и улыбнулась: - Спасибо! Автор: Людмила Лаврова. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 👍

Водитель, зло ругаясь, выскочил из авто, наклонился перед капотом и потащил на обочину большую белую собаку. Её задние лапы неуклюже скользили, передние то пытались побежать, то спотыкались. – Папа! Папа! Ты что? Папа, мы её сбили? Мы сбили собаку? С заднего сиденья высунулась девочка лет десяти, она хотела было выйти ... – Сиди на месте! – жёстко велел отец и она подчинилась. Водитель оттащил собаку на обочину и вернулся. Он достал салфетки. Девочка смотрела за окно – где-то там за этим холмиком осталась несчастная собака. – Это не я, Стеша! Она уже была ранена. А я успел затормозить. Прямо перед ней успел. – Так давай возьмём её, пап. Может к врачу надо? – У тебя концерт через полчаса. Мы и так опаздываем. Не ной! Полежит, раны залижет и побежит дальше. Стефания знала: с папой не поспоришь. Как он сказал, так и будет. Она посмотрела на ненавистную скрипку. Ради того, чтоб помочь собаке, она готова была выкинуть её в окно. Но она не могла. Она была той самой дочкой, которой гордился отец, тем самым обеспеченным всем ребёнком, который будучи правильно воспитанным, должен был отвечать родителям благодарностью. И она старалась. Когда ехали обратно, Стеша опять вспомнила про собаку и попросила её поискать. Отец нервничал, злился на дочь, но остановился, вскользь пробежался по обочине и сказал, что никакой собаки там уже нет – он же говорил, что убежит, вот и убежала. Отца девочки звали Андрей, он спешил. Дочь свою он очень любил, весь смысл жизни крутился вокруг неё. Если посмотреть на жизнь философски, то и бизнес его развивался для неё, и дом для неё, и все планы семьи – тоже. Сам он вырос в простой семье, но повезло – бизнес пошёл, да и родители жены не хило первоначально подсобили. Теперь сам, теперь всё для того, чтобы у дочери не было той нужды, которую когда-то испытывал он. Сегодня к нему приезжал старый друг с семьёй, надо было спешить на вокзал. Надо было продемонстрировать своё благополучие. Дел было невпроворот. Вечером Стеша уже знакомила восьмилетнего гостя Лёшу с их домом, её увлечениями, играми, напичканными электроникой. Но случай на трассе не выходил из головы, все мысли были там – на выезде из их элитного поселка, у моста. И случилось то, что случилось. Первый раз Стеша нарушала запрет, первый раз скрыла что-то даже от мамы. По ночному посёлку по направлению к трассе в красной куртке с детской игрушкой – фонарём-проектором, и пачкой сосисок в рюкзаке шла девочка. Под мостом она быстро нашла собаку. Та, забравшись глубоко в кусты, лежала свернувшись калачом. Собака лизала ей руки, а Стеша переживала, что не догадалась взять чашку для воды. В камышах под мостом вода была, и собака лакала ледяную воду прямо из Стешиных ладошек. Уходя, девочка стащила с себя шапку и шарф – сделала подстилку и обещала быть завтра. Обещание выполнила – бегала к собаке каждую ночь. Только ночами она могла быть там – под мостом. Только тогда не нарушала она налаженный ежедневный ритм, заданный взрослыми. Учёба, музыкалка, спорт, репетиторы ... А сейчас в доме были ещё и гости. И ночное, пусть и тихое, но всё же хлопанье дверцей холодильника, сборы Стеши и щелчок замка входной двери пока никто не слышал. Уже исчезли из дома прикроватный коврик и плед, йод и пара мисок, в холодильнике значительно убавлялся мясной ассортимент. Но ... В доме были гости, и мама решила, что кто-то не наедается. А вот старый комплект шапка-шарф на дочке она заметила сразу. – Я не поняла, а почему ты не в сиреневой шапке, а в этой – старой? – Мам, не ругайся, я в школе забыла, но завтра заберу. А потом мама застала в ванной дочь за непривычным для неё занятием – стиркой шапки и шарфа в тазике. – Они упали и по ним топтались там, в школе, – объяснила она. – Но почему ты не дала их мне, как обычно для стирки? Мама так и не поняла. Стеша и сама уже мало что понимала. Что заставляло девочку вести такую тайную двойную жизнь, бегать по ночам подкармливать собаку с перебитыми лапами, лежащую под мостом в тайне от всех? Конечно, любовь и жалость, конечно, чуткое сердце и желание заботиться о страждующем. Надо сказать, что домашние животные у Стеши были. Ей не отказывали: в её комнате жил хомяк, и в доме была шотландская кошка. Но они были ухожены и накормлены, они не требовали большой заботы. Остался в душе потенциал любви, которая просто не была задействована. Больную грязную дворнягу с перебитыми лапами Стеша бросить не могла, а родители ни за что не согласились бы взять её в дом. В этом она была уверена. Папа даже искать её нормально не стал. А если узнают, что ходит она одна на такую даль, на трассу по ночам – будет скандал. И самое главное – больше не пустят, не разрешат. А как же Гретта? Для неё собака уже была Греттой. Так и вышло. Гости уехали, в доме стало спокойнее, и однажды ночью папа увидел на пороге дома одетую дочь. Она сказала, что хотела подышать воздухом во дворе, но в рюкзаке её нашлась колбаса, печенье и кости от курицы. А ещё фонарик. Догадаться было нетрудно. Подняли маму, состоялась долгая воспитательная беседа с мамиными слезами и папиным криком. Стеша рассказала правду, а потом стояла, опустив голову, кивала, понимая, что родители правы – её ночное путешествие было опасным, но думала только об одном: Грета сегодня осталась голодной. Утром Стеша проснулась с температурой под сорок и сильным кашлем. Вызвали врача, пришлось вести её в больницу, делать рентген. Диагностировали воспаление лёгких. В больнице родители оставлять дочь не стали, забрали на лечение домой. А Стешке всё снилась Гретта, или казалась. В пылу болезни она уже не могла разобрать. Андрей был испуган и зол. Как они могли не уследить! Его дорогая девочка, маленькая дочка, несколько ночей подряд бродила одна рядом с опасной трассой. Могло случиться всё, что угодно, и он бы не помог. И всё дело в каком-то идиотском случае, о котором он успел забыть, дело в какой-то старой псине. Он так и не понял, как оказалась она у него под колесами, и не был уверен – он ли её сбил или она уже тут была. И сейчас дочь металась в болезни именно из-за этих ночных прогулок, из-за дрянной дворняги. Как она могла скрыть это от них? Почему скрыла? Дочь и себя винить не хотелось, и он винил собаку. Как только он немного освободился от проблем, на всех парах помчался к мосту. Прибить эту гадину или увезти куда подальше надо было обязательно, чтоб никаких соблазнов у дочери. Он забрался под мост. Искать не пришлось, он тут же увидел целую постройку. Из фанеры и досок, из картона и узнаваемых коробок от дочкиных игр под мостом был сооружён целый дом. Белая собака, неумело обмазанная йодом, лежала на коврике, который прежде был прикроватным ковриком в их доме, под её лапами был старый их плед, стояли знакомые миски. Тут был даже медвежонок – игрушка, которую когда-то он лично выбирал дочке в подарок. *** Стеша поправлялась медленно. Весна уже прогрела землю, дул приятный ветерок и Стеше разрешили гулять. Но вскоре после прогулок, состояние её ухудшилось опять. Новый курс лечения. Врачи разводили руками и предлагали лечь в больницу. Стешу положили, стало лучше. Но как только возобновились занятия, её состояние ухудшилось опять. Она даже потеряла сознание на уроке. Родители меняли врачей, а те делали всё новые и новые назначения. Рекомендовали морской воздух, санаторное лечение и ещё массу всего нужного, без чего девочка не поправится. Предполагали даже нервное расстройство. Ещё тогда, в начале болезни, Андрей наврал дочери, что белую собаку забрали добрые люди. Дочь смотрела на отца отстранённо. Похоже – не поверила. Андрей купил щенка – йоркширского минитерьера. Стеша не выпускала его из рук. Но той радостной маленькой девочкой, какой всегда была, всё равно не стала. Она ушла в себя, как в кокон, и было ощущение, что постоянно носит в себе какую-то боль. Андрей всегда чувствовал себя хорошим отцом. Каждый вечер он поднимался в спальню дочки и целовал её перед сном. Она обнимала его, мило шутила и сама целовала многократно. Это был такой повседневный ненавязчивый ритуал. Теперь он целовал её, а она принимала поцелуй, как обязанность. Поцеловал и спасибо. Она отворачивалась и уходила в свой, только ей понятный, мир. Андрей нервничал, стал срываться на работе. Из-за своей нервозности потерял хорошую сделку. В гости приехала бабушка – мать Андрея. Она была в курсе этой истории ночных путешествий внучки. У бабушки и внучки были раньше очень доверительные отношения, но сейчас и бабушка почувствовала стену. Стеша закрылась. Её мало что интересовало. Из исполнительного и послушного ребёнка она вдруг превратилась в абсолютно равнодушно-ленивого. Съехала в учёбе моментально. И дело было не только в пропусках. *** – Но как это возможно, мам? Она полудохлая была. Мать о чем-то беседовала с Андреем, убеждала. А он никак не мог решиться. Он крутил в голове предложение матери, и всё больше понимал, что, вероятно, мать права. Тогда, под мостом, увидев старания дочери по благоустройству больной собаки, он не смог решить проблему так, как изначально предполагал: убрать, чтоб не мешала и дело с концом. Он водрузил её в машину, постелив предварительно туда картон со стен самодельного домика дочки, и отвёз псину в собачий приёмник, приют, как его называли. Собака не вставала на лапы вообще. Но Андрею было всё равно, он избавился от неё и забыл. Вернее, хотел бы забыть. Но печальные глаза дочери напоминали ему эту историю без конца. А мать сейчас настойчиво предлагала, просила съездить в приют и узнать – не жива ли собака? А если жива – забрать домой. Для Стеши забрать. Эта псина, обмазанная йодом, жутко воняющая, с засохшей кровью и калом, от запаха которой он ещё долго отмывал тогда машину, никак не вязалась с его благополучным домом. Он не мог представить свою дочь рядом с ней. Но мать убеждала и он сдался. В последнее время его жизнь, то есть внешняя её показная сторона заполнила всё пространство. Это стало наиважнейшим. Вот и сейчас, хвастаясь перед старым другом своими материальными благами, он, кажется, переборщил. Друг это в нём, вероятно, увидел. Андрей догадывался. Не потерять бы друга! Надо было поговорить с ним. Но сначала ... В приюте для бездомных животных его встретил приятный разговорчивый парнишка-волонтёр. Они зашли в большой вольер, собаки почувствовали чужого, но работник прикрикнул и лай собак успокоился. Белая собака, которую Андрей узнал сразу, лежала в углу общего вольера. Она была по-прежнему грязна. Весь зад псины был серым от пыли и того, чем бесчувственно ей приходилось испражняться. Молодой волонтёр вводил клиента, который, по-видимому, готов взять одного из их подопечных, в курс дела. Потенциальных будущих хозяев здесь любили, и уже немного умели предполагать – кому какая собака понравится. Этот приехал на очень крутой машине, выглядит