Жизненные истории

Я смотрел на неё, с энтузиазмом опустошающую полки, и вспоминал себя, десятилетнего, стоящего у дверей нашего крохотного сельского магазина, в котором никогда и ничего не было. * * * * * Детство моё выпало на девяностые. Я, отец с матерью и сестра Танюшка жили тогда в деревне. Родители пили, как и многие тогда. Вообще, став взрослым, я часто слышал о том, что деревня в те годы помогала выживать многим. В отличие от городских, кормились с огородов, кто-то держал мелкий скот, кур и кроликов. Кто-то, но не мы. Сколько я помню, в нашем доме пили всегда: и бабушка с дедом, и мать с отцом. Сначала это происходило по выходным и праздникам, потому что в остальное время взрослые всё же работали, и я просто не знал, что может быть как-то иначе. Пили тихо, без бурных скандалов и драк, пели песни, и мне казалось, что так живут все. Хотя, наверное, вокруг нас так и жили многие. А потом отец и дед потеряли работу в колхозной МТС, а мать перестала ходить на ферму. Их выкупили фермеры, и хозяева не стали держать пьющих людей. Желающих работать было предостаточно. С подачи бабушки решили гнать и продавать самогон. Но вскоре невозможно стало купить сахар и свёклу и много ещё чего. А то, что удавалось произвести, употреблялось родственниками самостоятельно. Только начав ходить в школу, в соседнюю деревню, я прозрел, поняв, что даже в трудные времена жить можно и по-другому. Пожалуй, на мне одном из всего класса одежда болталась, как на вешалке. Рукава у рубашек и свитеров были подвёрнуты, а на ногах, зимой и летом, всесезонные резиновые сапоги, чудом не слетающие и хлопающие подошвами при ходьбе. Меня не дразнили, ни о чём не спрашивали. Почему? Не знаю. Сейчас я понимаю, что не могли находящиеся вокруг меня чужие взрослые люди не видеть всей этой картины. Не могли не замечать моей с чужого плеча одежды, лубенеющих на морозе резиновых сапог, длинной и тощей шеи, которая сама собой вытягивалась на запах еды. Может быть, потому, что все тогда жили непросто, а возможно, людям просто было всё равно. Но тогда я не задумывался об этом, просто очень любил учиться. Впитывал знания, как губка, а возвращаясь из школы, пересказывал всё, что узнал, маленькой сестрёнке. Благодаря этому Танюшка рано научилась читать и считать, а мои школьные уроки воспринимала, как сказки, которые ни ей, ни мне никто никогда не рассказывал. Став чуть старше, я приладился помогать соседской старушке. Жила она одна. Носить воду или колоть дрова было ей уже почти не под силу, но, несмотря на это, она держала с десяток кур, а на лето брала кроликов. Травы вокруг было море. Они быстро росли, и по осени, ну, вы понимаете... Хоть и жалко было лопоухих зверьков, но мясо их было вкусным, и голод заставлял жалость молчать. Однажды она подарила мне пару кроликов-подростков. - Держи. Подрастут, наплодят тебе крольчат. Заготовишь им сена за лето, горя знать не будешь. Как же я был рад! Сгородил, как умел, клетку. Рвал ушастым первую молодую траву и с умилением смотрел, как они активно жуют. - Растите быстрее. - Шептал я им. - И родите мне много крольчат. В своих мечтах я уже видел целое пушистое стадо кроликов, но как-то, вернувшись в конце мая из школы, нашёл клетку пустой. - Убежали они. - Не глядя мне в глаза и дыша перегаром, сообщила мать. Видать, выбрались как-то. Я бросился на поиски. - Слава! Слава! - Танюшка догнала меня. - Не ходи. Они из них суп сварили. Мамка варила. Я плакал, уткнувшись лицом в траву у сарая, а сестрёнка гладила меня по спине. Она же рассказала обо всём Клавдии Михайловне. С тех пор я не пытался заводить подсобное хозяйство. Да и кроликов соседка больше не предлагала. Я помогал, а она кормила меня за это. И часто это было единственной едой за целый день. Часть еды я всегда относил сестре. Летом было гораздо легче. На деревьях полно фруктов, а в реке рыбы. Я приспосабливал на камни украденную из дому кастрюлю и варил уху для себя и Танюшки. Мы с ней рады были и этому и никогда никому не жаловались. - Вот закончу школу. - Говорил я. - Уеду в город и тебя заберу. Знаешь, как мы будем жить? - Как? - Сестрёнка смотрела на меня своими большими глазами и ловила каждое слово. - Как, как? Хорошо. В магазин каждый день ходить будем. Конфеты покупать, мясо, хлеб. Вообще, что захотим. Но пока я ходил в наш сельский магазин только по просьбе соседки, когда зимой ей трудно было идти по обледеневшей дороге. - Тёть Люб, а хлеб будет сегодня? - А кто ж его знает, Славик. Машины ни вчера, ни сегодня не было. Тебя, поди, Клавдия Михайловна отправила? - Ага. - Так не мёрзни тут. Сегодня уже вряд ли приедет. Скажи, пусть сама хлеб печёт. Мука у неё есть, это точно. Я вздыхал и шёл обратно. - Пусть печёт. - Ворчала соседка, когда я передавал ей слова продавщицы. - Будто легко это мне. Славик, принеси воды ещё, золотой мой. Я, гремя ведром, торопился к колодцу. О том, что люди пекут куличи, я узнал не сразу. Клавдия Михайловна отчего-то никогда ничего такого не готовила. - Партейная. - С презрением говорила бабушка. И это звучало, как ругательство. Я никогда не задумывался, что означает это слово, пока не начал позже изучать историю, но так или иначе, про куличи и Пасху я тоже узнал только в школе. Со мной в классе училась девочка, Миронова Маша. Чистенькая, аккуратная. Волосы её всегда были покрыты светлыми платочками. Это было, пожалуй, ещё более странно, чем мои резиновые сапоги, но тем не менее, Машу тоже никто не дразнил. Теперь я понимаю, что тогда все выживали, как могли, и даже нам, детям, было не до одежды друг друга. Есть она, и ладно. Говорили, что мать Маши, прислуживает в церкви. Что такое церковь, я знал. Старое деревянное здание с крестом наверху находилось недалеко от школы, и там всё время сновали какие-то люди. Кругом всё рушилось и разваливалось, а на церковном дворе, наоборот, лежали свежеструганные столбы и доски. - Батюшка новый приехал. - Рассказывала какой-то девочке Маша. Я выходил из школы и слышал, не слишком поняв, правда, что за "батюшка". Некому мне было тогда объяснять это, а к церкви я не подходил, решив отчего-то, что туда пускают не всех. Спросить кого-либо стеснялся. Я в детстве вообще не отличался особой разговорчивостью и общительностью, становясь самим собой, пожалуй, только с Танюшкой. И о том, что есть такой праздник Пасха, я тоже узнал от Маши. Искренне не понимал, зачем надо красить в красный цвет куриные яйца, потому что они и без того были вкусными, а скорлупу всё равно всегда выбрасывали. Глупости какие-то. А вот кулич... * * * * * В тот день мы с мальчишками играли в футбол. Ну, как играли. Бегали другие, а я, сбросив свои безразмерные сапоги, стоял на воротах. Бить босой ногой по мячу было больно, а ловил его, летящий в ворота, я цепко. Мимо школы, в сторону церкви, с корзинками, накрытыми полотенцами, шли люди. Подул лёгкий ветерок, и мой всегда голодный детский организм вдруг уловил запах чего-то очень сладкого, душистого и совершенно необыкновенного. Я повернул голову и пропустил мяч. - Чего зеваешь? Иди отсюда! - Сердито толкнул меня в плечо наш капитан. - Васька, встань за него. Я отошёл с досадой, подобрал сумку и почти наткнулся на сочувственно глядящую на меня Машу. - Куличи святить понесли. - Она кивнула на проходящих людей. - Мы тоже пойдём. А ты? - Какие ещё куличи? - Огрызнулся я, расстроенный случившимся. - Ты разве не знаешь? И мама твоя не пекла? - Маша смотрела на меня удивлённо. - Отстань! - Фыркнул я и, сунув ноги в сапоги, захлопал подошвами в сторону дома. Было обидно, в животе бурчало, а на следующий день... Я вернулся из школы. Покрутившись у порога Клавдии Михайловны и поняв, что сегодня она обойдётся без моей помощи, разочарованный поплёлся к себе, размышляя, найдётся ли сегодня, что поесть, у нас дома. Налил и разогрел себе и Танюшке жидкого супа с пшеном, в котором не плавало ни жиринки, нашёл по куску хлеба и, буркнув: "Ешь, другого не будет", принялся хлебать горячее варево, после которого в животе бурчало так же, как и до него. Поев, отправился делать уроки. Открыл сумку, чтобы достать учебники, и вдруг моя рука наткнулась на что-то, чего внутри раньше не было. Там, бережно завёрнутая в целлофановый пакетик, лежала необычная высокая булка с белой шапочкой наверху и с прилипшими сверху цветными пшенинками. Она слегка помялась, и белое сверху раскрошилось, но когда я приоткрыл пакет, на меня дохнуло тем самым сладким и необычным запахом, который я случайно уловил вчера. Я догадался, кто положил мне это в портфель, понял, что невиданный мною доселе кулич, вот он. И что именно про него говорила вчера Маша. - Танюшка! - Сглатывая слюну, позвал я. Мы поделили тот кулич поровну. Белую сахарную шапочку я отдал сестрёнке, а сам облизал изнутри пакет с прилипшими к нему цветными крошками. Они были жёсткими, но всё равно немного сладкими. А пакет свернул, и он ещё долго хранил сдобный волшебный запах. На моё сдавленное "спасибо" на следующий день, Маша только слегка улыбнулась и ничего не сказала, наверное, чтобы не смущать меня окончательно. А я навсегда запомнил вкус того, самого первого своего кулича. У меня сбылось всё, что я загадал в детстве, сидя у реки рядом с закопчённой кастрюлей с ухой. Только в город уехал я не сам, нас с Таней увезли, после того, как родители отравились какой-то жидкостью, которую нашли вместо спиртного. Я никогда не был больше в деревне и, выйдя из детского дома, как только стало возможным, забрал к себе Танюшку. Сейчас у нас свои семьи, мы по-прежнему дружны между собой, а моя тёща Анна Викторовна каждый год на Пасху печёт для нас всех красивые и вкусные куличи. Я люблю и маму Лили, и куличи, но никогда больше не ел такого вкусного, как тот, положенный в старенькую сумку маленькой девочкой, единственной искренне принявшей участие в моей непростой тогда детской жизни... * * * * * - Пап! Папочка! Ты что задумался? - Ева обхватывает меня обеими руками. - Ты сердишься? Ты расстроился, папа? Хочешь, не будем это брать? Она держит в руке что-то очередное нарядное и яркое, и я улыбаюсь, смаргивая невольные воспоминания. - Бери, малыш. - Говорю я, забирая у неё из рук цветную коробочку. - Бери всё, что нужно. - Слава. - Жена внимательно смотрит на меня. - Всё хорошо? Я обнимаю её свободной рукой и отвечаю. - Всё хорошо. Просто я вас очень люблю. И ещё что-то уже куличей хочется. Автор Йошкин Дом