респектабельно. Вероятно нужна сторожевая собака во двор. Но показать можно было всех. Клиент подошёл к очень больной собаке. Она никак не подходила для того, чтобы её выбрали. Андрей сразу узнал собаку. Работник сказал, что у неё сломан позвоночник, но она живуча, достаточно умна и в меру резва. – Её тут любят. Мы её Половинкой зовём. Умная и добрая. Жаль! Ей тут местный умелец каталку делал на задние ноги, но она сломалась. Неудобная была собаке. А настоящая дорого нам, мы вообще тут, не живём, а выживаем. Волонтёр старался: – А вы если собаку хотите взять, вон Берту посмотрите, такая породистая красотка и умница, или ... Сейчас мы с Вами в отдельные вольеры сходим ... Но клиент присел рядом с Половинкой. – Нее, не надо никуда ходить, я эту заберу. – Что? Ну ... Вы же меня поняли? Она с трудом передвигается и это не пройдёт, не вылечишь... – Я понял, – сказал клиент. Они оформили бумаги и погрузили собаку в машину. Парнишка волонтёр больше не отговаривал, хоть и был крайне удивлён выбору. Но перед тем, как машина тронулась, всё же не выдержал и спросил: – А может скажете: почему именно она? – Потому что это я её на дороге и сбил, – ответил странный клиент. Андрей уже завел мотор, но вдруг волонтёр окликнул его. – Постойте! А когда это случилось? – В конце февраля, – ответил Андрей. Парень разогнулся, сделал шаг от машины, его глаза заметались. Чувствовалось, что он сомневается: продолжать ли разговор или – нет? Но всё же решился: – Я может и зря это делаю, хочется, чтоб у Половинки появился хозяин, но ... Да, у неё были травмы, ссадины, порезы. Может Вы её и зацепили, но ... Поверьте, я хоть и будущий, но всё же уже ветврач. Позвоночник сломан у неё уже был давно, к тому же оперирован, с искусственными вставками уже. Видно её уже пытались поставить на лапы, но неудачно. Так что в том, что она не ходит, виноваты не Вы. Волонтёр, молодой ветврач ждал реакции. Вот сейчас. Чувство вины отпустит человека и вернёт он собаку в вольер. Эх! Дурак! Зря сказал. Но клиент мотнул головой, поблагодарил и тронулся с места. Собаку он не вернул. Андрей ехал домой. Он не спеша, никому ничего не говоря выгрузил собаку и вошёл в дом. Крикнул дочь. Она выглянула с лестницы. – Стеш, там во дворе тебя кто-то ждёт. Иди – посмотри. Дочь была избалована подарками отца, это её не удивило. Очень спокойно и достаточно равнодушно она спустилась, как показалось отцу, слишком долго переобувалась, и, наконец, вышла во двор. Андрей повёл её к гаражу. Следом уже шли мать и бабушка. Они тоже могли разве что догадываться, но не знали планы Андрея. И вдруг Стеша остановилась на секунду, а потом резко рванула. Она стремглав обогнула машину и как будто упала там. Мать с бабушкой опешили, быстро подошли и увидели свою девочку, в обнимку с грязной большой дворнягой, сидящей на плитке двора. Жена было подалась оттащить её, но Андрей остановил. Пусть! Важнее было увидеть счастье в глазах дочери. А они блестели слезинками неприкрываемой радости. – Ма, ба, Гретта! Это Гретта! Мне папа её привёз! Гретта! Гретточка моя! – Гретта? А я думал – Половинка, – Андрей улыбался, – Ладно обниматься-то! Задушишь подружку. Лучше покорми, и будем думать, как устроить её и сделать из Половинки нечто целое. А вечером, когда жена его в очередной раз поправила: – Не Половинка, а Гретта, привыкай давай! – Я думаю всё же это – Половинка. Надеюсь, половина утерянной теплоты и счастья с ней вернётся в наш дом. И вскоре уже минитерьер Вишенка никак не мог догнать Гретту, носящуюся по двору на своих двух передних лапах и специальной тележке вместо лап задних. А Стефания улыбалась, глядя на них. Стефания обожала отца. Андрей теперь точно понимал: не только дети учатся у взрослых, у детей можно тоже многому научиться. Им так много дано. Автор: Рассеянный хореограф. Спасибо, что прочитали этот рассказ 😇 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

В доме постоянно что-то шумело – вскипающий чайник, телевизор, телефонные игры, музыка из колонки. Все люстры и лампы были включены, озаряя захламлённую, лишённую теперь уюта квартиру... Анна хотела слышать и видеть как можно больше, хотела зацепиться за жизнь в надежде отвлечься от своего горя. Не помогало. Ничего не помогало уже два месяца... Каждый день она плакала и буквально заставляла себя жить дальше. Но как? Её Лола, самая милая, самая любимая на свете собака, умерла. Больше её нет рядом и не будет – нигде, никогда! Болезнь забрала Лолочку, бессердечно вырвала любимицу из тёплых, любящих рук Анны. В кармане она носила с собой маленький мешочек с прахом Лолы. Когда становилось совсем невыносимо, девушка поглаживала его, как бы соприкасаясь с питомицей. Анна не могла развеять его – страшилась отпустить, потерять их связь... Близкие люди не понимали, как можно впасть в депрессию из-за потери животного. «Это же не ребёнок» – пожимали плечами они, якобы пытаясь утешить девушку, помочь ей взять себя в руки. Вот и в тот вечер ей позвонила подруга и позвала в караоке. На отказ она цокнула языком и включила свои поучительные речи: – Тебе надо выходить в люди, иначе так и будешь страдать. – Я почти два месяца этим и занималась, – Анна вспомнила, как через силу ходила на все эти шумные мероприятия с кучей смеха, разговорами о глупостях и прочей ерундой. – Ну, ладно, давай тогда я к тебе приду? Посмотрим фильм, выпьем вина… – Нет! – тут же перебила девушка. Меньше всего ей сейчас хотелось принимать гостей. – Не надо. Спасибо. Всё, пока. И Анна бросила трубку. Однако через час подруга всё же заявилась и стала трезвонить в дверь, сопровождая свой приход весёлыми призывами впустить дорогую гостью. Анна сделала вид, что её нет дома. Подругу это не останавливало – она продолжала жать на звонок, а вскоре подключила к этому и звонки на сотовый... «Это просто невыносимо» – в отчаянии подумала девушка и кинулась к ноутбуку. Запрос в поисковой системе: «Посуточная аренда дома. В лесу. Уединение». Она выбрала первый попавшийся вариант и забронировала его на следующий же день. Ей было просто необходимо остаться наедине с собой. Люди с их продолжающейся радостной жизнью только угнетали ещё сильнее. Может, в тотальном одиночестве она сможет наконец прийти в себя? Понять, как ей жить дальше… ***** Ранним утром следующего дня Анна добралась до своего пристанища на ближайшие выходные. Дом был деревянный, небольшой, очень тёплый. На крыльце стояли дубовые стол со скамьёй – для чаепитий наедине с природой. Но самое главное – тишина. И ни одного человека рядом. Лишь деревья, свежевыпавший снег и много воздуха. «Лола бы здесь побегала... Обнюхала бы каждое дерево, зарылась бы в сугробы» – промелькнуло в голове Анны, но она тут же отбросила воспоминания и пошла внутрь. В планах было почитать книгу, сварить какао, слепить снеговика, поспать… В общем-то и всё. Все эти дела Анна переделала за три часа. Когда она села на стул и уставилась в окно, на часах было всего двенадцать дня. И девушку снова стали терзать мрачные мысли. Тяжесть внутри становилась всё нестерпимее, Анне было знакомо это надвигающееся чувство. «Нет, только не это. Я не могу снова чувствовать эту боль! Пожалуйста, нет!» В ужасе, спасаясь от самой себя, Анна запихнула в рюкзак бутылку с водой, пачку печенья, накинула куртку и выбежала из домика. Быстрым шагом она продвигалась вглубь леса. Идти вперёд, двигаться, не останавливаться. Не дать боли взять верх! Анна переступала через упавшие деревья, обходила ямы, спотыкалась и с трудом переводила дыхание, но продолжала свой путь. Продолжала до того самого момента, пока не поняла, что заблудилась... Остановка. Хруст снега от её шагов резко прекратился. Анна огляделась – деревья. Больше ничего. С какой стороны она пришла? Девушка пыталась сообразить, но тщетно. Всё было одинаковым. Она села на пень, глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Закрыла глаза – надо сосредоточиться. Понять, как действовать. «Просто буду идти прямо. Куда-нибудь да выйду». Девушка запустила руку в карман и погладила мешочек. Затем решительно открыла глаза и, не успев двинуться, замерла. Перед ней стоял пёс – большой, чёрно-серый, покрытый клочками линяющей шерсти. Он внимательно рассматривал Анну. Глаза его были безобидными, выражение морды – чутким и вдумчивым. Какое-то время Анна тоже молча смотрела на животное. – Я заблудилась. Не знаю, что мне делать, – поделилась она с псом. Эти слова были не только об этом дне, об этом лесе. Она говорила в целом, о себе. О смерти Лолы. В глазах заблестели слёзы. Пёс медленно развернулся и двинулся вперёд. Сделав несколько шагов, он обернулся к Анне, мол, идёшь? И Анна пошла. Сама не ведая, что делает, она безоговорочно доверилась своему мохнатому проводнику. ***** – Лола была со мной целых двенадцать лет... – Анна следовала за псом, погруженная в собственные мысли. Ей отчего-то захотелось делиться ими. – Она была очень, очень доброй. Наверное, как и все звери, да? Пёс спокойно вышагивал, подстраиваясь под темп девушки. Его тёмная шерсть выделялась на белом снегу, так что Анне не нужно было внимательно следить за ним. Она могла сфокусироваться на своих чувствах и просто идти, идти вперёд. – Я забрала её совсем малышкой. Малюсеньким, нежным комочком. С очень мягкой шерстью, малышковой такой. У тебя тоже такая была, наверняка, – Анна улыбнулась. Пёс слушал и продолжал идти, пока девушка рассказывала ему свою историю. С самого начала, с самого щенячества Лолы. Странное дело – разговоры эти не были ей мучительны. До этого она не могла даже думать о любимой собаке, каждый её образ в голове приносил удушающее страдание. А здесь, рядом с этим загадочным, непонятно откуда появившемся псом, ей приятно было всё вспомнить. Анна говорила так много, что вскоре почувствовала, как пересохло во рту. Тогда-то она и поняла, что обронила свой рюкзак – его не было за плечами. Жажда была сильной. – Как же так... – посетовала она и начала обследовать глазами землю. Девушка посмотрела назад, на пройденный путь – может, развернуться и поискать там? – Долго нам ещё идти? – Анна обернулась к псу и наткнулась на пустоту. Его там не было. В панике озираясь, Анна стала звать животное. – Ты куда исчез? А как же я? Эй, где ты? Девушка не могла двинуться с места. Она просто стояла и растерянно смотрела из стороны в сторону, понятия не имея, что теперь делать. И тут у её ног рухнул… рюкзак. Рядом стоял пёс. Странно, как и в первое его появление, она не услышала звука шагов. – Как же ты его нашёл? – Анна погладила пса и отметила, какой он тёплый. Девушка отпила воды, съела несколько штук печенья, а затем предложила всё это своему проводнику. Он деликатно отказался, отвернув морду, и продолжил дорогу… ***** Анне казалось, что лес был бесконечным, как и её история. Всё то долгое время, что они шли, девушка, не переставая, рассказывала о Лоле. Вспоминала каждый случай, описывала мельчайшие детали. Много смеялась и немного плакала – но не горькими, а нежными слезами. Смеркалось. Температура стремительно опускалась. Лес погружался в морозную, призрачно-сероватую дымку. Каждый шаг давался Анне всё труднее. Ноги закоченели, пальцы на руках еле двигались. Лицо будто покрылось корочкой льда. А дома всё не было видно. В какой-то момент девушка прервала свой рассказ и подумала, что пёс ведёт её по ложной дороге. Не заблудились ли они окончательно? – Не могу больше... Ноги не двигаются. Не чувствую ног, – прошептала Анна и рухнула прямо на землю. Затвердевшие пальцы сжали мешочек с прахом. Она едва ощущала его текстуру своими онемевшими руками. Пёс со спокойным, терпеливым выражением приблизился к Анне и лёг прямо на её ноги. Он был тяжелым, пушистым и очень тёплым. Анна запустила в него свои руки и тут же почувствовала, как они стали отогреваться. – Какой ты тёплый… Неужели ты совсем не мёрзнешь? Пушистик... – Анна прижалась к нему всем телом. Когда она немного пришла в себя, история продолжилась. Осталась последняя её часть. Последний год с Лолочкой... И Анна стала рассказывать. О дне, когда Лоле поставили страшный диагноз – рак печени. Как они проходили бесконечные обследования. Про операцию. Ещё одну операцию. Попытки заставить больную, ослабшую собаку съесть хоть что-нибудь. Про то, как её девочка день за днём угасала, а она ничего не могла с этим сделать. И, наконец, про то, как Лола умерла. Закрыла глаза и больше никогда их не открыла... Горячие слёзы стекали по щекам Анны и падали на шерсть пса. Тот слушал молча, внимательно. И продолжал согревать. История была окончена, оставив после себя много-много тепла. Анна согрелась. Согрелись её ноги, руки, щёки. Согрелось её сердце. Только рассказав всё до конца, девушка поняла, что всё это время у неё были закрыты глаза. Когда она их открыла, уже окончательно стемнело. И вдали, среди плотно стоящих деревьев, она увидела тёплый, проглядывающий из-за стволов свет. Свет из окон дома. Ещё каких-то несколько минут, и они добрались до дома. Пёс довёл Анну до самой двери. – Проходи, спаситель, – пригласила девушка, но тот не двинулся с места. Анна озадаченно сдвинула брови: – Ты не пойдёшь в дом? Идём же, можно! Ляжешь спать рядышком. На улице такой мороз! Но пёс сел на крыльце и устремил взгляд в лес. Анна нерешительно зашла в дом, закрыла дверь. Подсмотрела за псом из окна – он продолжал сидеть и глядеть вдаль. Ещё одна попытка. Анна открыла дверь: – Ну же, заходи! Никакой реакции. Пёс всем своим видом показывал, что проходить не будет. Что его вполне устраивает крыльцо. Анна вернулась в дом, села на диван и тут же, разморённая, провалилась в сон. Глубокий, без тяжёлых сновидений и тоски… ***** Утром, едва открыв глаза, Анна тут же вспомнила о псе. Как он там? Неужели так и просидел всю ночь на крыльце? Девушка помчалась наружу. Пса там не было. Не осталось ни единого следа от его пребывания – ни отпечатков лап, ни пятна на месте, где он сидел. Будто его и не было вовсе. Будто он ей привиделся. Анна посмотрела в глубину леса. Туда, куда смотрел её проводник накануне. Лучи раннего утреннего солнца пробивались сквозь ветви. Снег поблёскивал от струящегося с неба света. Чарующая тишина нового, только зарождающегося дня. Глубокий, полный жизни вдох. Светлая, благодарная улыбка. Она была готова. Анна достала из кармана мешочек и в последний раз прижала его к груди. Ещё одно мгновение, и она развеет прах, отпустит свою девочку, оставив в сердце лишь тепло и любовь. Тепло и любовь, вернувшиеся благодаря таинственному проводнику и победившие горе... Автор: АНАСТАСИЯ ЗОЛОТУХИНА. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 🌟 И ожидайте новый рассказ совсем скоро 👀

Отдуваясь, Матюша уже скинул шапку, расстегнул тулуп, соврал с шеи ненавистный шарф, коим его вечно кутает жена, Степанида. — Глафира Кирилловна, да открывайте ради Бога! Провороню же! — басил Матюша, рослый, коренастый мужик. Если он вставал перед кем из односельчан, то застил своим огромным телом солнце. Иногда его даже специально просили постоять рядом. «Уж больно от тебя тень ладная!» — довольно качали головами старушки и гладили Матюшу–богатыря по руке. Погладили бы и по плечу, и поцеловали его, работящего, доброго, в лоб, тепло, по–матерински, но не достать, уж больно высок парень уродился, в отца, в Колосову породу. Они там все такие. А девочки у них выходили, ну что тебе Дюймовочки, тростиночки, камышинки у речушки, в маму, Дарью. Матвей тем временем кинулся к окошку. Но то было занавешено белыми веселенькими, с вышивкой по краю шторками, ничего не разглядеть. — Спят они что ли?! Привыкли там, в своих Москвах кемарить до полудня. Ух, упущу момент, потом не выйдет ничего! И Стеша более не отпустит… Ах! Глафира Кирилловна, милая, откройте! Горит всё внутри, аж в горле булькает! Нет мочи терпеть! Не губите, спасите! Дернулась шторка за чистенькими окошками, приникло к стеклу женское лицо, румяное, разомлевшее ото сна, совсем ещё молодое, нос курносый, глаза смеются, хлопает Глаша длинными густыми ресницами, быстро заплетает тяжелую косу. Она уже оделась, видимо, сидела просто у зеркала, любовалась собой и безмятежностью деревенского утра, а тут шум, гам, Матвей прибежал… — Что вам, Матвей Ильич? Случилось что? Матери опять плохо? Я сейчас! Сейчас выйду, накину теплое только! — кивнула Глаша мужчине, а тот всё шевелил густыми бровищами, морщил лоб, кивал куда–то за деревню, в поле, туда, где на пригорке возвышалась старая церковка с колокольней и вспыхнувшим золотом куполом. Церковь отстроили совсем недавно, кое–где еще не закончили отделку, а местные жители уже приходили туда, помогали расчищать территорию от строительного мусора, женщины разбивали клумбы, детишки, с разрешения батюшки, белили стены. «Да что же там у него? Неужели у отца язва открылась? А я совсем не умею с язвами… Или Стеша его рожает? Тогда надо не ко мне, надо к бабе Варе бежать! Зачем он так топает?! Провалится же крыльцо!» — нахмурившись, подумала Глаша, сдернула с гвоздя душегрейку, сунула ноги в валеночки, распахнула дверь. Ох, как она была хороша! Свежая, теплая, с пухлыми детскими губами и ямочками на щеках… От неё пахло сном, еловой смолой, немного блинами и томленой в печи картошкой. Или не от неё, а из самой избы, веселой, прибранной, светлой и с котом Васькой на окошке. Вася щурился от солнца, шевелил усиками и урчал, потом лениво соскочил на пол, тоже вышел встречать Матвея. — Давайте милерт ваш, Глафира Кирилловна! Давайте всё, что там надобно, не поспею же! — раскачивался на крыльце Матюша, скрипели под ним доски, гнулись, стонали. — Какой милерт? Что стряслось? Вы здоровы ли? — испугалась Глаша. Она сейчас одна, баба Ира уехала вчера в райцентр, а тут такое… — Может вам присесть? Она потянулась, хотела потрогать Матюшин лоб, стала подпрыгивать. — Да что вы, как Жучка, скачете? Несите поскорее принадлежности. Ведь улетят! Улетят, окаянные! Покаркают и сгинут! А я Степаниде обещал культуру в избе навести! — Матвей шумно выдохнул, брови его совсем уж осатанели, заходили ходуном. Глаша на миг застыла, а потом стала смеяться, обхватила себя руками, даже заплакала от того, как ей стало весело. — Сейчас, Матюша! Сейчас! Милерт! Мольберт, Матвей! Принесу я тебе и милерт, и всё, что там надо. Милый вы мой! — Она метнулась в горницу, захлопала дверцами шкафов, потом вынесла на крыльцо старенький этюдник, сумку с красками и кистями, завернутыми в тряпицу. — Вот. Вот тут всё. Живописец вы наш! — И не смейтесь! Чего смеяться–то?! Мож я великим стану, Стешу свою запечатлею на холсте, а?! И будете гордиться, что с таким великим живописцем обитаете! — насупился Матвей, сграбастал всё своими ручищами, повесил этюдник на плечо, загромыхали в нем масленки и какие–то железяки. — Поспешу. А то разлетятся! Саврасов ваш успел, так и я должОн! Спасибо, Глафира Кирилловна! На блины к нам приходите, Стеша ужо с утра печет. — Он неловко расшаркался, скатился с крыльца, обернулся, молодцевато подмигнул смеющейся хозяйке. — Погоды–то какие стоят, Глафирочка! Солнце печет, поля уж раздеваются, глядите! — Он выбросил в сторону руку, широко, вольно вдохнул. — Матвей, шарф как же?! Продует! Застегнитесь! — крикнула ему вслед Глаша, а потом сорвала с плеч платок, закружилась, запрокинув голову и улыбаясь. Летела за ней коса, летела тяжелая, широкая юбка, кружилось над головой небо, и солнце, круглое, желтое, пышущее жаром, ноздреватое, как дрожжевой масляничный блин, прыгало и кружилось вместе с Глафирой. А Матвей уже стоял на пригорке, держал своими медвежьими, неуклюжими ручищами кисти, размазывал на палитре краски и, закусив язык, малевал на сером холсте церковку, поля с проталинами, худые березы и сидящих на них грачей. Те горланили, перелетали с ветки на ветку, суетились у гнезд. Весна пришла, грачи прилетели, грядет тепло, а потом и душное, летнее марево. Оживает природа, просыпается. Из каждой избы пахнет блинами, сторожит Васька сметану, следит за Глашей, бьет хвостом по лавке. А Стеша ждет домой своего художника, завтраком кормить. Вот нарисует Матвей своих грачей, принесет «культуру» в избу, успокоится, тут и рожать можно, уж сроки подходят… Автор: Зюзинские истории. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 🙏

— Ушла что ли? — уже как будто сама с собой стала разговаривать Таня, нагнулась, чтобы снять сапожки и только тут заметила, что на полу в прихожей стоят тапки. Обычные, самые дешевые мужские тапки в клеточку, сорок пятого размера. Новые, только–только, кажется, с них срезали этикетку и «пустили в плавание». ЧуднО! Танюшка стояла и растерянно смотрела на тапочки, потом на ключи, на дверь, которая была целёхонька, опять на тапочки. Может, она квартирой ошиблась? У них с мамой таких размеров с роду никто не носил. Ну отец только, так его нет уже полтора года. Зачем–то на цыпочках Таня прокралась к закрытым дверям залы, прислушалась. Там было совершенно тихо. И двери родные, и стены тоже, кажется, не чужие. И, вон, картина висит: дама на красивой, шоколадного цвета лошади, а рядом мальчик. Эта картина очень нравилась Светлане Петровне, Таниной матери. Татьяна осторожно приоткрыла одну створку, заглянула в комнату. В кресле под торшером сидела ее мамуля и, кажется, спала. На коленях, как обычно, вязание, на цепочке очки, на голове красивая прическа. Танина мама была не из тех, кто ставит на себе «крест» только потому, что нагрянула пенсия и ушел из жизни муж. — Надо всегда, Таня, себя соблюдать, причесываться надо, красоту наводить! — упрямо тянула через неделю после похорон дочку за руку Света, а Таня все забивалась поглубже под одеяло. — Зачем, мама? Ну зачем это сейчас? У нас такое горе, мама! А ты про какую–то ерунду! Оставь меня в покое! — Татьяна вырывалась, отпихивалась, но мать не отставала. — За тем, что твоя жизнь, Таня, продолжается. И моя тоже. И надо ее жить, а не кусать потом локти, что всё пропустили. Хотел отец