Тут обычно на сцене появлялась крепенькая, ладная Люда, с двумя косичками, в шерстяном платье или легком, ситцевом, всё зависело от погоды, в сапожках с чьей–то чужой ноги или в туфлях, тоже явно ношенных. Люська стояла спокойно, смотрела в пол, а Жаба теребила её за плечо своей ручищей. — Её куды? В детдом? Хватит, уже предлагали! И не выдумывайте, и уберите свои бумаженции. Я подписывать ничего не стану, я в этом деле неграмотная, а вы мне тут сейчас… Пойдем, Людмилка, дела у нас. До свидания, уважаемый Айболит, нам не до вас! Да не трогай, чужое это! — Жаба хлопала любопытную Люську, протянувшую руку, чтобы погладить стоящую на столе у врача статуэтку, вставала, тяжело опершись о стол своей ладонью, похожей на огромный кусок дрожжевого теста, пухлый, со складками и короткими пальцами, оканчивающимися ярко красными ногтями. Стол скрипел, в нем что–то хрустело, а может быть это хрустели колени Жабы, потом за ней захлопывалась дверь, и врач выдыхала. Почему–то Веру Петровну все боялись, уж такой у неё внушительный вид. Вера уверенно, гордо, по–хозяйски осматриваясь, шла по больничному коридору. Люся двигалась за ней, как головастик за матерью, потирая отшибленную ладошку, но, кажется, ничуть не расстроившись. Равнодушие? Привычка? Толстокожесть? Это Люсин секрет. — Так! — Вера остановилась, сердито свела брови у переносицы, покусала нижнюю губу, как будто сомневаясь в правильности своих действий, а потом схватила Люську за руку и прошептала: — На вот, докторице отнеси. Да скажи, что Вера Петровна кланяться велела, за заботу, за старания вас благодарит, но никак ей сейчас нельзя под ножичек. Поняла? Ну чего ты стоишь? Шевели подпорками–то! Вот ведь послал Бог внучку не от мира сего! То бежит, как оглашенная, то замрет, в себя глядит, чего там видит — непонятно. Вера Петровна покачала головой, развернула Люську лицом к коридору и подтолкнула в спину. Девочка послушно зашагала назад, к только что покинутому кабинету. — Постучись, малохольная! — крикнула ей вслед Жаба. — Вот девчонка растет! И в кого она такая?! Учишь, учишь, а всё без толку… Вера, ворча, поискала глазами, куда бы сесть. Люди послушно освободили ей место. Убедившись, что Люська зашла–таки в кабинет, Вера сглотнула, осела на обтянутую клеенкой скамейку, вынула из кармана платок и принялась вытирать усыпанный бисеринами пота лоб. Её губы чуть дрожали, а сердце ухало в груди, как молотом по наковальне стучали, гулко, низко, отдаваясь болью в висках. Вера, кажется, ни у кого не вызывала отвращения. Да, объемная, да, в балахонах и с ногами—колоннами. Но не отвратительная. От Веры Петровны всегда хорошо пахло, одежда была чистая, выглаженная, разношенные ботинки, одни на все случаи жизни, начищенные, хоть и облезлые на мысках. — Проблемные ноги, — поясняла Вера, если кто–то не в меру любопытно разглядывал её ботики, неуместные в летней жаре. — А что на них напялишь, если косточки во все стороны. Я же у матери–то недоношенная родилась, вся больная, вся! Живого места не было. А потом–то! А потом всем показала! Жаба вскидывала кулак, «показывала» всем, что она ещё ого–го, кивала, выпятив нижнюю челюсть. — И в ансамбле танцевала, и пела, и… Да чего только ни делала! Глаза вот только… И, говорят, щитовидка. — Вере Петровне становилось вдруг себя жалко, она даже всхлипывала пару раз, вытирала глаза платочком, а потом начинала ругаться: — Да что вы меня тут хороните?! Ишь, удумали, моду взяли в болячках моих копаться! Да пошли бы вы сами в поликлинику! А мне болеть некогда. У меня Люська. Её вырастить — это раз, — загибала Жаба пальчики–колбаски, — выучить — это два. Замуж отдать — это три! А вы говорите, операция! Да пулювала я на неё, на вашу эту операцию! Удивленный и немного напуганный молчаливый Верин собеседник здесь обычно совсем терялся, а Вера Петровна с победой уходила. Сейчас уйти она не могла, ждала Люську, а та, как назло, всё не возвращалась из кабинета докторицы. — Чего она тама? Людмила! Людмила, а ну марш домой! — разрезал тишину коридора её голос, очередь вздрогнула, выглянула из подсобки удивленная уборщица, жующая конфету. — Не шумите! Это же больница! — одернули Жабу, но тут же замолчали, встретившись с её грозным взглядом. А Люська в это время переминалась с ноги на ногу, стоя перед врачом, Еленой Андреевной Рябкиной. Та смотрела на девочку с жалостью и состраданием. — Вот, спасибо вам за участие и заботу. Это от Веры Петровны, — Люда протянула Лене коробку конфет. — Но лечиться она сейчас никак не может. У нас картоха в огороде, выкапывать надо, а то соседи украдут. Поедем завтра, наладим. Елена Андреевна с ужасом смотрела на Люську. — Ты? Тебе книги надо читать, ты учиться должна, а не картошку копать! Скажи мне, девочка, а кем тебе приходится Вера Петровна? Хочешь, возьми конфету. Мне много сладкого нельзя, а ты, я думаю, не откажешься! — Женщина открыла подаренную ей коробку, кивнула, чтобы Люська взяла себе конфету. Но та только помотала головой. — Нельзя. Баба Вера заругает, — поясняла девочка. — Ну, я пойду. А баба Вера мне просто баба Вера, что тут непонятного? — Подожди. Ты же Людмила, да? Красивое имя. А баба Вера с тобой хорошо обращается? Она не бьет тебя? — не отставала Лена, очень чуткий и внимательный врач. — Баба Вера–то? Ну, бывает. — Люськино лицо приобрело задумчивое выражение, как будто она вспоминала случаи из своей жизни, когда бабушка поднимала на неё руку. — Но всегда за дело. Знаете, моя баба Вера — очень хороший человек, просто волнуется много, а от этого и кричит. А про то, что руку на меня поднимает, наврала я вам всё. Вы мне, Елена Андреевна, на листочке напишите, что надо делать, может, комиссию пройти для больницы или что… Вы у нас новенькая же? До вас был Виктор Соломонович, он бабу Веру хорошо знал, умел с ней как–то… Да вы не расстраивайтесь. У бабушки тяжелый характер, судьба выдалась такая… — Люся покачала головой. — Ладно, спасибо за рекомендации. До свидания, я всё же пойду. Люся ушла, оставив свою собеседницу в глубоком раздумье, как вообще можно найти подход к такой особе. И надо ли? В конце концов Вера Петровна взрослый самостоятельный человек, дееспособный, вот пусть сама о своих болячках и думает. — Ну чего так долго? Стряслось что? Она тебе плела про операцию? — напустилась Вера на внучку, схватила её за плечо. Если докторица вбила Люсе в голову, что надо положить Веру в больницу, то Людка ж от неё потом не отстанет! Это ж Пирогов в юбке, это профессор Преображенский, а она, Вера Петровна как будто её Шарик — то микстуры какие–то сует, то таблетки, то припарки… Заботушка. — Ничего она мне не плела. Спрашивала, хорошо ли ты со мной обращаешься. Пойдем уже, а? Не нервничай ты так! Бабуля, ну домой пора, постирать же ещё собирались! — Людмила сунула бумажку с рекомендациями в карман платья, взяла Верину сумку, перебросила себе через плечо на манер рюкзака и зашагала прочь. — Хорошо ли обращаюсь?! Хорошо ли я с тобой обращаюсь?! — Вера Петровна тучей двинулась за внучкой, опять стала надувать шею, а заодно и щеки, возмущенно затопала по линолеуму. — Люда, стой! Людмила, а ну–ка стой! И что ты ответила? Говори! Сумку верни, маленькая хулиганка! Ну! Она нагнала Люську уже внизу, быстро развернула к себе, приказала смотреть в глаза. — Что ты ей ответила? Говори быстро. — Я ничего такого не говорила. Отстань ты от меня, чего привязалась! — Люська поджала губы. — Допрашивают, допрашивают! Ой, бабуль, ну кому до нас есть дело–то? Всё, забыли! — И распахнула тяжеленные двери амбулатории. — Держу. Иди аккуратно, ступеньки. Жалко всё же, что дядя Витя ушел на пенсию… Массивная Вера Петровна сползла с крыльца, потом, хмурая и со строгим прищуром своих выцветших серых глаз и куцей «гулькой» на голове, направилась к остановке. Не хватало ещё полчаса ждать трамвая только потому, что какая–то там медичка решила, что она, Вера Петровна, плохо обращается с Люськой. Ишь, ты! Вот как помочь — так никого нет, а лезть своим носом в жизнь — это у нас первое дело! Это мы можем! Вера была возмущена, переживала всю дорогу домой. К вечеру её попустило, они сидели с Люськой в обнимку та тахте, пели «Ой, речушенька быстрая…», Вера плакала, внучка вздыхала. Вот так вся её, Верочкина, жизнь, как речка, течет, течет, и не повернуть вспять. А рядом — Людочкин ручеек, еще только силу набирает, пенится, меж камушков журчит. Помогать ему надо, охранять, но хватит ли у неё, у Веры Петровны, сил? Всю ночь Вера проворочалась, вставала попить воды, хмурилась. Нет, надо–таки здоровье поправить! Вот окончит Люся восьмой класс, и уж тогда… …Копать картошку поехали рано утром, чтобы успеть на вокзал до оголтелой массы дачников. — Прут и прут! Людка, давай быстрей, копаться с мужем будешь! А со мной поспевай только! — кричала с общей кухни баба Вера, ничуть не стесняясь того, что в этот ранний час воскресенья все соседи ещё спят. — Всё, Люська, ты без завтрака! Вера Петровна хлопнула дверью в комнату. — Ну баба! Я уже! Я косу заплетала! — заныла где–то в квартире Людочка. — Да что же это такое! Поспать не дадут! Совсем ополоумели?! И ребенка не кормит! Доиграетесь вы, Вера Петровна! Доиграетесь, слышите! Мое терпение не безгранично. — Из соседней с Верой комнаты высунулась голова в бигудях, хищно осмотрела коридор. — Пора с тобой заканчивать, жабья твоя душонка. На двух стульях не усидишь, я предупреждала! Моя комната будет. Я своего добьюсь. Орет она! Воскресенье, у людей единственный выходной, а она орет! Голова спряталась обратно, захлопнулась дверь, а Вера только усмехнулась. — Собаки брешут, караван идет, Инга Романовна! А вот как картоху трескать мою, так больше не приходи. И работают люди, а вы ж нелюдь. Вы сына своего, Ваньку, куда отправили? Забыли? А я помню. И только попробуй мне, — Вера Петровна по–хозяйски распахнула соседскую дверь, вырвав из досок шпингалет. — Попробуй куда настучать! Мигом ответку получишь! Люся, обняв себя за плечи, слушала, как ругается за стеной бабушка. Страшно это всё… Страшно… Хотя… С бабушкой ничего не страшно, она — непробиваемая скала. Инга Романовна аж поперхнулась такой невиданной наглостью. — Вон! Вон из моей комнаты, ты, захватчица! Сегодня! Сегодня же пойду в жилконтору, поняла? Там как раз новый главный пришел, он–то нас и рассудит. И картошка мне твоя не нужна, благо, на рынках у нас и получше продают! Жаба! Тряся бигудями, Инга навалилась на дверь своим худым телом, прикрытым байковым халатом, закряхтела, её тапочки скользили по полу, а так ведь недалеко и до падения. А что в её возрасте падение? Это перелом шейки бедра, больницы, и не видать тогда Инге комнаты, как своих ушей! — А ты, собака кудлатая, ещё полай мне! В контору она пойдет. Сходила уже однажды, Ваню оговорила. Как только тебя ноги носят ещё! — Вера Петровна плюнула на побеленную соседскую дверь, опять выпятила вперед нижнюю челюсть, стала надувать шею. Дышать было трудно, но это пройдет, как только они с Людкой наконец сядут в электричку. — Люда! Да чтоб тебя черти унесли! Быстрее! — закричала Вера, пошла одеваться… Уже сидя на жестком сидении в вагоне поезда, Вера Петровна крепко задумалась. — А ну как и правда пойдет в жилконтору? А там новое руководство, не прикормленное… Так могут и отнять у нас с тобой