пойти с нами в парк? — Ну, хотел, — буркнула Татьяна. — Значит, вставай, одевайся, поешь, конечно, я омлет приготовила, и пойдем в парк. И оденься поприличнее, поняла? Мы идем с отцом в парк! Иногда Тане казалось, что у ее матери чуть поехала крыша. Какие парки, магазины, торты «Наполеон» по субботам, пение романсов и походы в театры, если отца нет, и это все никому уже не важно! — Мам, давай, ты успокоишься, посидим дома, валерианки я тебе дам, а? — миролюбиво гладила маму по сутуленьким плечикам Таня. — Ты просто немного запуталась, да? А мы распутаем, и все будет хорошо. — Да ничего я не запуталась! — скидывала дочкины руки женщина. — Я не дам тебе и себе зачахнуть, поняла? Папа твой такого бы не хотел. Он активный был, интересовался всем, чем только можно. Вот и мы станем так жить! Уход Николая Викторовича, Таниного отца, не был внезапным. Болезнь, врачи, несколько операций, бесконечные надежды и разочарования. Света как будто приготовила себя к его концу, они даже иногда разговаривали о том, как все будет «после». — Раскисать не сметь, поняла, Светка? Жить, Таню замуж выдать, внуков вынянчить — вот твоя первоочередная задача. А по мне слезы лить отставить! Хватит, и мне покой нужен, не рви ты мне сердце хоть там! — Он показывал пальцем на небо, и жена кивала. Она все сделает, как он хочет. Всё–всё!.. По сути, из плотного, занавешенного чёрными бархатными шторами горя, душного, ночью беспокойного, а днем сонного, немощного, Таню, папину любимицу, звездочку и карамельку, вытащила именно мама. За грибами, за картошкой, за капустой и ягодным вареньем, за новыми сапогами, в театр, кино, в музей — она таскала ее везде, буквально волокла за руку, не слушая возражений. Если за съестным, то на самый дальний рынок, если за вареньем, то вообще в деревню, к своей знакомой, Надежде. Та Татьяне казалась странноватой, с причудами, суевериями и наносной верой в потусторонние силы, но варенье у нее было — пальчики оближешь. А как красиво, господи! Рядом с деревней Ока с островком посередине, песок на нем белый–белый, сказка! С другой стороны церковка на холме, старинная, белокаменная, с золотыми маковками и горящими под солнцем крестами. И поля… Засаживать, застраивать нельзя, Ока все равно весной потопит, значит остается просто любоваться. Жадные до воды люпины, Иван–Чай с его белым пушком поверх отцветающих сиреневых метелок, похожие на беличьи хвостики колоски разнотравья… И поверх всего этого медовый аромат таволги. Тетя Надя собирала пучки трав, развешивала по избе, добротной, срубленной из толстых бревен, пела и сыпала прибаутками, а потом вела своих гостей в баньку. — Не пойду. Я тут посижу, — тускло отвечала Таня, отворачивалась. — Не надо тут сидеть. Что ты, сиделец, чтобы тут сидеть? — махала рукой Надежда. — Иди, иди! Как рукой, твою печаль снимет. И папка мою баню любил. Ох, любил… Тут обычно тетя Надя замолкала, виновато смотрела на Светлану Петровну. Была у них какая–то тайна, на троих, но Тане никто ничего не рассказывал. Один раз только мать обмолвилась, что Надя ведь замуж собиралась, почти уже расписались, но не срослось. И Таня понимала, что ее мама стала разлучницей, и наверняка тетя Надя просто так жениха отдавать не хотела… А потом все как–то разрешилось, и две этих женщины сдружились. Всякое бывает… Таня растягивалась на горячих досках парилки, красивая, крепкая, раньше бегом занималась, сейчас забросила, но мышцы до сих пор упругие, налитые силой. И закрывала глаза. Пар, травяной дурман, березовый дух — все уносило ее прочь от беды, туда, где папка был еще молодой и здоровый, где катал ее на плечах, и было так хорошо… Обратно тащились с банками варенья, уставшие, сонные. Но вот после таких поездок Таня, действительно, оживала. Права мама, надо жить, пока есть такая возможность, как бы ни банально это звучало. И Светлана Петровна жила, вот, задремала немного, но вся собранная, хоть сейчас на выход. — Маам! Мамочка! — тихонько погладила ее по руке Таня. Светлана встрепенулась, как воробышек, повертела головой, потом остановилась взглядом на дочкином лице. — Мам, я капусту купила, в субботу тогда заквасим. Ты как тут? Душно, я окно открою. Ужинать что будем? — Татьяна щебетала, а мама любовалась ею. — Да, мам, а что там у нас в прихожей тапки мужские стоят? Откуда? Светлана Петровна сначала растерянно вскинула бровки, потом собралась с мыслями, махнула рукой. — Ой, да это слесаря я ждала. Понимаешь, кран на кухне потек, а Андрюшка из седьмой, что обычно нам делает, сегодня в отъезде. Вот я и вызвала из ЖЭКа. Дай, думаю, тапки приготовлю, чтобы не голыми ногами, пол–то холодный, застудится… Она говорила быстро и очень сумбурно, и про пол, и про слесаря, и про соседа Андрея Самсонова, что, действительно, иногда помогал женщинам по хозяйству. А потом и вовсе встала, пошла в прихожую и засунула тапки в шкаф. — Так я не поняла, приходил он или нет? — спросила, нахмурившись, Таня. — Кто? — Слесарь. Мам, ты слесаря вызывала, он приходил? — Ах, слесарь… Да, был. Все хорошо. Ну, пойдем на кухню, и правда ужинать пора… Скоро про тапки все забыли, даже сама Светлана Петровна. Было много дел: сначала рубили и заквашивали капусту, потом соседи снизу завалили их яблоками, поздними, в ящиках, ароматными. Пришлось как–то реализовывать, готовить повидло, пастилу и печь бесконечные яблочные пироги. Как только Таня вынимала очередную шарлотку из духовки, Светлана Петровна тут же открывала окошко и гнала ванильно–яблочный аромат на улицу. — Мам, ну ты чего?! Сама ж говорила, холодно, а духовка хоть кухню прогрела. Закрой сейчас же! — возмущалась Таня, перекладывая выпечку на блюдо, облизывала сладкие пальцы. — Ой, да, я не подумала… Конечно! Вот немного проветрим, и всё. А то дышать нечем… Нечем совершенно… В один из таких дней к ним в дверь позвонили. — Андрей? Ты чего? У нас все в порядке, — Таня устало смотрела на топчущегося на коврике мужчину. Он был на пять лет старше Тани, дразнил ее в детстве и дергал за косички, а потом ушел в армию, и Таня ужасно переживала и ждала, а когда он приехал и стал горланить под окнами песни, разочаровалась. Даже нет, не в этот момент, а когда увидела, как он облизывает тарелку. Светлана пригласила его на борщ, «ну надо же побаловать мальчика», и вот он его съел, вытер все хлебным мякишем — и тарелку, и ложку, и губы. А потом еще и облизал. Фу. Вот с того самого момента Таня поняла, что замуж за него точно не пойдет. — Да я просто так зашел. Смотрю, Светлана Петровна мне в окошке машет, вот я и зашел. Ах, да, вот еще, она просила масло машинное, ну я отлил вам в баночку… Таня удивленно хмыкнула, взяла протянутую ей банку, поставила на полку. Зачем матери машинное масло?! Уж не купила ли она мотоцикл в свободное от забот время?! — Ой, Андрюша, как вовремя! Ты масло принес? — заворковала за дочкиной спиной Света. — А у нас пирог готов. Таня такие пироги печет, просто пальчики оближешь! Зайдешь? Ну, я вижу, Таня тебя уже пригласила. Таня, Танечка! Предложи гостю тапочки! В шкафу есть. Андрюша, у вас какой размер? И оказалось, что как раз сорок пятый, и тапочки подошли очень хорошо, и Андрей сунул в них свои длинные ступни с протертыми на пятках носками, пошевелил зачем–то пальцами и проследовал за Светланой Петровной на кухню. — Ой. А что же мы здесь? — спохватилась вдруг она. — Давайте–ка в гостиную, Таня, постели там скатерть, пожалуйста! Ну такой пирог нужно есть только за красивым столом и с чаем в фарфоровых чашечках. Таня! Тань, чего ты стоишь–то?! А она не стояла, она кипела вся, от макушки до пяток. Что только ногами не топала. — Мама! Андрей спешит. Он должен идти, и поэтому я заверну ему кусок пирога с собой. Да? — строго спросила она у соседа. — Нет, — не понял намека тот. Андрюша был вообще немного туговат на ум. — А я говорю, что вам пора. Мама, принеси фольгу, я заверну кусок! — Брось, Танюшка! Я посижу. Раз твоя мама хочет, я посижу, мне не трудно! — выпятил губки Андрей. За последний год он обрюзг, заплыл как–то. Тане это не нравилось. — Конечно посидит! И попьет, и поест. Всё! Всё готово, чайник вскипел, садимся! — скомандовала Светлана Петровна. Попили чай, Света щебетала, расспрашивала гостя о жизни, о работе, о планах на будущее. Тот пожимал плечами, рассказывал, что, вот, думает дачку строить. — Дача — это хорошо! И деткам будет, где играть! — кивала хозяйка, наливала ему еще чая. Андрюша любил поесть, а вкусно поесть и подавно. И сучил под столом ножками в клетчатых тапках, улыбался и облизывал пальцы… Выпроводить его получилось только через два часа. — Мама! Не смей больше нас женить, поняла? — набросилась на Светлану Таня. — Думаешь, я не понимаю, что ты задумала? Ну неужели не нашлось никого получше? — А при чем тут ты?! Таня, я бы на твоем месте не считала себя пупом земли. Я просто по–соседски мило общаюсь с этим мальчиком, вот и все. Ты тут совершенно ни при чем! — хлопала глазами Света и тут же находила себе кучу дел, важных, не требующих отлагательств… Тапки надежно угнездились в прихожей, им даже выделили место на подставочке, рядом с Таниными сабо. И Андрей стал бывать у Светланы Петровны часто–часто. Чуть ли ни каждый день. Таня же, как только он появлялся, уходила к себе, говорила, что ей надо работать. Андрей не утруждал себя менять часто носки, и скоро тапки стали дурно пахнуть. Татьяна их выкинула, демонстративно бросила в пакет и отнесла с остальным мусором на улицу. А Света купила новые, точно такие же. — Мам, а может, тебе к нему переехать? Ну что он ноги топчет, сюда ходит? — зашипела Татьяна. — К кому, детка? — К Андрею твоему. — Ой, опять ты за свои мысли! Мы просто добрые друзья! И хватит об этом, — отрезала Светлана Петровна, строго посмотрела на дочь, потом добавила: — Как тебе не стыдно?! Я любила только твоего отца. — Тогда я выкину! Тапки эти опять выкину, — кивнула в сторону прихожей Татьяна. — Оставь. Так надо! — И мать ушла, обиженно поджав губы. Иногда к Танюшке приходили подруги, сидели на кухне, чаёвничали. — Ой, Таня, что я вижу! — громко, баском сказала, даже еще не войдя в квартиру, Галочка, крупная, статная женщина. — Мужские тапки! Неужели?! — Да ну, девочки, — Татьяна брезгливо подцепила клетчатую обувку двумя ноготками и отбросила в сторону. — Это к матери. И давайте больше не будем об этом. Но куда там! За чаем только и разговоров было, что о владельце таких больших ног. — Как зовут? Где живет? Что? В вашем доме? Какое приятное совпадение! И что он, кто? Как никто?! — сыпались вопросы, восклицания, уточнения. — А он, между прочим, без десяти минут кандидат наук. Наш Андрей — инженер. И не закатывай, Таня, глаза! Да, он немного… Немного расхлябан, но всё это можно исправить. А годы идут! Таня! — Светлана Петровна испуганно всплеснула руками, а Татьяна, красная, злая, уже натягивала шапку и искала на вешалке свой пуховик. — Танечка! Ты что, уходишь? — Да, мама. Годы–то летят! Пойду, кинусь во все тяжкие. Ну а что?! И Андрейку с собой возьму! — хохотнула Танюшка и выскочила на лестничную клетку. Галина и Даша бросились за ней, извиняясь и уговаривая тетю Свету не беспокоиться. Они выбежали во двор, поискали глазами Таню. А она, опустившись на колени, зачем–то ковырялась в снегу. — Танька, ты чего? — окликнула её Галина, широкими шагами направилась на помощь. С Таней явно что–то случилось, ее надо спасать! — Девочки, тут собака! С ней беда, скулит. Ее уже снегом присыпало, давно, видимо, лежит. Даша, Галочка, помогите мне! Надо ее домой отнести. Подошедшие подруги разглядели лежащую в снежной каше небольшую собаку непонятно какой породы. — Дворняга что ли? — пробасила Галка, бухнулась на колени, даже шубу не пожалела. — А вдруг бешеная? Таня, Галочка, отойдите! Я боюсь! — запищала Дарья, прижала руки к груди. — Девочки, хватит валяться! Идите домой! — кричала из окна Светлана, но Таня только махнула на нее рукой. — Не бешеная. Давайте поднимем ее и понесем. Ну! — строго приказала Татьяна. Подруги послушались, подстелили под пса Галочкин платок, сделали нечто похожее на волокуши и потащили пострадавшую к Тане домой. — Стойте! А ну стоять! — заорал вдруг вынырнувший из–за поворота мужчина, замахал руками. — Бежим, девчонки! Это он ее «того»! Скорее! — Женщины побежали, чуть не роняя свою драгоценную ношу. Зашли в подъезд, думали, что успели, но нет, мужчина ворвался вслед за ними, матюгнулся, но, увидев широко распахнутые глаза Тани, насупился, извинился. — Что вы сделали с собакой?! Всё, теперь она наша, поняли? — загородила своей широкой грудью подругу Галина. — Я ничего не делал. Она испугалась фейерверка, убежала. А вот что вы с ней сделали? — Мужчина стал выхватывать скулящую собаку, но не получалось. Даша и Таня не поддавались. — Мы ничего не делали. Она в снегу лежала, бедная. Может, машина сбила… — пояснила Таня. — А может инфаркт… — протянула Галка. Все посмотрели на нее, потом спохватились, побежали к лифту. С Галиной шубы на кафельный пол сыпались шматы снега, таяли, расплывались грязными лужицами. — К нам давайте, я воды согрею, помыть бы собачку! — распоряжалась Татьяна. В детстве она, как и многие, хотела быть врачом… Светлана Петровна удивленно открыла рот, отступила, пропуская в прихожую спасательную команду. — Грей! Грей, милый, да что же ты? Ну? — шептал мужчина. Пес жалобно заскулил, стал облизывать тянущиеся к нему руки, а потом вдруг повернул свою лохматую умную голову в другую сторону, вздрогнул и зарычал. — Чего это он? Может и правда бешеный? — отпрянула Дашка. Хозяин собаки на миг задумался, выпрямился и вдруг быстро протянул руку к Андреевым тапкам и бросил их подальше. — Что это вы тут распоряжаетесь? Не у себя дома! — рассердилась Светлана. — А ну быстро верните тапочки на место! — Грей их боится. Извините, я не в том смысле… Просто… Его били тапками. Прежний хозяин бил. Потом спился, и Грей попал в приют. А теперь он у меня. Он еще не оправился, не привык, не надо, чтобы он их видел. Татьяна, злорадно улыбнувшись, вскочила и, взяв тапки, выставила их за входную дверь. — Извини, мама, ну так сейчас лучше будет, ты же понимаешь… — пожала она плечами. Грей потихоньку приходил в себя, попил воды, а девчонки и Серёжа, как звали его хозяина, суетились вокруг. — Ой, девочки, а у него глаза голубые, как у хаски! — протянула Галя, шмыгнула носом. — Хороший пес, хороший… Грей лизал ее руки, добрые, большие, шершавые Галочкины руки. — Ну как же без тапочек?! У нас все в тапочках… — хваталась за соломинку Светлана Петровна. — Ой, мама! Хватит уже! — отмахнулась Татьяна. — Я сейчас машину подгоню, мы в ветклинику поедем, — Сергей похлопал себя по карманам, ища ключи. — Мы с вами! — вышла вперед Дарья, решительно кивнула… Когда они уже выносили Грея в Сережин «Форд», в гости заявился Андрей, увидел на лестничной клетке свои тапочки, удивленно вытянул лицо. — Нет времени объяснять! Грей их не любит. Мы поехали! — протараторила Таня. — Мама! К тебе сосед! — крикнула она за спину и протиснулась мимо Андрюши в лифт. — Заносите, сюда, вот так, осторожненько… Андрей был неплохим парнем, даже помог уложить собаку на заднее сидение, вздохнул. От него пахло чесноком и кетчупом, а на свитере Галина разглядела большое затертое пятно. — Ой, да вы не расстраивайтесь! Пойдемте к Светлане Петровне. Что там у вас было? Торт? Идемте! — взяла инженера в оборот Галочка. — Я, признаться, собак боюсь, да и в машине мало места… Тапочки вернули, Андрея напоили чаем, Галочка улыбалась ему и рассказывала тете Свете, как он помогал с собакой, такой сильный и благородный. — Ну что ж… Тогда и забирай его себе, Галя… Не сработала Надеждина примета про тапочки. Не прижился он у нас. Забирай… — прошептала девушке на ухо Светлана Петровна, вздохнула. Андрюша растерянно пожал плечами, Галка пораскинула мозгами и кивнула. …Сергей из–за Грея так и не носил тапки, ни клетчатые, ни в рубчик — никакие. И Таня не носила, она любила ходить босиком. Грей обнимал ее ступни лапами и прижимался к ним мордой. И она боялась пошевелиться, разбудить пса. Серега приносил им чай, гладил Таню по животику. — Пинается! Вот! Вот, чувствуешь? — шептала Татьяна и прижимала руку мужа к себе. Он кивал и улыбался. Скоро уже… Скоро родится их сын или дочка. Как же хорошо! Иногда к ним в гости приходили Галина с Андреем. Тот уже не вылизывал тарелки и вообще вел себя немного культурнее что ли. Сказывалось Галино воспитание. Дашка познакомилась с ветеринаром, вот–вот тоже должны пожениться. — Ну, видишь, Надька, и тапки твои тут ни при чем! Я же говорила, что всё это ерунда! — теперь уже возмущалась Светлана Петровна. У нее в кладовке хранилось пять пар тапочек разного размера, мужских, в клеточку, чтобы приманивать женихов для Тани. Так велела сделать подруга. Не пригодились тапки как будто, куда их теперь девать?! — Ой, ты тоже скажешь! Хорошо же все разрешилось! Сразу мужики к вам косяками пошли! Жди, и к тебе придет, — хрустя огурцом, отмахнулась Надежда. — Приезжай, Светка, поболтаем, погадаю тебе… — Не надо. Не хочу гадать. А вот приехать могу, — кивнула Света. — Тапки привезу, кому–нибудь раздашь там. Через некоторое время все члены правления ходили по избе в одинаковых тапочках, в клеточку, очень удобных. А председатель даже послал Светлане Петровне банку меда со своей пасеки, в благодарность. Вот так и приманила Света счастье в свой дом, огромное счастье, безразмерное… Автор: Зюзинские истории. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 👍

Да, это должно было когда-то случиться. Столько лет никакая техника не протянет. Он осмотрел мотоцикл и вдруг понял, что запах этот идёт откуда-то извне. Он проехал ещё чуток, дорога вела выше. И вот отсюда, с холма, вдруг, и правда, увидел широко разлегшийся над вершинами деревьев дым. Торфяники? Но что-то его насторожило. Там, в той стороне, не было торфяных болот, да и дым от торфяников другой – сизый, прозрачный. И запах здесь был совсем другой, не такой ядовитый, не торфяной... Веня открутил крышку бензобака, заскорузлыми серыми пальцами снял с багажника баклашку с бензином, долил – решил все же сделать крюк. Если это серьезное пожарище, надо сообщить в поселке. Сообщить, чтоб потушили, а то не дай Бог до большой беды. Не то чтоб Веня переживал за селян, нет. Гори они... Их он недолюбливал скорей. Как и они его. Когда вваливался в магазин, бабы расходились в стороны. – Помылся бы ты что ль, Веня, – сказал в прошлый приезд отдаленно знакомый мужичок. Веня отмолчался, взял, что нужно ему и уехал. Да пошли они все! Веня уж давно не мылся, не брился, да и дом не убирал. Топил печь, кормился сам и кормил скотину, чтоб не пропасть, убирал за собой все, что может сгнить, да и только. Кому нужна уборка эта? Все равно один... И пусть бы горели все эти людишки, вот только там ведь и дети... Да и отовариваться где-то нужно. В общем, Веня повернул в тайгу по узким, едва различимым тропинкам. Клокотал его старый Иж, распугивая живность незаглушенным звуком мотора. И вот выехал он на широкую грунтовку среди нависших сосен, двинулся по ней. Дым нависал все больше, но Веня двигался. Впереди слышал вой – не то собак, не то волков. Уж ругал себя, собирался повернуть, когда ветер вдруг сменился, и дым, отвернув, оголил ему пепелище. Это была деревня, но тихая, без крика петухов, без мычания коров и людского гомона. Выли лишь собаки. Ох, неужто погорели? Беда... Веня проехал по дороге села, оглядывая сгоревшие срубы, черные столбы и остатки печей. Уж не понять было – где тут дома, где сараи – сгорело всё. Веня, тряпьем, которое нашел в люльке, замотал себе лицо, проехал по селу разок другой. Народу тут уже не было. И тогда Веня решил чуток поживиться. Он начал искать погреба. Он выискивал – где б тут были ямы, подполья, зная, как местные любят заготовки. Жил он один, отшельником в глухой тайге. Когда-то там была метеостанция, и они с женой на ней работали подсобными рабочими. Потом метеостанцию ликвидировали, вывезли оборудование и людей. А их вывозить не стали, и они остались, потому что здесь уже был их единственный дом. Здесь они обросли хозяйством – козы, овцы, куры. За пятьдесят километров ездили в поселок, чтоб закупить все необходимое. Пенсия была у жены – на нее и жили. Жена любила шить, всегда в доме были куски материи, одежду она мастерила сама. Детей Бог не дал. Но жена умерла, схоронил он ее сам, и остался один. Целый год жил он вообще без денег, ел запасы, охотился, берег каждую спичку, разводя огонь на старых углях. А потом уж и он стал пенсионером, и казалось ему – богачом. Спички, бензин, минимум продуктов – ездил в поселок он раз в месяц, а зимой и вовсе не ездил по три месяца, к зиме готовился заранее. Сейчас он искал подвалы, грибы и ягоды его не интересовали, их у него достаточно и у самого, а вот соленья б и картошку взял. А ещё знал он, что мог быть в подвалах селян самогон. Хотя, деревушка всего скорей была староверская, а у староверов с этим не густо. Он уже перемазался в золе, раздвигая горелые бревна, когда нашел, наконец один подвал. Открыл крышку и ахнул – и капуста в бочках, и картошка, и даже несколько бутылей какого-то вина. Радостный, он взвалил мешок картошки на плечи, загрузил его в люльку. Долго утрамбовывал, привязывал и укладывал свою добычу. Мотоцикл осел, но исправно тянул. Веня решил, что вернётся сюда ещё завтра. А поездка в поселок подождёт. Тут и денег не нужно – бери не хочу, затаривайся на всю зиму. Ехал в волнении, мотоцикл его давно не тягал таких грузов. Решил Веня так больше не затариваться... Уж лучше понемногу. Но, когда, усталый, разгрузился дома, не выдержал, долил бензину и поехал в сгоревшую деревню опять. И опять нагрузил мотоцикл доверху. Уже смеркалось, когда на выезде из деревушки увидел он тех трёх собак, которые наводили тоску своим воем. Он спешился, взял дубину и направился к ним – может мертвец там? Чего воют-то? Собаки лаяли, но не набрасывались, испуганно разбежались. Он пробирался к тому месту, где сгрудились собаки, осторожно ступал по ещё дымящейся кое-где земле. Здесь выгорело все, даже сама земля была обуглена, будто сам ад бушевал здесь накануне. Он ухватился за черный остов печи, затих и вдруг явно услышал звук. Обошел печь, перелезая руины, зев печи был завален обгорелыми бревнами. И тишина. Но он был уверен – звук там был. Крысы? Но они уходят от огня вперёд всех. Может щенок? Он заглянул сквозь доски в зев и отпрянул. Оттуда явно на него кто-то смотрел – он поймал взгляд. – Эй, есть кто? Но никто не ответил. Веня решительно начал растаскивать доски, отбрасывать их в сторону. Наконец, пространство у печи освободилось, он заглянул – в печи нагой, черный от сажи, на животике лежал ребенок. Он подвернул под себя коленки, засунул черный кулачок в рот, но смотрел на Веню ясными светлыми глазками. Смотрел и моргал. – ...