комнатенку–то, а, Люд? Спишь что ли? Ну, тютя! Тут судьба твоя решается, а ты… Просыпайся! — хлопнула она девчонку по коленке. Люся, пригревшаяся, было, между стенкой вагона и рыхлым бабушкиным боком, задремавшая, вздрогнула, открыла глаза. За окном бежали куда–то назад, к городу, к злой Инге Романовне, поля. Над ними висел густой, молочно–желтый туман. Солнце едва проглядывало сквозь утреннюю дымку, поблескивала под мостом Пахра, лохматый пес лаял на лениво стоящую корову. Корова едва только водила хвостом туда–сюда, тоже смотря на солнце, как и Люся. — Ты чего, заболела? — обеспокоенно вскинулась Вера Петровна. — Удумай мне ещё! Кто мешки поволочет? Картоха сама себя не довезет. Ну! Дай лоб! Людочка послушно подставила свой лоб под теплую бабушкину руку. Сухая кожа немного царапалась, но пахла приятно — хлебом и жареной картошкой. Почему так пахли бабушкины руки, Люся не знала, просто помнила этот запах. И всегда вздыхала, когда его слышала… — Не заболела. Холодная. Так чего? А… — догадалась Вера Петровна, прищурилась. — Есть хочешь? Ну конечно! Как поспать, так ты первая, а как в дорогу бутербродов наделать, то–сё, так нет тебя! Ладно! Погоди. Вера Петровна встала, задевая сидящих с другого бока людей, стала копаться в авоське, которую подвесила на крючок, вынула оттуда завернутые в бумагу бутерброды. — Вот. Ешь. Молоко не взяла. Инга эта мне все мысли отбила. Пойдет она, конечно! Знаем мы! — опять раскипятилась бабушка, а Люда только кивала, с аппетитом поглощая бутерброды. — Уф, аж за ушами трещит! — кивнула смотрящим на них пассажирам Вера Петровна. — Молодой организьм, требует. Ешь, Людка! Наедай шею. А я покемарю… Теперь уже она, Вера, привалилась к внучке своим плечом, поелозила, устраиваясь поудобнее, и заснула моментально, как будто выключили её. Дышала ровно, мерно. Люся, быстро поев, тоже скукожилась, положила голову на бабушкину макушку, зажмурилась. А в черноте закрытых век все плыло куда–то назад, к страшной соседке Инге бельмо солнца. Потом оно пропало, растворилось в белой густой сметане. Люся тоже уснула… Вере Петровне снился большой просторный кабинет, сплошь красные ковры да дорожки, тяжелые, бархатные гардины, стол посередине кабинета в зеленом сукне, вокруг него стулья стоят, блестят орехового цвета лаком. На стульях сидят люди. Они вершат Люськину судьбу, а она, махонькая, пять лет всего, спряталась за бабу Веру и дышать боится. Вера чувствует в своей руке Людкину потную ладошку. — Не бойся, да не реви ты! — кидает назад Вера, а потом, перекрестившись мысленно, поднимает глаза на комиссию. Она, эта комиссия, сейчас скажет, имеет ли право Вера Петровна Попова, сирота и одинокая женщина, взять к себе на воспитание соседскую девочку, Люду, чья мать куда–то запропастилась и вот уже год не появляется. Вера смотрит жалобно, её подбородок дрожит, она готова упасть на колени перед этими людьми. А они в сомнении. — Не родственница вы ей, вот в чем дело! По закону… — начал председательствующий. — А по сердцу–то как? Лучше её забрать? Тут её дом, жизнь. А я пригляжу, уж будьте спокойны! — перебивает его Вера, начинает рассказывать, как люда любит её суп да оладушки, как им хорошо вдвоём. — Приглядеть — это за собакой можно, а тут ребенок! Документы нужны, разрешения! Нет. Извините, но нет! — хлопнул рукой по столу, как будто таракана пришиб, высокий худой мужчина. — Вы толкаете нас на нарушения, а под суд я не хочу! Вера заплакала, запищала и Люська… Под суд никто не пошел. Вера Петровна нашла «доводы», изыскала средства. Ей выдали бумагу о временной опеке девочки. Это была их с Люськой маленькая победа... Вера проснулась уставшая, измотанная, посмотрела в окно. Электричка подъезжала к Чехову. … — Уродилась картоха! Ой, уродилась! — радовалась Вера Петровна так, как будто жила опять в голодное время, и они всем детдомом пришли на делянку. Тогда и не знали, к чему вернутся — к урожаю или пустым грядкам. Если всё было хорошо, то воспитатели улыбались и раздавали детям вилы. Копали дети молча, сосредоточенно, вынимая каждый клубенек из земли, как драгоценность… Вера Петровна потрясла головой. Ни к чему сейчас все эти воспоминания. Зачем?! Работать надо. — Люда! Ну кто так выкапывает! Ты же все проткнешь! Ай, дай, я сама! Ты ботву прибери пока. — Гляди, Верка опять свою приживалку на работы вывела! — судачили соседи. — Ну а что ж… На себя ж работает. Пусть привыкает, всю жизнь ещё пахать, — ответил кто–то. — Хитрая Верка баба. Такое дело провернула, однако, — покачал головой сидящий на пустом деревянном ящике пожилой мужчина. — Может мне тоже кого удочерить? Манька, пойдешь ко мне во внучки, а? — подмигнул он копающейся в огороде соседке. — Да тьфу на тебя, дед Егор! Не было забот! Верка с этой девчонкой ещё наплачется. Молодежь сейчас пошла сумасбродная, дичью занимается. Как бы Вера Петровна не пострадала… — Мария воткнула в землю лопату, сняла перчатки, вытерла лоб. День разгуливался, припекало, туман сполз пониже, к реке, оставив пригорок чистым, звенящим от утренней росы. Вера ловко поддевала землю, вынимала клубни, счищала с них жирную, влажную землю, складывала урожай в мешок. — Ну, что у нас получается? Люська, сколько мешков? Эти два нам, этот Инге, за молчание, эти два продам. Посидим? Людмила! Я кому сказала, сядь и замри! Возится, возится, все сапоги в земле, сама будешь потом отчищать, сама, слышишь? Вот несносная девка свалилась на мою голову! А Люда гоняет по грядкам кузнечиков. Те рывками отскакивают от неё по бороздам, вжикают, сталкиваются в воздухе, опрокидываются на спину, глядя глазами–точками на девчонку. — Лови, лови. На ужин наловишь, приходи! — ворчит Вера Петровна. У неё опять ломит спину так, что не разогнуться, и жарко, и хочется пить, и дорога до города будет тяжелой, хорошо бы поймать машину, хоть бы до электрички довезли. Один мешок они возьмут сегодня, остальные помаленьку перетащат потом. Ничего, лишь бы опять в глазах не потемнело… — Людка! Да помоги же, не могу нести, рука отнимается! Ну что ты такая неловкая, прямо деревяшка какая–то! Садись, мешок меж ног поставь. Ну вот, порвала! Господи, ну что ты такая криворукая?! — ругалась Вера, пока искали место в электричке. Другие пассажиры с неприязнью смотрели на ввалившуюся внутрь, похожую на жабу женщину, и с жалостью — на Люсю. — Шпыняет её, совсем с ума сошла! Девчонка ж, ну куда ей мешок картошки. Еще бы капусту ей на спину положила! — шептала своей подруге женщина с букетиком астр. — Вот с такой жить… Наплачешься! Такая обзовет, даже не поморщится. Бедный ребенок! — вторила ей другая. — Бывают же на свете жабы! Что только не квакает! Ребенок, сразу видно, затюканный. И бьет, небось, девчонку–то! Таким ничего не стоит руку приложить… Пассажирки переглянулись, многозначительно подняли бровки. Людмила, сонная и вялая, совершенно равнодушная к тому, что говорит Вера Петровна, плюхнулась на скамейку, сунула, как велели, мешок под ноги, подождала, пока бабушка пристроится рядом, и тут же повалилась на неё плечом. — Умаялась? Ну подремли, ладно. До дома ещё потащишь, мне не сдюжить, — пробормотала Вера Петровна, вытянула вперед свои распухшие ноги, тоже как будто задремала… Ей стало плохо станции через три. Она захрипела и стала сползать со скамьи. — Бабушка! Ты чего?! — Люда выпрямилась, испуганно затрясла женщину за руку, но та не открывала глаз… …— Кем приходитесь? Документы какие–то на неё есть у вас? — в который раз спрашивал Людмилу высокий молодой врач, стянув с лица маску и стуча карандашом по листу бумаги. — Бабушка это моя. А что с ней? Документы? — Люда с силой потерла виски, как будто старалась вспомнить, куда бабушка засунула документы. — Дома всё. Я не знаю… — Плохо! — припечатал доктор. — Востряков! Ты что девчонку мучаешь? Тебя как зовут? Люда? Чай будешь? У меня булка калорийная есть, а? — кивнула комкающей в руках кончик мешка Люсе медсестра. — Не буду я чай. Мне надо картошку отнести. Это для Инги Романовны, нашей соседки. Иначе она на нас заявит. Вы понимаете? Отпустите нас, пожалуйста, а? Вы ей сделайте укол, и мы поедем. Бабушка не любит больниц, совершенно не переносит. Можно нам уехать? — Люда вскочила, беспокойно огляделась. — Не могу я вас отпустить. Вере Петровне придется полежать здесь, с сердцем не шутят. Тебя может кто–то забрать? — Востряков зевнул, закрыв рот рукой. — Сколько? Ну сколько лежать? — не отставала Людмила. — Неделю. Девочка, у неё сердце, а это долго… Да, Востряков? — положила медсестра руку доктору на плечо. — А меня Ниной зовут. Твоя бабушка спит пока, пойдем, я тебя покормлю. Люська подумала немного. — Ну давайте. Только денег у меня нет, я тогда потом вам привезу, хорошо? — сказала она тихо. — Вот ещё придумала! Деньги мне давать… Даже обидно. Пойдем, я даром детей кормлю. Вот так! Нина распахнула старенькую, со стеклянными вставками дверь. Та скрипнула, черканула по полу углом, ещё больше разодрав и без того рваный линолеум. Люда, грустно вздохнув, пошла за ней. Вот влипли они в историю… Сейчас начнут документы трясти, выяснять… Людмила переночевала с сестринской, утром позавтракала кашей, которую принесла всё та же Нина. — Там Вера Петровна твоя очнулась. Буянит, тебя требует, спрашивает, куда картошку дела. Ты бы сходила… — попросила она, глядя, как Люська с аппетитом уплетает второй бутерброд с сыром. — Сейчас схожу. Спасибо, всё было очень вкусно. Я потом посуду за собой помою. В какую палату мне? — В десятую. Люсь, ты только не обращай на неё внимания, она грубая из–за болезни своей… — Нине девчонку было очень жалко… — Ты где ходишь? Ты что меня тут бросила?! — затрубила Вера, как только девочка появилась в дверях. — Картоха где? Да застегни ты кофту, всё наружу! Тьфу! Люська, учти, пропадет урожай, я тебя выпорю. Нам… Нам… — Тут Вера вдруг поняла, что вся палата удивленно и даже осуждающе смотрит на неё, подозвала Люську поближе. — Нам надо Инге отдать, а то она опять шум поднимает. Ты же понимаешь? А ну быстро говори, куда дела картоху! Растяпа ты, Людка, как есть, чуча! — Помешалась совсем бабка! Вы чего на ребенка орете? Какое право имеете?! Детский труд хорош до какой–то степени. Да на вас надо заявить, куда следует. Вон, девочка вся сжалась! — возмущенно заговорили со всех сторон. — Главврача позовите! Немедленно позовите главврача. — Нет его, в район уехал, ремонт больнице выбивать, — пояснила уборщица, намывающая в палате пол. — Жаль. Но мы подождем! И всё ему расскажем! — строго подытожила выступление в защиту Люды молодая женщина у окошка. — Бабуль, ты есть будешь? Надо поесть… — шепнула Люся бабушке на ухо, та нехотя кивнула. — …Ну как ты даешь мне? Неудобно же! Вытри, не видишь, по подбородку течет! Люда, из тебя сиделка никакая! Погоди, что ты суёшь мне, я это ещё не проглотила. И кто это сварил? То ли манка, то ли склянка… — Вера