мать! – вырвалось у Вени, – Чего этоть? Господи! Он ещё внимательно посмотрел на дитя, огляделся в волнении. Никого, кроме лающих поодаль собак рядом не было. – Как ты тут? Ребенок вдруг закрыл глазки и запищал тихонько и протяжно, не вынимая кулачок изо рта. – Ты чего? Сейчас я... Чего ты? – Веня ещё резвее раздвинул подход к печи, стянул с себя фуфайку, бросил ее на обугленную землю и засунул руки в зев. Он брал ребенка с боязнью, два раза положил обратно, обронил неудачно, на острые угольки печи, на обгорелую железяку. Ребенку было больно, он плакал, но негромко. Веня себя ругал, старался как мог: – Вот я дурак. Дурак – дядька, дурак... Сейчас сейчас... И когда удалось дитя завернуть кое-как в фуфайку, обрадовался своей ловкости невероятно. Девонька. Это была девонька – увидел мельком. Волосинки даже не обгорели. Это же надо! Он взял ребенка бережно и понес к мотоциклу, осторожно переступая через бурелом пепелища. На шее девочки на верёвочке болтался крестик, черный от золы. Люлька мотоцикла была занята. Он положил притихшую девочку на обочину, вытащил мешок с картошкой и долго укладывал девчушку. Она очнулась, опять начала плакать. Веня догадался – достал фляжку с водой, приподнял головку девочки плеснул на ротик воды. И вдруг девочка сама сложила ротик как надо – трубочкой. Вода лилась мимо, на шейку, на фуфайку, но Веня поил и поил ребенка, поил, пока девочка не закрыла глазки, задремала. Он закутал ее плотнее, по-мужски заткнув с боков, заложил так, чтоб не упала и завел мотор. А собаки кружили, лаяли. Они явно не довольны были таким вмешательством. Они все трое побежали за ним, но вскоре две отстали, и только белая с черными подпалинами сука продолжала бежать следом. Ехал Веня не быстро, аккуратно объезжал ухабы, берег свою находку. Он вез ее к себе домой, до поселка была много дальше. Собака уже не лаяла, устала, но не отставала. Так и прибежала в Венино подворье вместе ним. Заборов у него не было, лишь куры огорожены плотно переплетенным частоколом, а остальная живность – в сарае. Коз и овец Веня выводил на выпас. Пёс его сдох, но зверья опасного тут не водилось, и нового пса он заводить не стал. Веня аккуратно занёс девочку в дом. – Ая-яй, ая- яй, – причитал он, – Вот так да, вот так да... Он оставил девочку, побежал доить козу, но спешил обратно, подоил всего чуток, скоренько растопил остывшую печь, хоть в доме и держалось тепло. Поставил во дворе на огонь ведро с водой. Девочка завозилась, захныкала. Веня сел рядом, развернул фуфайку, смотрел. Девочка плакала, дёргая грязными ручками. Этот плач резал душу. Веня подскочил, достал жёлтый от налета стакан, налил в него козьего молока со дна ведерка. Потом опять сел рядом с плачущей девочкой, аккуратно подтянул ее на руки, стараясь не поцарапать о бляху военного ремня. Он приподнял ее и наклонил стакан к ротику. Девочка плакала, а Веня наклонял стакан. Она поперхнулась, закашлялась, Веня испугался, а малышка начала плакать ещё громче, из глаз текли горькие слезы. – Ох ты, матушка! Чего ж ты так! Пить что ли не умеешь! Ох ты. Он придумал. Никакого опыта управления с детьми у Вени не было. Все, что помнил он – так это, как старшая его сестра лет этак пятьдесят назад нянчила своего ребенка. Оттуда и всплыло – тряпочку с хлебом окунуть в молоко и дать. Веня полез в тряпье, оставшееся от швейных дел жены, быстро нашел что-то подходящее, соорудил мешочек, сунул его в молоко, дал ребенку. Девочка тут же присосалась, но больше выдавила молока себе на шею кулачком. На время девочка успокоилась и Веня вздохнул. Уложил девочку обратно на фуфайку и взял маленькую ложку, а потом встал перед скамьей на колени, приподнял головку и влил девочке в ротик молоко уже аккуратнее. И тут она зачмокала. Веня скорей сунул вторую ложечку. Девочка охотно глотала теплое молоко, стучала десенками по твердой ложке. – Вот и поедим, вот и поедим, матушка ты моя..., – приговаривал он, улыбаясь сквозь бороду. Когда девчушка, насытившись, уснула, выпустив тряпичный мешок из кулачка, так на полу, привалившись к скамье и вытянув ноги, Веня просидел ещё долго, обдумывая ситуацию. Как так оказалось, что девчушку оставили? Ведь и не видел он там обгорелых тел. Неужто все тела уж убрали, а ее не заметили? А ведь вполне может быть. Человек, даже маленький, в небольшой этот зев печи не пролезет. Он и девчушку-то с трудом вытащил. А если б не пошевелилась она, если б спала, к примеру, и он бы тоже прошел мимо. Это мать что ль ее туда от полыхающего огня запихнула? А там труба, может, задохнуться дитю не дала. В таком пожарище уцелеть – дело сложное. А она, ты смотри, уцелела. Он ещё раз внимательно осмотрел девочку, но понять, есть ли обгорелости, было сложно. Ребенок весь в саже. Веня направился за ведром с кипящей водой на двор. Белая собака, лежащая у плетня, вскочила на ноги, посмотрела на него больными тоскливыми глазами. – Ох! Ты тут ещё. Увязалась... Собака присела, продолжая смотреть на Веню. Она уже не лаяла. – Ну, ладно-ладно, накормлю. Только быстро. Некогда мне – ребенка купать буду. Веня, от нахлынувшей какой-то радости, от прилива сил, не пожалел даже банку рыбных консервов. Смешал их с оставшейся пшенной кашей и вынес собаке миску. Миска была вылизана дочиста. Собаке перепал ещё и кусок сала. А Веня готовился к помывке дитя. Он достал самую большую кастрюлю, которая была у жены, и которой он лет сто не пользовался. Помнится Любаша кипятила в ней воду и рассолы. Веня навёл теплой воды, долго пробовал, добавлял то горячую, то холодную. Кастрюля наполнилась слишком. В доме стало темно – наступал вечер. Веня зажёг керосинку. И как только девочка закряхтела, Веня наклонился над ней, зацокал языком, и даже не сразу заметил, что на его фуфайку девочка уж испражнилась. – Вот те и на! Эх ты! Кулемина! Я ж к тебе... А ты... Только сейчас Веня понял, что не приготовил ничего, во что он завернет ребенка после купания, чем оботрет. Веня открыл шкаф, где лежало белье жены. Тут были и простыни, и пододеяльники, но Веня после смерти жены бельем пользовался лишь поначалу, а потом это дело бросил. Стирать не любил. Спал на голом матрасе под засаленным ватным одеялом, и подушка его давно уж почернела. На палке ещё висели платья жены. Что-то шила она сама, что-то отдавала ей знакомая работница прежней метеостанции. Тут даже висел костюм для Вени – настоящий шерстяной костюм с пиджаком и брюками, который Веня ни разу не надевал. Он достался Вене от начальника станции, который просто подарил за ненадобностью, когда уезжал. Вообще многие вещи тут оставались от работников станции, люди переезжали, не хотели увозить лишнее. И вот теперь достал он полотенце и простынь – самое то, чтоб завернуть дитя. Белье слежалось, запах от него шел не особо приятный. Чадившая керосиновая лампа отбрасывала тени, Веня, держа девочку вертикально, тихонько ножками опускал в кастрюлю. Она притихла, вытаращила глазенки. – Не горячо ведь? Не горячо тебе, матушка? И тут вдруг она упёрлась ножками в дно и радостно запрыгала, отталкиваясь так сильно, что Веня испугался, выругался, перехватил ее. – Что ты! Что ты! Вот те и на... Попрыгушка какая! Девочка была до того мила, била ручками по воде, подпрыгивала, морщилась от брызг и гулила что-то своё. Веня расслабился, опустил одну руку, поливал девочку из ладони. Он смотрел на розовое тельце ребенка и на свою серую ладонь – определенно нужна и ему баня. Вот завтра и затопит – подумал. Он уж решил – завтра он находку свою в поселок не повезет. Подержит чуток у себя. Взял кусок приготовленного мыла, намылил тряпицу и начал девочку мыть, как положено. Она не давалась, играла, весело покрикивала, рассеивала серую тьму этого дома. А Веня привыкал к ответственности – сейчас это его девочка, и никого боле. Когда вода уж начала остывать, он замотал девчушку в простынь, перенес на кровать. Грязная постель не гармонировала с белой простыней и розоватой нежностью ребенка. Веня выкрутил фитиль в лампе поярче, осмотрел девочку – есть ссадинки, но ожогов нет. На этот раз молоко он решил скипятить. И печь ночью подтопить. Так будет надёжнее. Ох, дел-то теперь сколь! И до того на сердце было хорошо, и душа пела от блаженства. – Котенька-коток, котя – серенький хвосток, баю-бай, баю-бай. Хвостик серенький, лапки беленькие, баю-бай, баю-бай, – пел ночью. И откуда знает он эти песни? В памяти всплывали старые добрые сказки, прибаутки, то, о чем уж давным давно забылось. Веня и не думал, что так много всего помнит. И начал он рассказывать девочке дивное сказание. Конечно, о маленькой девочке, которая жила в чудесной удивительной стране, в стране, которую придумывал сам Веня. Там на деревьях цвели цветы и висели плоды, там все люди были сказочно добры и богаты, и только один – злой. Дракон, который утащил девочку в свое ущелье. А на следующий день опять ездили они в погорелую деревушку, опять Веня запасался. Несколько дней Веня с азартом убирал дом, стирал и сушил постель, таскал и таскал с реки воду. Веня стирал на улице, но в дом заглядывал то и дело. Эх... было б во что одеть... Он уже облазил шкаф, но ничего подходящего, конечно, не нашел. Хотелось вынести на улицу малышку. Дни стояли хоть и теплые, но все же осенние. Нужна была одежка. Но как только девочка просыпалась, требовала, чтоб ее от замоток освободили – горько плакала, никак не хотела лежать спелененная. Веня расстелил у печи одеяло, она раскачивалась там на коленках, тянулась за игрушкой – пластмассовой миской и старым маленьким испорченным давно будильником, и была спокойна и игрива. Собака так и бегала за новым хозяином по пятам. – Лучше б ты воду таскала. Как звать-то тебя? Дай угадаю, – он долго гадал, а потом выдал, – Вот и будешь Угадайкой. Чем не имечко? А вот девоньку нашу с тобой как звать не знаю. Крещеная ведь, знать есть имя уж. Но поди – угадай. Придется самим нам с тобою додумывать. Девочку стал звать Любушкой, так звали его жену. И лишь через три дня, когда уж поубрал дом и выскоблил даже пол досветла, затопил Веня баню. Любушка бултыхалась в банном тазу на выходе, подальше от жара. *** Осень пронеслась, как один день. Веня скрыл от всех свою находку. Сделать это было не трудно. Сейчас он уставал, приспосабливался, переживал за девочку. Достал шитье жены – Любушке нужна была одежка. Он никогда не шил сам, но много наблюдал, как делает это жена. Вот и сейчас он разглядел какие-то выкройки, пролистал книжку про швейное дело, и решил, что вполне себе справится. Ручная машинка долго не поддавалась, инструкции не было, и Веня начал шить руками. Он так увлекся этим творчеством, что уж у Любы появились и излишки. Из простыней и пододеяльников выходили из рук Вени отменные рубашонки и широкие штанишки. Резинки он вытащил из штанов жены. Из теплого с начесом костюма жены, который она, казалось, и не носила, сшил Веня теплый комбинезон Любаше. Был он большим, болтался на ней, но теперь девочка гуляла с ним во дворе. Бельевая корзинка стала переноской, а Угадайка любимой подружкой. Любаша хваталась за холку собаки и поднималась уже на ножки. Они ходили гулять к реке. Рыбалка – один из способов выжить здесь. Ловил Веня своей воспитаннице лягушек и рыбех. Любаша пыталась засунуть лягушек в рот – только следи. Веня уже привык. Он стал отличной нянькой. – Ты посмотри, Угадайка, смотри... Как это она? Ох ты! Уползла ведь! А ты, сторожиха, куда глядишь? Там на речке, на расстеленном одеяле, Любаша, выползая из штанин неудобного комбинезона, первый раз поползла. Это прибавило хлопот. – Так и пойдешь у меня, пойдешь, Любушка... Матушка ты моя... "Матушку" уж кормил он бульонами и супчиками –резал курочек, коих было у него множество, делал ей мучную и картофельную болтушку, варил пшенную кашу, давал куриный желток с водичкой. Скрыть свою находку было трудно всего однажды, когда пришлось ехать в поселок – без запасов на зиму оставаться было нельзя. Он долго готовился, думал, как сделать правильно. Спрятать девочку в люльке легко, но как гарантировать, что не закричит она, что будет спать, пока Веня забегает в магазины. А сказать, что, мол, чужая, что временно – не получится. Все знали Веню – он живёт один, на старой метеостанции, и никакой родни у него нет. Но недалеко от поселка находилась заброшенная деревушка, где жила у него знакомая – полуглухая старушка Татьяна. Когда-то она тоже работала тут на метеостанции поварихой. Вот ей и завёз Веня девочку. Угостил рыбой и грибами сушеными, объяснил, что родня, что оставили присмотреть. Сунул старушке трешку и взял наказы на покупки в поселковых магазинах. Всё удалось. Снял пенсию, набрал провианта себе и старушке, поехал за бензином, по дороге заскочил в придорожную аптеку. Он все время переживал, что Любашка разболеется. – Племянница просила лекарства для ребенка взять. А что есть у вас? – Да все есть, – а сколько ребенку-то? – Так ведь ... И не знаю. Ползает уж. – А... Ну, а надо чего? – Все давайте, что надо. А там уж разберётся она. – От температуры надо? А от поноса? А от простуды? – аптекарша обрадовалась такому покупателю, была словоохотлива, проговаривала, как принимать. – Ох, не запомню. Разе тут запомнишь..., – вздыхал Веня. – Так там инструкции есть, читайте. Бутылочку с соской прихватил. Вот бы раньше чуток, но все равно пригодится. А ещё уболтала его аптекарша взять кольцо для зубов. Затраты удивили, но наличие лекарств успокоило – впереди зима, мало ли. Аптекарша улыбалась, хихикала над темнотой Вени по -доброму, объясняла с охотой, и так ему понравилась, что решился он спросить: – А я тут услышал, сгорела что ль деревня какая? – И откуда ж Вы? С луны что ли? Уж давно ведь. Да, Вересаево сгорело дотла. Староверы же там жили, говорят. До сих пор следствие. Но поговаривают, что кто-то генератор привез, вот от него и загорелось. Сухость-то какая... Шесть человек заживо сгорели, даже останки ... Ну, чё нашли, а чё до углей... Такие дела... И вроде б успокоиться можно. Видать, считают его Любушку сгоревшей. Но накатило на Веню на обратной дороге волнение, такое, что остановился посреди пути и – хоть обратно поезжай, отдавай девочку. Он вытащил ее, проснувшуюся, из люльки, взял на руки и все ходил и ходил, широко шагая, по грунтовой полевой дороге туда-сюда, метался, как злой дракон из его сказки. Он ходил, приговаривая и спрашивая Любашу, а в общем, самого себя: – Ты ж моя девочка? Моя? Конечно моя, я тебя из печи вытащил, если б не я, уж и померла бы там. Кто б тебя нашел? Ну, домой поедем или ... Домой или.... Он и думать не мог и не хотел о том, что Любушки у него не будет. Никак не мог он представить, что вернётся сейчас в дом без нее, без такой родной своей не то дочки, не то внучки. Без нее, разве что – помирать. Но он понимал: зимой, пока снега, с нею он уж не выедет. Это одному можно было – на лыжах, и то по молодости. А уж теперь – мотоцикл спасал. Вот только не зимой. Любашка теребила его бороду, дёргала за ремешки шлема. Слюни текли по подбородку. – Ох, что купил-то я тебе! А ну-ка, – он покопался в поклаже, достал кольцо для десен, полил на него из фляжки и протянул Любушке, – И сгущенки сладкой купил. Ладушки, ладушки, будем есть оладушки. И чего, зря что ль тратился? Вырастим ещё зубы тебе. Поехали домой, там Угадайка ждёт, да и Белку доить пора. Перезимуем, Любонька моя, перезимуем... Зима выдалась морозной. Веня не успевал протапливать избу, подкидывал без конца в очаг поленья, благо, что с дровами проблем не было – когда-то оставили им метеорологи целую поленницу под навесом, сложенную рабочими, но они с женой брали оттуда немного, заготавливали сами, поленница почти не таяла. Языки пламени жадно поглощали сухую потрескивающую древесину, топил Веня старательно. – Гори гори ясно! И опять он рассказывал свою сказку, и героиню конечно, звали Любушка. А дракон уж и не был таким злым. С одеждой у Любушки проблем не стало. Сшил ей Веня из ватного пальто жены махонькое пальтишко. Получилось куце, толсто, дитю в нем неловко, но вынести погулять было можно без опаски. Шапочку тоже сшил – из вязаного шарфа, украсил хвостом белки, попавшейся в силки. Любушка была, как барыня. Вот только с обувью проблема. Очень Веня переживал по этому поводу. Не догадался купить ребенку валеночки. Но держал Веня овец, вот из их шерсти и соорудил ей что-то типа набитых носочков. И дома она ползала в таких, периодически стаскивая и теряя. – Ах ты, кулема! Опять стащила, уж ведь плотно завязал... Любашка ругалась точно также, как он. С той же интонацией, на только ему одному понятном языке. Веня любил с ней "поругаться". Сейчас, в мороз, в дом пустили и Угадайка, в сени завели и коз. Лишь куры да овцы оставались на морозе, но и за них Веня переживал. Однажды Веня сильно поскользнулся. Он нёс ведра с водой – возле мостков они делали специальную полынью, и вот тут-то Веня и упал. Ушибся сильно затылком, да ещё и чуть не соскользнул в полынью. Пришел домой испуганный донельзя. А если б...а если б... Чтоб тогда с Любушкой было? И представлял и представлял страшные картины, накручивая себя. Сомнения грызли сердце, жалость выматывала душу. После того случая стал он осторожен. Теперь не за себя уж боялся. А потом начались частые оттепели. Солнце припекало, снег таял. И вот в этот период вдруг разболелась Любашка первый раз. Поднялась температура, она закашляла. Как он радовался, что есть у него лекарства. Лечил ее старательно, по инструкции, отпаивал малиновым отваром. Обошлось. Но сколько нервов потратил он, сколько ночей слушал дыхание девочки. Когда понял, что страшное позади, отлегло. Однажды ночью вышел Веня из дома. Небо над ним было ясное, звездное и на удивление огромное. Он долго глядел в его прозрачную глубину. И стало ему казаться, что небо это вбирает в себя его душу, и делает ответственным за весь этот мир, за жизни людские, за каждого, кто живёт под этим небом. И за Любоньку... За девочку его, перед которой он сейчас вдруг почувствовал вину. Это небо принадлежит и ей, и весь мир принадлежит, а он спрятал ее тут, в своей норе, спрятал себе лишь на потеху, себе на счастье. Как тот дракон – в ущелье. И так страшно ему стало за нее. На этот раз обошлось, а что если... Любашка росла, уже двигалась по периметру, держась за стенки и скамейки, гулила, безобразничала, как и все дети, мучилась зубами, а порой и животиком, радовалась самодельным куклам, Угадайке и козочкам. А вечерами слушала сказку Вени. Наступила весна. На лугах уже кое-где растаял снег, стал грязным ноздристым, похожим больше на крупную серую соль в больших кучах. Но в лесу снег ещё лежал. Однажды ночью Веня проснулся от повизгивания Угадайки. Она лизала ему руку. Веня поднялся, хотел открыть дверь, но тут кольнуло странное предчувствие. Он оглянулся на Любашу, которая спала с ним, потрогал лоб – она горела. – Любонька, Люба! Девочка едва открыла глазки и опять закрыла их, тихонько заплакала. Веня бросился за лекарством. Кое-как влил, раскутал горячую, как уголёк Любу, охлаждал сырым кончиком полотенца. Сунул градусник – сорок. Через час температура спала, а потом поднялась опять. Полдня прокрутился возле нее Веня, а потом решился – надо везти к врачу. Что он делает! Помрёт ведь.... Голова соображала уже туго, но он натянул новый шерстяной костюм, который висел в шкафу, принес из сарая свои широкие самодельные лыжи, еловые, лёгкие, положил в рюкзак воду, лекарства и одел Любушку. Она плакала, была вялой и податливой. – Как же так? Как ты так, матушка моя! Потерпи, Любушка, потерпи... Я свезу тебя к врачу, свезу... Ты только потерпи малек... Плетеные широкие санки привязал он к поясу. Угадайка увязалась следом. Он встал на лыжи, нахлобучил шапку, поглядел в ясное зеленоватое небо, оттолкнулся и покатил. Тайга перед ним стояла в безветренном оцепенении, торжественно замерла, приняла в свои еловые лапы. Как беговой конь Веня легко побежал в чащу по пёстрому от синих теней снегу. В глазах тревога. Иногда он останавливался, брал девочку на руки, качал и всё говорил и говорил свою сказку. – Ты не думай, тот дракон не страшный, он отпустит Любушку, отпустит... Час за часом, махая палками, он шёл по тайге, упрямо карабкался на холмы, скользил в распадки, взявшись за санки, летел по нетронутым чистым снегам и по грязному месиву. Пару раз он чуть не упал, испугался, что сломает лыжу и начал идти осторожнее. Он взмок, ноги уж не чувствовали ничего, но он всё шёл и шел. Нужно было выйти на дорогу, нужно было... а там может быть и попутка. Любашка то тихонько плакала, то забывалась сном. Иногда Веня куда-то проваливался, продолжал скользить по лесу, по опушке, но сам себя не осознавал. Он теперь был просто машиной, несущей свой груз. И этот груз нужно было просто вывезти к людям, просто вывезти, чтоб спасти. Потом приходил он в себя, останавливался, склонялся над Любушкой, брал ее на руки и сквозь хрипоту приговаривал: – Скоро будем на месте, Любушка. Скоро. Чудесная там