Петровна ругалась на каждое Люськино движение, на каждый вздох, кряхтела и рычала, стараясь половчее уместиться на узкой больничной койке, но не получалось. — Да чтоб нас! — закричала она наконец, когда Людочка случайно пролила на её одеяло горячий чай. — Иди уже! Покормила, спасибо! Картоху найди, слышишь! Разиня! Люда встала, взяла тарелку, понесла мыть. — Жаба! Гадкая, противная жаба! И как только таких земля наша носит?! — шептала за Люсиной спиной Нина. — Бедная ты девочка! Всю жизнь такие унижения терпеть… Господи, ну как так можно, как же так допустили, чтобы девочка с такой ужасной бабушкой жила? А родители что? Где они? Ты только не плачь, слышишь? Не обращай внимания. А как только выздоровеет твоя бабушка, мы уж за тебя заступимся. Мы тебя отвоюем! — распиналась медсестра, наблюдая, как Люся моет в маленькой белой раковине Верину посуду. И вдруг девочкина спина, до этого сутулая, уставшая после вчерашней работы, разом выпрямилась, руки сами собой уперлись в бока. Людмила обернулась и строго, совсем по–взрослому посмотрела на причитающую женщину. — Баба Вера мне самый близкий и родной человек. Единственный мой родной человек, вам понятно? Не смейте, слышите, никогда не говорите про неё плохие вещи! Вы ничего не знаете, а судите. Это плохо! — Ишь ты! Какая резвая. И чем же она хороша? Тем, что тебя, девчонку, картошку заставляет таскать, или тем, что сейчас отчитывала тебя, как какая–то королева? — Нина сложила руки на груди, покачала головой. — Родной человек… Люда усмехнулась. — Баба Вера очень боится оказаться слабой. Тогда, если с ней что–то случится, меня отправят в детдом. Я же ей не родная. Отца у меня нет, а мама… Она ушла давно, мне пять лет было. — То есть как ушла? — не поняла Нина. — А вот так. Просто собрала чемодан и ушла. Я ей была не нужна, только деньги на меня тратить. За мной пришли, хотели в детский дом забирать, а баба Вера отстояла. Как? А я не знаю, как, пороги обивала, все свои украшения раздала, выкупила меня, и я теперь с ней. И комната у меня осталась, а то соседка наша, Инга, хотела комнатку для какого–то своего родственника забрать. Вот мы ей теперь за то, чтобы не претендовала, чтобы в жилконтору не ходила, даем продукты. Бабушка покупает, или вот, выращиваем, — Люда пнула ногой мешок. — И отдаем. Инга мою бабушку побаивается, вот и молчит. И мне всё равно, как баба Вера со мной разговаривает. Я у нее на руках росла, как внучка родная, она ради меня торговала незнамо чем, только бы мне одежду покупать, продукты хорошие. Да, она грубая, всем это не нравится. Но это от усталости. И… И от того, что она сама детдомовская… Вы не знаете, какая она хорошая, вы её не видели. А я её люблю. В семь лет, когда я пошла в школу, мне всё казалось, что мама должна вернуться, ведь я учусь хорошо, у меня пятерки. И я ждала мать на Новый год. Баба Вера сшила мне шубку, как у Снегурочки, валеночки белые нашла, я так ждала… Мама не приехала, и баба Вера плакала вместе со мной всю ночь. Я не знаю, почему мама ушла, почему меня бросила, но если сейчас и баба Вера… Если она… Если… Я не выдержу. Я просто не смогу без неё… Понимаете? И она не жаба! Она самый лучший человек на земле! А вы не знаете, так и не говорите! Людин голос сорвался на писк, она зажмурилась, обхватила себя руками. Плакать нельзя, бабушка всегда ругается, если Люська плачет по пустякам, но не плакать почему–то не получается… Нина пробурчала извинения, сама расплакалась. Странная Люська, очень странная! Совсем ещё ребенок, а ведь взрослые у неё мысли и поступки взрослые. И людей она понимает, умеет прощать мелкое ради чего–то большого, доброго, действительно светлого… …Веру Петровну выписали через пять дней. Востряков вызвался лично отвези их домой, положил в багажник картошку, Нина напекла пирогов, смущенно сунула их в руки Люсе. — Не надо! Совсем не нужно это! — отнекивалась девочка, поглядывала на бледную, обессилевшую бабу Веру. — Нужно. Дома чаем бабушку напои, накорми, и отдыхайте. — Нина не стала даже слушать эти возражения. — И вот ещё что: если чем надо помочь, ты позвони, вот номер, я на бумажке написала. Я приеду. Вера Петровна! — Медсестра обернулась к пациентке. — Выздоравливайте. И… И спасибо вам за Люсю. Вы большой души человек! Вера Петровна сердито поглядела на Люську, потом поджала губы. — Рассказала? Ты бы ещё по радио объявила! Вечно меня в краску вгоняешь! Что ты там наболтала, что нас на личном транспорте везут, а? Ты наболтала лишнего, Люда, язык у тебя, как помело, и вообще… Но тут Вера вдруг замолчала, осторожно подошла к Нине, раскинула свои ручищи, обняла медсестру. — Да пустяки всё это. Ну правда! Велика ли заслуга — девчонку приютить?! Вырастить бы успеть, не уйти раньше… Выпустив Нину из своих объятий, Вера Петровна подмигнула ей, залезла в машину и закрыла глаза. В её голове уже роились мысли о четырех оставшихся в сарае мешках картошки, о том, что там опять затеяла Инга Романовна, чем кормить завтра Люську, и стоит ли купить ей коньки… Соседка с первого этажа отдает почти даром, а Люда очень хотела именно такие — беленькие, фигурные, как у спортсменов в телевизоре. — Бабуль, тебе плохо? — тревожно погладила её по плечу Люся. Бабушка никогда так долго не молчала. Она всегда либо ругалась, либо рассуждала вслух. — Ну вот! Что ты за наказание, а?! Сбила с мысли! Вот о чем я думала? О чем? — недовольно дернулась Вера Петровна, тяжело вздохнула. — Люська, Люська… — тихо добавила она, поцеловала внучку в лоб. — Хорошо всё, задумалась просто. Да чего ты ревешь?! Ну вот, у меня вся кофта теперь мокрая! Людмила, ты мне это брось, слышишь? Перестань сейчас же! Ты несносная, ясно тебе? Совершенно невозможная моя самая любимая девочка! Господи, за что мне всё это… Она всё говорила и говорила, а Люська, увидев свою бабу Веру прежней, успокоилась. Пока они вместе, ничего не страшно, и впереди у них только хорошее. И пироги в бумажном пакете пахнут малиной, и мелькают за окошком всё те же поля и дачные домики, и клонит в сон… Люся пристроилась на бабушкином плече, закрыла глаза, засопела. Вера Петровна улыбнулась: приятно быть любимой, кому–то нужной, единственной. Хорошо, что она тогда Люську «отстояла», выбила на себя документы, не сдалась! Много впереди забот, волнений, но ради Люськи можно и ещё повоевать! Никакого здоровья не жалко! А к этой Елене Андреевне, врачихе участковой, надо всё же сходить. Надо… Автор: Зюзинские истории.

Галина шумно выдохнула и решительно зашагала по дорожке, костеря попутно заклятую подружку на чем свет стоит. -Галя! Охолони! – Мария, решив не дожидаться, пока ее и так не слишком кудрявая голова окажется под угрозой, спустилась по только что отремонтированным ступенькам, и ухватила веник, стоявший у крыльца. Какая-никакая, а защита. Выставив его перед собой, она еще раз поинтересовалась у соседки: -Чего ты кричишь? Случилось что? -Я тебе покажу! Я тебе устрою! Случилось?! А то ты не знаешь, что случилось! Разве не у тебя мой Сашка пропадал этими днями? Ты посмотри! Бесстыжая! Я из дому, а они тут… Запал у Галины закончился, и она вдруг заревела в голос, по-бабьи, не пытаясь даже вытирать злые слезы. -О! Приплыли! Ты как всегда! Как была ревой, так и осталась! Галя, вот что ты за человек? – Мария аккуратно пристроила веник у крыльца и стянула с головы косынку. – Иди сюда! Рева-корова! Она притянула к себе маленькую, щуплую Галину и вытерла ей щеки и нос. -Сморкайся! Вот так! Как и не было стольких лет! Полвека как мы друг друга знаем, а ты не меняешься! Сначала в драку, потом реветь, а уж после – голову включаешь! Вот что ты скандалишь? Спросила бы – я бы тебе ответила на спокое. Ступеньки мне Александр твой отремонтировал. Смотри! Мария приподняла подол длинной юбки, и Галина ахнула, тут же позабыв, зачем примчалась с утра пораньше к соседке. -Это что такое?! -А вот то самое! Поднималась с ведром по ступенькам, а одна возьми и подломись. Больно было – страсть! Сама выбраться не могу, так как ногу зажало накрепко, и дома, как назло, никого! Я уж кричала-кричала, аж охрипла! А никто и не пришел. Симонова Дашка мимо забора моего продефилировала и даже не глянула в мою сторону! -Паразитка какая! – Галина возмущенно шмыгнула носом. – А ведь это она меня это… -Чего? -Настроила! Пришла с утра и давай мне в уши дуть, что ты моего Сашку охмурила и из семьи увести хочешь! Тебе, мол, не привыкать! Он у тебя не первый и даже не второй такой лопух! Мария удивленно глянула на подругу и зашлась от смеха. -Я? Твоего Сашку? Галя! Да когда ж ты уже поумнеешь-то, а? Она хохотала так вкусно, от души, что Галина и сама невольно заулыбалась, а потом и засмеялась, махнув рукой. -Ох, и не говори! Дура-дурой! -Ты только представь нас вместе! Ну? Представила? А теперь прикинь, какая ему нужна будет табуретка, чтобы до меня дотянуться! Озадаченный их смехом Мальчик высунулся было из будки, но решил пока воздержаться от выражения эмоций по поводу столь быстрого примирения. Мало ли? Эти странные женщины слишком легко переходили от смеха к слезам и обратно. Ему было куда проще с Александром, которого он, конечно, знал и даже любил. Несмотря на свой неказистый вид и маленький рост, за который Сашу в деревне звали Мухомором, мужик он был обстоятельный и серьезный. Не зря же Галина, когда-то первая красавица на весь поселок, выбрала в мужья именно его. Никто так и не понял, чем он ее взял. А ответ был прост донельзя. Галя, выросшая с бабкой, которая никогда ее не любила, рада была любому теплому слову и ласковому взгляду. Другие парни боялись ее красоты. Провожали глазами, когда она шла в школу, гордо откинув голову с тяжелой русой косой, но подойти никто не решался. Вон какая! Разве такая глянет? Приветит чем? Нет! Такой, как Галина, только принца и подавай! А она никаких чудес от жизни не ждала. Хотела просто свой дом, семью, детей. Да чем больше, тем лучше! Ей, бисеринке, выброшенной на пыльную дорогу судьбой и затерявшейся там, никому не нужной на этом свете, хотелось дать хотя бы своим детям то, чего она сама никогда не имела. Родной дом, где не ругаются и не кричат. Где пахнет хлебом и сдобой, а на окнах висят белые занавески с кружевами. Именно эти кружева, которые она видела во сне и о которых мечтала так, как никогда и ни о чем, и стали для Гали решающим фактором. Она сболтнула как-то об этом Маше, а та взяла, да и сказала Александру. -Дом она хочет. Свой! И занавески с кружевами. Как только закончилась уборочная, Саша поехал в город и привез оттуда большой сверток. Принарядился и пришел к Галине. Свататься. Бабка Галинкина его чуть костылем не огрела. Орала так, что соседи сбежались. А Саша развернул свой сверток, посмотрел внимательно на Галю, и спросил: -Пойдет? Дом сразу не обещаю. С матерью поживем какое-то время, но со временем все у тебя будет! И плакать тебе я больше не дам! Галина коснулась белого чуда, лежавшего перед ней, а потом, почему-то шепотом, спросила: -Откуда знаешь, что я плакала? -Я все про тебя знаю. Больше не будешь! Пойдешь со мной? Спрашивать второй раз ему не пришлось. Галина сгребла в охапку его подарок, взяла за руку будущего своего мужа, и отправилась в новую жизнь, даже не оглянувшись на ту, кто костерила ее на чем свет стоит за спиной. Свекры Галину приняли радушно. Сторожились, правда, первое время. Все ж таки такая красивая невестка досталась! А потом успокоились. Мать у Александра была такой же, как и он сам. Немногословной, серьезной, но очень ласковой. Галину она знала с того самого дня, как непутевая мать привезла девочку к бабушке и отбыла в тот же день в неизвестном направлении. Горластая, требовательная Галинка кричала дни напролет, пока мать Саши, которая работала фельдшером в поселке, не пришла, чтобы осмотреть ребенка. Попеняв бабушке Гали на то, что ребенок уж с неделю не купан, она сама набрала воды в таз и обмыла девочку. Перебирая крохотные пальчики, она от души наревелась, думая о том, как мало досталось от жизни этой крохе, которая ничего еще не понимает, а мать родную знала без году неделя. С тех пор она присматривала за Галиной. И когда Саша привел ее в дом и назвал женой, возражать не стала. Да и что тут скажешь, коль дите всю жизнь перед глазами? Чистая как росинка и светлая как ромашка на лугу. Слово свое Александр сдержал. Если и ревела Галина за всю свою уже немаленькую семейную жизнь, то или от счастья, или от боли. Да еще от глупости своей, вот как сейчас. Это ж надо было такое про подругу подумать?! Сколько лет вместе, а она взяла и поверила какой-то доброхотке. Та пришла, наклепала, а она-то… Хороша! Нечего сказать! Но ведь сердцу-то не прикажешь... Глупое оно, тревожится попусту, ноет... Вот и сейчас тоже. Только уже по-другому. Подругу ведь обидела! Не чужого человека. Ведь Машу знает столько же, сколько себя самое. И ни разу от нее ничего плохого не видала. Хотя, что уж греха таить, в поселке репутация у Марии была хуже некуда. Еще бы! Дважды замужем была! И из них – оба раза не разбирая, кто и что. Живет как дышит! А разве так можно? И ладно еще первый муж – серьезный все-таки человек был, хоть и странный, а вот что касается второго – тут даже говорить нечего. Если женщина не разбирает с кем ей жить и с кем детей растить, так что о ней подумать можно? Галина, конечно, знала, что все это ерунда на постном масле. Кто ж виноват, что подруга у нее хоть и не красавица, а души такой необъятной, что ни обойти, ни облететь, как ни старайся? Да только кому это интересно? Разбираться-то не станут. Навешают ярлыков, поставят печать на лоб и рады – порядок у них! Как же! Бревна бы пересчитали свои, так нет! У кого другого-то посучковатее будут! Впервые Мария замуж вышла по большой любви и рано. Едва-едва восемнадцать исполнилось. Ох, и перебаламутила же она тогда поселок! Девчата ведь и постарше были, и покрасивее, кто за нового агронома замуж хотел. Хороводы водили такие, что матери лозины выламывать уставали. Девки-то в самом соку! Только и успевай гонять, чтобы беды не было. Машин первый муж человек был немного странный. Мало того, что приезжий и никто его в поселке не знал, так еще и умный, как не знамо кто! Очочки напялит и ходит по поселку да по полю. Все считает что-то, записывает. На кого наткнется невзначай, кепочку приподнимет, извинится, и дальше давай землю своими длинными ногами мерить. А сам-то на жердь похож – такой же худой да долгий. Словом – сухота девичья! И загадка в нем есть и шарма городского хоть отбавляй. А Маша его из-за роста и приметила. Сама-то тоже не маленькая. Вся в отца. А тот в своего батю, деда, значит, Машкиного. Предки Марии все как есть кузнецами были. Их каждая собака знала верст на сто кругом, а то и дальше. И всегда в семье только мальчики первыми рождались. На смену вроде как. А тут, бац! И не пойми что! Мария, свет, Григорьевна! Машкин отец, как узнал, что у него первая – девка, чуть горькую не запил. Да только мать Машина тоже ничего себе была, с характером. Оправилась от родов, взяла оглоблю, да и отходила любезного своего так, что напрочь забыл, как к бутылке прикладываться не по делу. Братьев Машке она нарожала потом полдесятка, угомонив смешки соседей и ублажив свекров. Но дочь свою, кровиночку, первенца, в обиду не давала никому и никогда. Шуганет насмешников, что прыгают за шестнадцатилетней Машей по улице, распевая во все горло про каланчу пожарную, обнимет дочку и шепчет на ухо: -Не родилась еще та, что счастливее тебя будет! Маша ей и верила. А потому, когда любовь к ней пришла, даже минутки не думала. Подошла на танцах к своему суженому, взяла за руку и уже через пару месяцев стала его женой. Вот только жизни семейной, счастливой или не слишком, им было отмерено всего ничего. Муж Маши за какой-то надобностью поехал в город, да и не вернулся. Попал под поезд на станции. Свидетели того, что случилось, потом уже Маше рассказали, как он шел через пути, спеша на свою электричку, и вдруг встал, задумавшись и что-то бормоча себе под нос, и даже не обратил внимания на людей, которые дружно заорали, предупреждая его о приближении поезда… Горе Машу скрутило так, что она будто меньше ростом стала. Ходила по поселку, не поднимая головы, чтобы люди не видели ее слез. А слезы все шли и шли, будто ни конца, ни края им не было. Закончились они только тогда, когда Маша узнала, что ждет ребенка. Охнув от неожиданности, она вдруг засуетилась, ища платок по карманам, а потом насухо вытерла глаза, спросив у врача: -Нельзя же? -Что? -Плакать? -Не рекомендуется. -Вот я и не буду. Увидев своего сына, она нарушила свой же запрет и ревела так, что акушерка даже прикрикнула на нее: -Что голосишь-то? Здоровый! Первый что ли? Не бойся! Все хорошо с мальчонкой! А Маша плакала вовсе не поэтому. А потому, что длинные ножки, которыми сучил на холодной казенной клеенке ее сын, были совершенно такими же, как у его отца. -Даже пяточки такой же формы. Кругленькие… Сына своего, Ивана, названного в честь деда, Маша любила так, что в поселке только диву давались, а порой и качали укоризненно головой. -Нельзя так детей баловать! Но Маша никого не слушала. Подсобрав деньжат, ехала в город и отводила сына в магазин игрушек: -Выбирай! И удивительное дело, мальчишка рос совершенно неизбалованным. В мать пошел. Такой же светлый, уважительный, и к людям всегда лицом, а не другим местом. Когда Машиному сыну исполнилось десять лет, поселок загомонил, загудел, растревожился. Как же! Такие новости! Машка-то, Кузнецова, замуж собралась! Да не за кого-нибудь, а за самого что ни на есть горького пьяницу – Семена. Галина, когда узнала, не посмотрела, что на сносях. Подхватилась, придерживая тяжелый живот, в котором выясняли отношения близнецы, и отодвинула с дороги свекровь: -Не мешайте, мама! Я должна! Маша ее встретила такой улыбкой, что Галя невольно открыла рот от удивления. -Ты чего скалишься? Что творишь? На кой тебе это надо, Маша? О сыне ты подумала?! Оказалось, что как раз о сыне-то Мария и думала. Именно он ее подвиг на такую глупость. А все дело в том, что у Семена, который горькую пил не один, а завсегда в компании, год назад умерла жена. И оставила она после себя маленький букетик засохших ромашек, заткнутый за раму массивного старого зеркала, да дочку трех лет от роду, до которой теперь никому не было никакого дела. Аленка, не по годам шустрая и умненькая, быстро сообразила, что от отца помощи ждать не приходится. Если она просила есть, то отец мог и кулаком по столу стукнуть, заорав на нее так, что испуганные куры начинали искать во дворе куда спрятаться. Правда руку на дочь он все-таки не поднимал. Совести хватало. Но кричал и ругался так, что маленькая Алена быстро поняла, что лучше держаться от него подальше. Сердобольные соседки, видя такое безобразие, девчонку подкармливали, одевали и изредка стригли покороче буйные, непослушные, совсем как у отца, темные кудри. С Ваней Аленка познакомилась у магазина. Он вышел на крыльцо, неся под мышкой две буханки свежего хлеба и наткнулся на вопросительный взгляд двух темных как вишенки глазенок. -Есть хочешь? Кудрявая кроха кивнула, и Ваня, даже не задумываясь, взял ее за руку и привел домой. -Мам! Она голодная! Маша, оглядев явившуюся парочку, оценила масштабы бедствия, и отломила хрустящую горбушку от уже ополовиненной буханки. Полив ее медом, она сунула ее в руку девчушки, и спросила: -Отец где? -Спит! -Ясно! Сунув в другую руку девочки еще и румяный пирожок с мясом, Маша закатала рукава со словами: -Остальное – потом! И, усадив Аленку в большой таз, принялась колдовать над ней, пытаясь отмыть хоть немного. Чистая, сытая девочка так и уснула в ее руках, когда Маша прижала ее к себе, вытирая спинку. Только что лепетала что-то, обнимая за шею теплыми ручонками, и вот уже спит, уложив на Машино плечо голову и разметав по нему темные кудри. Ваня все это наблюдал со стороны, все больше и больше хмурясь, а когда Алена уснула, выдал: -Мама! Так нельзя! -Что, сыночек? -Она же маленькая! Давай ее к себе возьмем! -Мы не можем, родной. У нее отец есть. Какие уж мысли пришли в голову Маше в ту минуту, никто так и не узнал. Но она уложила Аленку на свою кровать, подоткнула одеяло, и, наказав сыну следить за девочкой, помчалась в правление. И через неделю, непонятно каким образом, стала женой Семена. Помог ей в этом председатель совхоза. И он же сделал все, чтобы Маша как можно скорее смогла оформить документы на свою, теперь уже, младшую дочь. Конечно, ни мужу до Маши, ни ей до него, не было никакого дела. Они и виделись-то до свадьбы всего раз, когда Маша заявилась в дом Семена, выволокла его за шкирку из-за стола и макнула пару-тройку раз в ведро с ледяной водой из колодца. -Пришел в себя? Лады! Документы твои где? -Тебе зачем? – Семен, который ввиду раннего часа еще не слишком пьяный, протрезвел уже достаточно для того, чтобы понять – творится что-то странное. -Замуж за тебя хочу! Расписываться будем! -Иди ты! – Семен даже приосанился, оглядев будущую свою жену. Мария отпустила ему пару подзатыльников для порядка, а потом ухватила за ухо, стиснув его своими железными пальцами так, что Семен взвыл от боли и запрыгал на одной ноге. -Мне такая орясина как ты, совершенно не сдалась! Понял?! Дитя твоего жалко! Попробуешь ее хоть пальцем тронуть или ко мне заявишься – не взыщи! Не помилую! Если в ум придешь да в порядке себя держать будешь – милости просим! С дочкой видеться разрешу. Ей ведь отец нужен! -А я кто?! – возмущенный таким обращением Семен приосанился. -Ты? – Маша усмехнулась так, что Семен тут же сник. – Не знаю пока. Сам себе ответь на этот вопрос. Разговор у них получился содержательный и очень непростой. Каким уж даром