страна, чудесная... Он продолжал свою сказку, и сам верил в нее. Перед глазами плыли темные круги, он выбросил или потерял где-то шапку, гудел в ушах ветер, но Веня ничего не замечал. Теперь он и правда казался себе огнедышащим драконом – в груди все клокотало. Перед ним вытянулась долина. Снег был сырой, он плавился от солнца и снега казались уже красными. Веня слышал только стук собственного сердца собственное дыхание, он уже не чувствовал бегущий пот, на бороде его повисла слюна. Он рвался вперёд. И только рёв машины привел его в себя. Порожняком вниз по дороге грохотал грузовик. Он приветственно погудел ему дважды и проехал дальше. Веня не сразу и сообразил, что это спасение, а когда сообразил, замахал палками. – Девчушка у меня, девчушка помирает..., – прохрипел молоденькому водителю Веня. И вскоре грузовик летел в местный фельдшерский пункт. Как нашли фельдшерицу, которая ходила в это время по вызовам, как прибежала она, забрала у Веню полуживую Любушку, он уж и не помнил. Сидел, привалившись к зелёной крашеной стене в каком-то оцепенении один. Фельдшерица вышла. – Сейчас скорая приедет, госпитализируем вашу девочку. Похоже на воспаление лёгких. Чего это она у вас одета как странно? А Вы чего не разделись-то? Тепло же у нас, – круглолицая молодая фельдшерица вышла из кабинета. Он только сейчас пришел в себя, огляделся, снял фуфайку. – Данные мне скажите. Фамилия имя отчество. – Мои? – Да нет, ребенка, конечно. А Вы ей дед? И Ваши данные давайте. Говорите. – Самохин я Вениамин Борисович. – Так, а девочка? – она подняла глаза на деда, – Да не волнуйтесь Вы так. С ней все хорошо будет, жаропонижающее уколола, спит она, приедут сейчас врачи. Диктуйте данные, – она достала ручку, села рядом. – Данные? Так это... Самохина Любаша, Любовь то есть. Вениаминовна. – Так Вы ей кто? Дед? – Вроде как... – Хорошо, дата рождения, дедушка. – Моя? – Да что Вы! Девочки, конечно. – Так ведь... – Не помните, да? Ну, ладно. Мать-то знает, что девочка тут. Документы нужны, свидетельство о рождении. Вы откуда? Что-то и не помню вас. Веня помотал головой. – Мы не местные, с метеостанции мы, – сказал обречённо. – С какой метеостанции? Там же ... Там же старик только живёт один, отшельник. – Я и есть. Фельдшерица видела того старика – бомж опустившийся. А этот моложе – в костюме, с аккуратно стриженной бородой. – Да ну... Шутите? И тут он поднял на нее покрасневшие глаза, посмотрел, как в душу заглянул: – Любушку, Любушку мою спасите. Спасите, пожалуйста. Век за Вас молиться буду... Фельдшерица вдруг поняла, что случай тут какой-то особый. Она молча вернулась к девочке, проверила ее ещё раз, ребенок упитанный и ухоженный. Ничего подозрительного. Она осмотрела одёжку. Самошитое всё, довольно грубо, но старательно. Даже бантик пришит на рубашонке. Неужели...? О, Господи... Участковому позвонить? Но что-то ее остановило. Она вышла к старику. – Откуда у Вас девочка? Вы же не дед ей, да? – На пепелище нашел, в Вересаево. В печке была, – говорил он глядя куда-то мимо нее. – Дедушка.... Как Вас? – она заглянула в записи, – Вениамин Борисович, так ведь пожар-то ещё летом там был, а сейчас уж весна. Ах! – она всплеснула руками,– С тех пор что ли? – С тех... – Господи, и как же вы..., – она не верила своим ушам, – Это ж дело подсудное. – А можно мне к ней? – он смотрел так просяще, что фельдшерица позволила. В кабинете суетилась, измеряла температуру, звонила на скорую опять, а сама все думала и думала, что ж тут предпринять? Но почему-то спешить не хотелось. Старик гладил и гладил ножку девочки. – Скорая уж подъедет скоро. А Вы куда? – А с ней никак? – Так ведь... Все равно нельзя без документов-то, – она понимала, что в больницу его с ребенком все равно не положат. Да и ситуация– ох, ещё разбор предстоит. – Точно говорите, хорошо все будет? Чего-то спит уж больно долго. – Так укол же, – фельдшерица посмотрела на потерянного старика, и поняла какая вселенская любовь объединяет его, одинокого, живущего дикарём на хуторе, с этим ребенком. И решила, что сейчас особый случай, очень нужна тут ее человеческая помощь. Она, искренне жалея его, произнесла четко и громко: – Хорошо всё будет, дедушка, я сама поеду с ней. Меня Тоня зовут. Антонина Демидова. Здесь все меня знают. Поеду. А Вы приезжайте, как сможете, и ко мне приходите. Я на Степной в десятом доме живу, синий дом большой. Найдете, знают все. Веня проводил свою Любушку до скорой, и только лишь когда унесла машина его девочку, очухался. – Вот такая она, сказка, Любушка ты моя. Вот такая...., – грустно произнес и направился к старушке Татьяне. Он уж не мог встать на лыжи, шел так. Угадайка тоже грустила, семенила рядом. А он волоча ноги, еле добрел. Спал плохо – так хотелось знать – как там его Любушка. Но ведь эта Антонина, вроде, добрая. Обещала – не бросит. Как же без него-то его девочка? Проснется, а его и нету. И некому бороду потеребить. Он возился на неудобной скамье у Татьяны, так и не отдохнул. Чуть рассвело, направился домой. И вот эта дорога была мучительной. Он то и дело останавливался, выискивал сухостой, искал место для отдыха. В безразличии и словно не думая ни о чём, не чувствуя ничего он шёл к своему дому. Ничего не хотелось, он засиживался в лесу. Он то медленно шагал, вытягивая лыжи из снега, то падал и долго сидел в холодных сугробах. Наст с неприятным хрустом ломался, лыжи тонули, нужно было балансировать, а сил и желания делать это – не было. В груди – нехорошо. Угадайка вокруг крутилась юлой, и когда он засиживался, мёрзла, начинала противно выть. Веня с недоумением глядел на нее, злился, вылезал из снега и шел дальше. Вернулся он домой под вечер, когда уж смеркалось, едва живым с чёрным закаменевшим лицом. Гудевшие ноги в тяжёлых мокрых штанах, едва затащил на крыльцо. В избе было непривычно тихо и чисто. На него пахнуло сыростью и холодом. Не хотелось ни огня зажечь, ни обогреться. Он, держась за стену, шатаясь, беспомощно заглянул в темноту комнаты. На кровати Любушкины куклы. Чувствую мёртвую усталость, он повалился на постель, смял в руке тряпичную куклу и горько заплакал. Сказка осталась недосказанной... *** У каждого человека есть особые вехи. Бывает, что длившийся очень долго порядок нарушается чем-то, и какие-то процессы, о которых вовсе не подозревали активизируются, выходят на поверхность, меняют жизнь совершенно. Но однажды эти самые процессы уходят, и тогда человек возвращает всё былое с лихвой. Так и Веня. Тогда весной он надолго захворал. Помогли Любушкины таблетки. А когда вычухался, ничего уж не хотел. Если раньше смотрел он за скотиной, копал хоть немного огород, поддерживая хозяйство, вялил рыбу и ходил по ягоды, то теперь и это ему стало не интересно. Коз отпустил, овец продал, куры разбрелись по подворью, искали себе пропитание сами, а он потихоньку их рубил. Варил себе какую-то похлёбку на костре, а иногда и вовсе ничего не варил, жевал картошку сырой, разводил муку водой, да хлебал. Он убедил себя, что скоро за ним приедут, арестуют. Поглядывал в сторону дороги, в ожидании. Но никто не ехал. Вот уж наступало лето, а за ним все не приезжали. Очень хотелось узнать о Любушке, но Веня никак не мог решиться поехать в поселок к фельдшерице. Плохих вестей боялся – понимал, тогда и ему конец, а хороших... Ну, так ведь, тогда все равно не быть ему рядом. Пусть уж живёт, Любушка... В этот июньский день он поймал несколько рыбин, развел огонь на кострище у реки и жарил рыбу прямо на углях. И тут, сквозь тихие всплески реки, услышал звук мотора. Он приближался. Ну, вот и за ним приехали... Милиция, – подумал сразу. Но с места не встал, встречать не пошел. Пущай сами найдут. Лаем зашлась Угадайка, но потом вдруг успокоилась. Веня насторожился, привстал, оглянулся. И тут увидел, что предательница Угадайка спокойно крутит хвостом перед молодцеватым мужичком в клетчатой рубахе, ведёт его по тропе прямо к нему. На милиционера мужичок был совсем не похож. – Здравствуйте Вашему дому, – приветливо крикнул ему мужичок ещё издали. – Здорово, коль не шутишь, – Веня не мог понять, зачем тут этот незнакомец. Гостей у него сто лет уж не бывало. – Вы ж Вениамин Борисович Самохин? – Я... – Ну, и славно. Я помоложе Вас представлял только, – мужичок мостился рядом, усаживался на бережок, – Клюет? – Да понемногу..., – Веня всё ещё пребывал в растерянности, – Жарю вот, прям в чешуе, хотите? Только за солью идти надо... Я так ем. – Да, без соли-то не вкусно, наверное. Но попробую... А я кругаля дал. Заблудился слегка. Еле нашел Вас. И как Вы тут один-то? Ведь прям в дебри запрятались. – Живу... А чего искал? – Веня взял рыбу с углей, и не почувствовал ожога, до того весь превратился в слух. Мужичок хотел взять рыбину также, но ожегся, бросил, схватился за ухо, засмеялся: – Ох! Вот ведь, что значит привычка, а я... Чего искал? А я от Тони, помните такую? – Помню, как не помнить. – А я муж ейный. Нам Вашу Машеньку отдали, опекуны мы. У нас, дед, беда такая – своих детей нет и не будет. Вот мы и ... – Какую Машеньку? – Так Вы же в Вересаево-то ее нашли, в сгоревшей деревне. – Любушку? – О, да... Верно. Только она Машенькой оказалась. Там вся семья сгорела, и бабка. В общем, есть родня, конечно, но Тоня моя прям упёрлась, все пороги пообивала – нам отдали. И удочерим может скоро. – Любушка жива, значит, – Веня расцвел, разулыбался, а на глаза выплыли слезы. Он застеснялся этих слез, поднялся, пошел к удочке, вытащил ее и начал менять наживку. Гость молчал, с аппетитом ел рыбу, поглядывал на старика. Потом встал, подошёл ближе. – А можно я Вас дядь Веней называть буду? – Называй. – А я Павел. Дядь Вень, а я ведь за Вами. Тонька моя очень Вас ждёт. Говорит, что так нашу Машу никто любить не будет, ни одна нянька. Говорит, Вы ей и одежду сами шили, да такую, что загляденье. Она бережет. Тонька добрая у меня, вот увидите. – Как это? Как – за мной? – Ну, тут... Да работаем мы же оба. Тоньке ФАП не на кого оставить. Фельдшеров вообще нет. Вот она с Машей вместе и ведёт приемы, но ведь ещё и по домам ходит, а там больные разные. Разве можно! Говорю ей, куда ты с дитем-то? А ей что делать? А я водитель, тоже дома мало бываю. Дом у нас большой, а рядом старый домишко, но тоже с нормальной печкой. Соглашайтесь, дядь Вень. Очень нас выручите. Веня смотрел на реку, на лес за ней. И казалось ему, что там, за этим лесом, и есть та чудесная страна из его сказки. – Ну, что, Угадайка, соглашаемся? Угадайка вертела хвостом. – Да согласна она. Мы уж подружились, – ответил за нее Павел, – А Вы? Вы согласны? – Так ведь... Так ведь не досказал Любушке моей ... Маше вашей, мою сказку. Досказать бы надобно ... По лесной таёжной дороге ехали два мотоцикла. Впереди – Ява, а позади старый Иж с люлькой, а в люльке перед мешком, обдуваемая ветром, белая собака. Автор: Рассеянный хореограф. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 👍 И ожидайте новый рассказ совсем скоро ☺