убеждения обладала Мария, а только в нужный день Семен ждал ее у правления в свежевыстиранной рубахе и трезвый, что было и вовсе странно. Единственный человек, которого новость о том, что у маленькой Аленки появилась мать, пусть и не родная, не обрадовала, оказалась, давно метившая на это место, Оксана. До девочки ей не было никакого дела, а вот Семена она любила еще со школы и, конечно, не смогла простить Марии такой «подлости». Заявившись к ней среди ночи, она переколотила стекла на веранде, перепугала детей, а потом ревела, размазывая по щекам горькие слезы и обвиняя Машу во всех смертных грехах. -Ты! Разлучница! Не будет тебе счастья, так и знай! Маша к ее выходке отнеслась с пониманием. В драку лезть не стала. Даже на крыльцо не вышла. Подождала до утра, нашла Семена и приказала вставить новые стекла на веранде. -И с Оксаной разберись. Коли любишь – женись! Развод я дам, только попроси. А вот Аленку – даже не думай. Со мной останется. Любитесь как хотите, а дитя тревожить не дам! Семен, поразмыслив, Оксане дал от ворот поворот, стекла вставил и «завязал». Получилось у него это, конечно, далеко не сразу, но спустя лет пять Галина, выйдя как-то утром на крылечко, увидела Машу, которая командовала своему супружнику, как и куда ставить новые ульи в саду. Улыбалась она при этом так, что Галина поняла – бабья доля подруге пока не заказана. Так в поселке поняли, что Маша стала женой не на бумажке, а фактически. Осудить осудили, но в душу лезть не стали. Притихли. Все ж таки дети растут! Маше, конечно, за Аленку нет-нет, да и доставалось. -Ты ж ей мачеха! А где такие есть, которые падчериц любят? Не бывает такого! Мария на эти разговоры даже бровью не вела. Единственный человек, который мог бы ей сказать, хорошая она мачеха или нет, была Аленка. А для нее лучше человека на земле, чем Мария, попросту не было. Она уже давно звала Машу матерью и в кровь билась с теми, кто в садике или школе смел думать иначе. Черно-белую фотокарточку, которую Маша вставила в рамку и повесила над ее кроваткой, Аленка разглядывала каждый день. Но женщину, изображенную на ней, она почти не помнила, а живая, теплая Маша всегда была рядом – только руку протяни. Семен ушел после непродолжительной болезни всего через десять лет после того как они с Машей расписались. И Мария, оплакав его, решила жить для детей. Конечно, возраст еще позволял, да и соседки то и дело принимались судачить, приписывая ей роман то с одним, то с другим, но ей не было до этого никакого дела ровно до той поры, пока во двор не заявилась Галина. -Галка! Ты успокоилась, иль нет? -Ой, да перестань! Стыдно – не могу! -Стыдиться-то стыдись, сколько влезет, а вот ты мне вчера закваску обещала, но так и не принесла – это как? У меня дети вот-вот приедут, а в доме шаром покати! Даже кваса и того нет! -У тебя? Шаром?! – Галина зашлась от смеха, и тревога, которая еще топталась рядом с этими женщинами, развернулась и потопала прочь. Да и правильно! Нечего ей делать там, где людям есть что сказать друг другу. А если слов не найдется подходящих, то можно и так. Помолчать, сидя на крылечке, подумать о своем, а потом встать, вспомнив, что на столе доходит тесто, а полы еще не мыты, и спросить: -Ну что, подруга? Как оно твое ничего? -А, хорошо! Жить будем! Не помрем! -И то дело! И заторопятся минутки, закрутит водоворот привычных дел. И та, что всегда рядом примет из твоих рук миску с пирожками, накрытую чистым полотенцем, кивнет с благодарностью и скажет: -Тебе особое приглашение нужно, что ли? Беги за своими и за стол! Только вас и ждем! Радость ведь у меня! Дети приехали! Автор: Людмила Лаврова.

Я смотрел на неё, с энтузиазмом опустошающую полки, и вспоминал себя, десятилетнего, стоящего у дверей нашего крохотного сельского магазина, в котором никогда и ничего не было. * * * * * Детство моё выпало на девяностые. Я, отец с матерью и сестра Танюшка жили тогда в деревне. Родители пили, как и многие тогда. Вообще, став взрослым, я часто слышал о том, что деревня в те годы помогала выживать многим. В отличие от городских, кормились с огородов, кто-то держал мелкий скот, кур и кроликов. Кто-то, но не мы. Сколько я помню, в нашем доме пили всегда: и бабушка с дедом, и мать с отцом. Сначала это происходило по выходным и праздникам, потому что в остальное время взрослые всё же работали, и я просто не знал, что может быть как-то иначе. Пили тихо, без бурных скандалов и драк, пели песни, и мне казалось, что так живут все. Хотя, наверное, вокруг нас так и жили многие. А потом отец и дед потеряли работу в колхозной МТС, а мать перестала ходить на ферму. Их выкупили фермеры, и хозяева не стали держать пьющих людей. Желающих работать было предостаточно. С подачи бабушки решили гнать и продавать самогон. Но вскоре невозможно стало купить сахар и свёклу и много ещё чего. А то, что удавалось произвести, употреблялось родственниками самостоятельно. Только начав ходить в школу, в соседнюю деревню, я прозрел, поняв, что даже в трудные времена жить можно и по-другому. Пожалуй, на мне одном из всего класса одежда болталась, как на вешалке. Рукава у рубашек и свитеров были подвёрнуты, а на ногах, зимой и летом, всесезонные резиновые сапоги, чудом не слетающие и хлопающие подошвами при ходьбе. Меня не дразнили, ни о чём не спрашивали. Почему? Не знаю. Сейчас я понимаю, что не могли находящиеся вокруг меня чужие взрослые люди не видеть всей этой картины. Не могли не замечать моей с чужого плеча одежды, лубенеющих на морозе резиновых сапог, длинной и тощей шеи, которая сама собой вытягивалась на запах еды. Может быть, потому, что все тогда жили непросто, а возможно, людям просто было всё равно. Но тогда я не задумывался об этом, просто очень любил учиться. Впитывал знания, как губка, а возвращаясь из школы, пересказывал всё, что узнал, маленькой сестрёнке. Благодаря этому Танюшка рано научилась читать и считать, а мои школьные уроки воспринимала, как сказки, которые ни ей, ни мне никто никогда не рассказывал. Став чуть старше, я приладился помогать соседской старушке. Жила она одна. Носить воду или колоть дрова было ей уже почти не под силу, но, несмотря на это, она держала с десяток кур, а на лето брала кроликов. Травы вокруг было море. Они быстро росли, и по осени, ну, вы понимаете... Хоть и жалко было лопоухих зверьков, но мясо их было вкусным, и голод заставлял жалость молчать. Однажды она подарила мне пару кроликов-подростков. - Держи. Подрастут, наплодят тебе крольчат. Заготовишь им сена за лето, горя знать не будешь. Как же я был рад! Сгородил, как умел, клетку. Рвал ушастым первую молодую траву и с умилением смотрел, как они активно жуют. - Растите быстрее. - Шептал я им. - И родите мне много крольчат. В своих мечтах я уже видел целое пушистое стадо кроликов, но как-то, вернувшись в конце мая из школы, нашёл клетку пустой. - Убежали они. - Не глядя мне в глаза и дыша перегаром, сообщила мать. Видать, выбрались как-то. Я бросился на поиски. - Слава! Слава! - Танюшка догнала меня. - Не ходи. Они из них суп сварили. Мамка варила. Я плакал, уткнувшись лицом в траву у сарая, а сестрёнка гладила меня по спине. Она же рассказала обо всём Клавдии Михайловне. С тех пор я не пытался заводить подсобное хозяйство. Да и кроликов соседка больше не предлагала. Я помогал, а она кормила меня за это. И часто это было единственной едой за целый день. Часть еды я всегда относил сестре. Летом было гораздо легче. На деревьях полно фруктов, а в реке рыбы. Я приспосабливал на камни украденную из дому кастрюлю и варил уху для себя и Танюшки. Мы с ней рады были и этому и никогда никому не жаловались. - Вот закончу школу. - Говорил я. - Уеду в город и тебя заберу. Знаешь, как мы будем жить? - Как? - Сестрёнка смотрела на меня своими большими глазами и ловила каждое слово. - Как, как? Хорошо. В магазин каждый день ходить будем. Конфеты покупать, мясо, хлеб. Вообще, что захотим. Но пока я ходил в наш сельский магазин только по просьбе соседки, когда зимой ей трудно было идти по обледеневшей дороге. - Тёть Люб, а хлеб будет сегодня? - А кто ж его знает, Славик. Машины ни вчера, ни сегодня не было. Тебя, поди, Клавдия Михайловна отправила? - Ага. - Так не мёрзни тут. Сегодня уже вряд ли приедет. Скажи, пусть сама хлеб печёт. Мука у неё есть, это точно. Я вздыхал и шёл обратно. - Пусть печёт. - Ворчала соседка, когда я передавал ей слова продавщицы. - Будто легко это мне. Славик, принеси воды ещё, золотой мой. Я, гремя ведром, торопился к колодцу. О том, что люди пекут куличи, я узнал не сразу. Клавдия Михайловна отчего-то никогда ничего такого не готовила. - Партейная. - С презрением говорила бабушка. И это звучало, как ругательство. Я никогда не задумывался, что означает это слово, пока не начал позже изучать историю, но так или иначе, про куличи и Пасху я тоже узнал только в школе. Со мной в классе училась девочка, Миронова Маша. Чистенькая, аккуратная. Волосы её всегда были покрыты светлыми платочками. Это было, пожалуй, ещё более странно, чем мои резиновые сапоги, но тем не менее, Машу тоже никто не дразнил. Теперь я понимаю, что тогда все выживали, как могли, и даже нам, детям, было не до одежды друг друга. Есть она, и ладно. Говорили, что мать Маши, прислуживает в церкви. Что такое церковь, я знал. Старое деревянное здание с крестом наверху находилось недалеко от школы, и там всё время сновали какие-то люди. Кругом всё рушилось и разваливалось, а на церковном дворе, наоборот, лежали свежеструганные столбы и доски. - Батюшка новый приехал. - Рассказывала какой-то девочке Маша. Я выходил из школы и слышал, не слишком поняв, правда, что за "батюшка". Некому мне было тогда объяснять это, а к церкви я не подходил, решив отчего-то, что туда пускают не всех. Спросить кого-либо стеснялся. Я в детстве вообще не отличался особой разговорчивостью и общительностью, становясь самим собой, пожалуй, только с Танюшкой. И о том, что есть такой праздник Пасха, я тоже узнал от Маши. Искренне не понимал, зачем надо красить в красный цвет куриные яйца, потому что они и без того были вкусными, а скорлупу всё равно всегда выбрасывали. Глупости какие-то. А вот кулич... * * * * * В тот день мы с мальчишками играли в футбол. Ну, как играли. Бегали другие, а я, сбросив свои безразмерные сапоги, стоял на воротах. Бить босой ногой по мячу было больно, а ловил его, летящий в ворота, я цепко. Мимо школы, в сторону церкви, с корзинками, накрытыми полотенцами, шли люди. Подул лёгкий ветерок, и мой всегда голодный детский организм вдруг уловил запах чего-то очень сладкого, душистого и совершенно необыкновенного. Я повернул голову и пропустил мяч. - Чего зеваешь? Иди отсюда! - Сердито толкнул меня в плечо наш капитан. - Васька, встань за него. Я отошёл с досадой, подобрал сумку и почти наткнулся на сочувственно глядящую на меня Машу. - Куличи святить понесли. - Она кивнула на проходящих людей. - Мы тоже пойдём. А ты? - Какие ещё куличи? - Огрызнулся я, расстроенный случившимся. - Ты разве не знаешь? И мама твоя не пекла? - Маша смотрела на меня удивлённо. - Отстань! - Фыркнул я и, сунув ноги в сапоги, захлопал подошвами в сторону дома. Было обидно, в животе бурчало, а на следующий день... Я вернулся из школы. Покрутившись у порога Клавдии Михайловны и поняв, что сегодня она обойдётся без моей помощи, разочарованный поплёлся к себе, размышляя, найдётся ли сегодня, что поесть, у нас дома. Налил и разогрел себе и Танюшке жидкого супа с пшеном, в котором не плавало ни жиринки, нашёл по куску хлеба и, буркнув: "Ешь, другого не будет", принялся хлебать горячее варево, после которого в животе бурчало так же, как и до него. Поев, отправился делать уроки. Открыл сумку, чтобы достать учебники, и вдруг моя рука наткнулась на что-то, чего внутри раньше не было. Там, бережно завёрнутая в целлофановый пакетик, лежала необычная высокая булка с белой шапочкой наверху и с прилипшими сверху цветными пшенинками. Она слегка помялась, и белое сверху раскрошилось, но когда я приоткрыл пакет, на меня дохнуло тем самым сладким и необычным запахом, который я случайно уловил вчера. Я догадался, кто положил мне это в портфель, понял, что невиданный мною доселе кулич, вот он. И что именно про него говорила вчера Маша. - Танюшка! - Сглатывая слюну, позвал я. Мы поделили тот кулич поровну. Белую сахарную шапочку я отдал сестрёнке, а сам облизал изнутри пакет с прилипшими к нему цветными крошками. Они были жёсткими, но всё равно немного сладкими. А пакет свернул, и он ещё долго хранил сдобный волшебный запах. На моё сдавленное "спасибо" на следующий день, Маша только слегка улыбнулась и ничего не сказала, наверное, чтобы не смущать меня окончательно. А я навсегда запомнил вкус того, самого первого своего кулича. У меня сбылось всё, что я загадал в детстве, сидя у реки рядом с закопчённой кастрюлей с ухой. Только в город уехал я не сам, нас с Таней увезли, после того, как родители отравились какой-то жидкостью, которую нашли вместо спиртного. Я никогда не был больше в деревне и, выйдя из детского дома, как только стало возможным, забрал к себе Танюшку. Сейчас у нас свои семьи, мы по-прежнему дружны между собой, а моя тёща Анна Викторовна каждый год на Пасху печёт для нас всех красивые и вкусные куличи. Я люблю и маму Лили, и куличи, но никогда больше не ел такого вкусного, как тот, положенный в старенькую сумку маленькой девочкой, единственной искренне принявшей участие в моей непростой тогда детской жизни... * * * * * - Пап! Папочка! Ты что задумался? - Ева обхватывает меня обеими руками. - Ты сердишься? Ты расстроился, папа? Хочешь, не будем это брать? Она держит в руке что-то очередное нарядное и яркое, и я улыбаюсь, смаргивая невольные воспоминания. - Бери, малыш. - Говорю я, забирая у неё из рук цветную коробочку. - Бери всё, что нужно. - Слава. - Жена внимательно смотрит на меня. - Всё хорошо? Я обнимаю её свободной рукой и отвечаю. - Всё хорошо. Просто я вас очень люблю. И ещё что-то уже куличей хочется. Автор Йошкин Дом

Впрочем, тётя Вера только называлась тётушкой, а по сути была ещё совсем молодой и красивой женщиной. У них с моей мамой большая разница в возрасте, так бывает. И когда мамы не стало, она не побоялась взять надо мной опеку, хотя я был уже подростком, и меня сильно штормило в плане жизненного самоопределения. Я глубоко переживал утрату, пытался то погрузиться в занятия, и тогда учился очень хорошо, то вдруг у меня срывало планку и я совсем переставал ходить в школу. А иногда не являлся и домой. В ту пору я увлёкся мотоциклами, случайно прибившись к парням, днями пропадавшим в гаражах, а по ночам гоняющим на своих железных конях по городу. Сначала я просто смотрел на мотоциклы, слушал разговоры и считал за счастье прокатиться пассажиром у кого-то за спиной. Потом старший из них, которого ребята звали Мазаем за небольшую плохо растущую бородёнку, однажды подвёл меня к мотоциклу. - Нравится? Я кивнул. - Хочешь такой? Снова утвердительный кивок. - Так вот, шкет. Это удовольствие не из дешёвых. Хороший агрегат дороже машины стоит. Чтобы купить, заработать придётся. А работу хорошую без образования не найдёшь. Если это твоя мечта - иди к ней. Только правильным путём. - А вы? - Нерешительно спросил я. - А что мы? Шлем с Дедом в универе учатся, Титан и Коса - спортсмены. Они на своих соревнованиях побольше меня зарабатывают. А у меня бизнес свой. И ты учись. Байк он не для нищих. - Приходить хотя бы можно? - Я независимо выдернул плечо из-под его руки. Мне почему-то показалось, что Мазай гонит меня. - Приходить можно и нужно. Научим тебя с мотоциклами управляться, лишним не будет. Но так, чтобы на школу не забивать. Понял? - Понял. Вера, которая в последнее время искала меня по ночам, выдохнула с облегчением. К парням я ходил, но уроки прогуливать перестал, и очень прилично сдал экзамены. - Можешь ведь, Владислав! - Назидательно заметила директриса, вручая мне аттестат. Я смог. Поступить, уехать, отучиться и даже найти хорошую работу. Говорят, аппетит приходит во время еды. Я не хотел начинать с малого и копил сразу на хороший байк. Поэтому и отпуск, который выпал на середину весны, решил провести дома. Вот только поехал навестить Веру. Она обрадовалась, выскочила ко мне на минутку с работы, обняла. - Вот же, Владька-Гaдька! Ты почему не сказал, что приезжаешь? - Сюрприз хотел сделать. - Сделал. Дома есть нечего. - Ты что, голодаешь здесь без меня? - Худею. Шутка. Просто работы много, готовить времени нет. Я на перекусах. - Ладно, вечером пойдём в ресторан. - Какой ресторан, Владик? - В кармане у Веры зазвонил телефон. Она торопливо сунула мне ключи. - Держи. Всё. Мне надо бежать, уже ищут. Я пошёл через парк рядом с её работой. И там увидел девушку. Худенькая, почти прозрачная, словно невесомая, с шапкой светлых длинных волос, она стояла в свете солнечных лучей, протянув к ним руки, улыбалась и выглядела абсолютно счастливой. Такой счастливой, что я остановился. - Растаешь, Снегурочка! Девушка распахнула неожиданно тёмные глаза и улыбнулась теперь уже мне. - Ну, это не так просто. Никогда в жизни не видела такой красивой весны! - По-моему, самая обыкновенная. Как и все остальные. - Что ты! В этом году так рано появились первые листья, птицы поют совершенно по-особенному. И тепло, как летом. - Кто-то влюбился? Радость в её взгляде сменилась задумчивым удивлением. - Влюбиться? Было бы неплохо. Но да, влюбилась! В эту весну. Она опять засмеялась, а я представил, как мчу по ночному городу, а худенькие руки обнимают меня, и длинные волосы развеваются от ветра. - Ты любишь скорость? Девушка кивнула. - А мотоциклы? - Я никогда не ездила на них. Но, наверное, люблю. - Когда куплю свой байк, прокачу тебя. - А когда купишь? - Скоро. Осталось совсем немного. - Осталось совсем немного... - Повторила моя новая знакомая. - Ладно, я подожду. Мы познакомились. Её звали Света. - Редкое имя. - Заметил я. - В моём классе не было ни одной Светы. - Папа назвал. - Она улыбнулась тепло и нежно. - Сказал, что человек должен нести свет в этот мир. - Получается? - Что? - Нести свет? Она пожала плечами. - Не знаю. Я мечтала стать врачом. Но не получилось. Да, в "мед" поступить непросто. В моём классе девчонки тоже не прошли по баллам. - Профессия, конечно, хорошая. - Успокоил её я. - И нужная. Но ведь есть и другие. Хотя, если очень сильно мечтаешь о чём-то, то добиться этого вполне реально. Слушай, а пойдём погуляем по городу? Мне не хотелось расставаться с ней. Я впервые испытывал такие сильные чувства при взгляде на девушку. - Ты же с сумкой. - Ну и что, она не тяжёлая. Хотя можно забросить её домой. Она пошла со мной смело, ни на минуту не задумываясь. Настоящая подруга байкера. С ней было легко. Мы гуляли до самого вечера. Тётушкины ключи я оставил соседке. Но Вера всё же позвонила. - Владик, ты где? - Вера, я встретил потрясающую девушку и, кажется, влюбился. Ресторан не отменяется, просто немного переносится. - Ого! Как быстро всё происходит в твоей жизни. Я рада, что хотя бы хорошее, но всё равно, будь осторожен. - Верочка, я уже не маленький. - Ты говоришь так последние лет десять. Я привыкла. - Не волнуйся. Люблю тебя. Света внимательно слушала наш разговор. - Кто эта Вера? - Сестра моей мамы, моя родная тётя. Мама умeрла, когда я учился в восьмом, а Вера... Она самый близкий мой человек и лучший друг. Видишь, волнуется. А твои родители? Проблем не будет? - Мама звонила, когда ты относил сумку. Я предупредила, что буду поздно. - Значит, можно ещё погулять? - Можно. Мы бродили по тёмным весенним улицам. Света читала стихи. Она знала их великое множество, и мне, не обладающему хорошей памятью и любовью к поэзии, оставалось только удивляться и слушать. А слушать её я готов был вечно. Несколько раз я порывался покормить свою спутницу, осознавая, что гуляем мы уже довольно долго, и она, должно быть, голодна, но Света неизменно отказывалась. Вернулся я поздно. Вера спала, оставив входную дверь незапертой. Но стоило мне переступить порог, тётушка открыла глаза. - Ты чего? Я же взял запасные ключи. Она досадливо махнула рукой. - Представляешь, а я даже не посмотрела. Проводил? - Вера, она такая... - Знаю. Самая лучшая. Владька, у тебя на лице всё написано. Голодный? - Ага. - Там макароны с тушёнкой. Колбаса, хлеб, чай. Извини, всё, что нашлось в доме. В магазин идти не было сил. Завтра. - Пойдёт. Вера, я звал её в кафе. Отказалась. - Полненькая? - Что ты! Вот такая. - Я показал толщину пальца. - Значит, дело не в диете. Наверное, просто постеснялась. И в наше время встречаются скромные девушки. - Вера, она такая... Я даже не знаю, как тебе рассказать. Я рассказывал про Свету, пока не увидел, что Вера спит. Улыбнулся, поправил одеяло и пошёл на кухню. Ел остывшие макароны и всё время видел перед собой большие тёмные, как у оленёнка, глаза. Теперь мы встречались ежедневно. Я впервые видел такого жизнерадостного человека, как Света. Она умела видеть хорошее в трудном, красивое в самом непривлекательном, обнадёживающее в безнадёжном. Эта девушка не умела и не хотела говорить о плохом. Мир вокруг казался ей прекрасным и удивительным, и она, действительно, словно сама излучала свет. Однажды, гуляя, мы нашли маленького пищащего котёнка. - Какой малыш. - Света взяла его нв руки и озабоченно огляделась. - Смотри, Влад, он один. Кошки не видно. Твоей Вере не нужен котёнок? - Вера на работе целыми днями. - Вздохнул я. - Сама забывает поесть, куда тут котёнка. А у меня квартира съёмная. Договор аренды без животных. А к тебе? - Я бы очень хотела. - Впервые за все эти дни я видел девушку такой грустной. - Нельзя. - Аллергия? У тебя? У мамы? - Почти. Владик, нам надо найти ему хозяина. Тот вечер котёнок провёл у меня за пазухой, вцепившись острыми коготками в ткань рубашки. Света улыбалась людям, предлагая взять малыша. Они улыбались в ответ и отказывались. И лишь одна старушка молча и ласково взяла котёнка, чуть сжала пальцами мою руку. - Ничего, милый, как знать, может, и обойдётся. Я не понял ни слова из того, что она сказала, старые люди порой говорят о чём-то своём, но ответил. - Спасибо. Котёнка ведь она взяла. А потом Света исчезла. Просто однажды сказала мне. - Владик, ты - лучшее, что было в моей жизни. Нам больше не надо встречаться. Это хорошо, что ты уедешь. И пропала. Отпуск подходил к концу, мне, действительно, пора было возвращаться на работу, а её телефон оказался выключен, дверь никто не открывал. - Вера, я не знаю, что могло случиться. - Я нервно вышагивал по комнате. - Мы не ссорились. Она просто исчезла. - Владик. - Вера сочувственно посмотрела на меня. - Ну, найди её в соцсетях. Тебе лучше знать, как это делается теперь. Фотография есть? - Есть. - Я торопливо достал телефон. Как-то так получилось, что я сфотографировал нас с ней во время прогулки. Вера долго смотрела на экран, лицо у неё изменилось. - Владька, это и есть твоя Света? Где ты познакомился с ней? - В парке, около твоей больницы, когда от тебя шёл. А что? Она посмотрела на меня с жалостью. Последний раз такое выражение лица я видел у неё на маминых поминках. Тогда Вера смотрела так же. - Эта девочка - наша пациентка, Владик. И уже давно. Очень стойкая, упрямая. Столько химиотерапий. Там операция нужна. Но слишком ничтожный процент успеха. И дорого. Им вряд ли удастся собрать деньги. Я не мог поверить. Моя Вера работала в онкологической больнице и никогда не рассказывала про своих пациентов. Но я всё равно кое-что знал об этом. - Химия? А волосы? - Какой же ты глупый, Владька. Взрослый, а глупый. Парик. Хороший парик. А ещё сейчас можно наклеить ресницы и сделать татуаж бровей. - Но человек, который... - Я всё ещё не мог поверить. - Вера, да она вела себя, как самый счастливый человек на свете. Это невозможно. - Я же сказала, Владик. Твоя Света - очень сильная девушка. Можно всю жизнь ныть, как тебе плохо, а можно отмеренный судьбой и врачами кусочек жизни прожить, наслаждаясь каждым мгновением. Эта девочка такая. Она радовалась, что дожила до весны. Сейчас мать повезла её на консультацию в Москву. Не желает сдаваться. - И что, ничего нельзя сделать? - Ты не услышал: ничтожно малый шанс при дорогостоящей операции. - Но он есть? - Есть. Денег нет. Их прежде всего. Слишком много тех, кому нужна помощь, и слишком мало у этих людей времени. - Вера, а ты можешь узнать, куда переводить деньги?.. Я снял все свои сбережения. Сбор закрыли. Ясно, что участвовал в этом не один я. И знаю от Веры, что операцию этой девочке сделали. Я больше никогда не встречался со Светой, они с мамой уехали из нашего города, но точно знаю, что помог кому-то там, наверху, подарить ей этот шанс. Шанс, на который она уже не надеялась и не хотела обременять этой безнадёжностью меня. Человеку ведь легче, когда он не знает... Я давно встречаюсь с другой девушкой, снова коплю на свою мечту и ни о чём не жалею. Потому что есть вещи, несопоставимые ни с какими деньгами. И есть люди, которые умеют видеть свет даже в кромешном мраке и дарить его другим. Автор: Йошкин Дом.

Водитель, зло ругаясь, выскочил из авто, наклонился перед капотом и потащил на обочину большую белую собаку. Её задние лапы неуклюже скользили, передние то пытались побежать, то спотыкались. – Папа! Папа! Ты что? Папа, мы её сбили? Мы сбили собаку? С заднего сиденья высунулась девочка лет десяти, она хотела было выйти ... – Сиди на месте! – жёстко велел отец и она подчинилась. Водитель оттащил собаку на обочину и вернулся. Он достал салфетки. Девочка смотрела за окно – где-то там за этим холмиком осталась несчастная собака. – Это не я, Стеша! Она уже была ранена. А я успел затормозить. Прямо перед ней успел. – Так давай возьмём её, пап. Может к врачу надо? – У тебя концерт через полчаса. Мы и так опаздываем. Не ной! Полежит, раны залижет и побежит дальше. Стефания знала: с папой не поспоришь. Как он сказал, так и будет. Она посмотрела на ненавистную скрипку. Ради того, чтоб помочь собаке, она готова была выкинуть её в окно. Но она не могла. Она была той самой дочкой, которой гордился отец, тем самым обеспеченным всем ребёнком, который будучи правильно воспитанным, должен был отвечать родителям благодарностью. И она старалась. Когда ехали обратно, Стеша опять вспомнила про собаку и попросила её поискать. Отец нервничал, злился на дочь, но остановился, вскользь пробежался по обочине и сказал, что никакой собаки там уже нет – он же говорил, что убежит, вот и убежала. Отца девочки звали Андрей, он спешил. Дочь свою он очень любил, весь смысл жизни крутился вокруг неё. Если посмотреть на жизнь философски, то и бизнес его развивался для неё, и дом для неё, и все планы семьи – тоже. Сам он вырос в простой семье, но повезло – бизнес пошёл, да и родители жены не хило первоначально подсобили. Теперь сам, теперь всё для того, чтобы у дочери не было той нужды, которую когда-то испытывал он. Сегодня к нему приезжал старый друг с семьёй, надо было спешить на вокзал. Надо было продемонстрировать своё благополучие. Дел было невпроворот. Вечером Стеша уже знакомила восьмилетнего гостя Лёшу с их домом, её увлечениями, играми, напичканными электроникой. Но случай на трассе не выходил из головы, все мысли были там – на выезде из их элитного поселка, у моста. И случилось то, что случилось. Первый раз Стеша нарушала запрет, первый раз скрыла что-то даже от мамы. По ночному посёлку по направлению к трассе в красной куртке с детской игрушкой – фонарём-проектором, и пачкой сосисок в рюкзаке шла девочка. Под мостом она быстро нашла собаку. Та, забравшись глубоко в кусты, лежала свернувшись калачом. Собака лизала ей руки, а Стеша переживала, что не догадалась взять чашку для воды. В камышах под мостом вода была, и собака лакала ледяную воду прямо из Стешиных ладошек. Уходя, девочка стащила с себя шапку и шарф – сделала подстилку и обещала быть завтра. Обещание выполнила – бегала к собаке каждую ночь. Только ночами она могла быть там – под мостом. Только тогда не нарушала она налаженный ежедневный ритм, заданный взрослыми. Учёба, музыкалка, спорт, репетиторы ... А сейчас в доме были ещё и гости. И ночное, пусть и тихое, но всё же хлопанье дверцей холодильника, сборы Стеши и щелчок замка входной двери пока никто не слышал. Уже исчезли из дома прикроватный коврик и плед, йод и пара мисок, в холодильнике значительно убавлялся мясной ассортимент. Но ... В доме были гости, и мама решила, что кто-то не наедается. А вот старый комплект шапка-шарф на дочке она заметила сразу. – Я не поняла, а почему ты не в сиреневой шапке, а в этой – старой? – Мам, не ругайся, я в школе забыла, но завтра заберу. А потом мама застала в ванной дочь за непривычным для неё занятием – стиркой шапки и шарфа в тазике. – Они упали и по ним топтались там, в школе, – объяснила она. – Но почему ты не дала их мне, как обычно для стирки? Мама так и не поняла. Стеша и сама уже мало что понимала. Что заставляло девочку вести такую тайную двойную жизнь, бегать по ночам подкармливать собаку с перебитыми лапами, лежащую под мостом в тайне от всех? Конечно, любовь и жалость, конечно, чуткое сердце и желание заботиться о страждующем. Надо сказать, что домашние животные у Стеши были. Ей не отказывали: в её комнате жил хомяк, и в доме была шотландская кошка. Но они были ухожены и накормлены, они не требовали большой заботы. Остался в душе потенциал любви, которая просто не была задействована. Больную грязную дворнягу с перебитыми лапами Стеша бросить не могла, а родители ни за что не согласились бы взять её в дом. В этом она была уверена. Папа даже искать её нормально не стал. А если узнают, что ходит она одна на такую даль, на трассу по ночам – будет скандал. И самое главное – больше не пустят, не разрешат. А как же Гретта? Для неё собака уже была Греттой. Так и вышло. Гости уехали, в доме стало спокойнее, и однажды ночью папа увидел на пороге дома одетую дочь. Она сказала, что хотела подышать воздухом во дворе, но в рюкзаке её нашлась колбаса, печенье и кости от курицы. А ещё фонарик. Догадаться было нетрудно. Подняли маму, состоялась долгая воспитательная беседа с мамиными слезами и папиным криком. Стеша рассказала правду, а потом стояла, опустив голову, кивала, понимая, что родители правы – её ночное путешествие было опасным, но думала только об одном: Грета сегодня осталась голодной. Утром Стеша проснулась с температурой под сорок и сильным кашлем. Вызвали врача, пришлось вести её в больницу, делать рентген. Диагностировали воспаление лёгких. В больнице родители оставлять дочь не стали, забрали на лечение домой. А Стешке всё снилась Гретта, или казалась. В пылу болезни она уже не могла разобрать. Андрей был испуган и зол. Как они могли не уследить! Его дорогая девочка, маленькая дочка, несколько ночей подряд бродила одна рядом с опасной трассой. Могло случиться всё, что угодно, и он бы не помог. И всё дело в каком-то идиотском случае, о котором он успел забыть, дело в какой-то старой псине. Он так и не понял, как оказалась она у него под колесами, и не был уверен – он ли её сбил или она уже тут была. И сейчас дочь металась в болезни именно из-за этих ночных прогулок, из-за дрянной дворняги. Как она могла скрыть это от них? Почему скрыла? Дочь и себя винить не хотелось, и он винил собаку. Как только он немного освободился от проблем, на всех парах помчался к мосту. Прибить эту гадину или увезти куда подальше надо было обязательно, чтоб никаких соблазнов у дочери. Он забрался под мост. Искать не пришлось, он тут же увидел целую постройку. Из фанеры и досок, из картона и узнаваемых коробок от дочкиных игр под мостом был сооружён целый дом. Белая собака, неумело обмазанная йодом, лежала на коврике, который прежде был прикроватным ковриком в их доме, под её лапами был старый их плед, стояли знакомые миски. Тут был даже медвежонок – игрушка, которую когда-то он лично выбирал дочке в подарок. *** Стеша поправлялась медленно. Весна уже прогрела землю, дул приятный ветерок и Стеше разрешили гулять. Но вскоре после прогулок, состояние её ухудшилось опять. Новый курс лечения. Врачи разводили руками и предлагали лечь в больницу. Стешу положили, стало лучше. Но как только возобновились занятия, её состояние ухудшилось опять. Она даже потеряла сознание на уроке. Родители меняли врачей, а те делали всё новые и новые назначения. Рекомендовали морской воздух, санаторное лечение и ещё массу всего нужного, без чего девочка не поправится. Предполагали даже нервное расстройство. Ещё тогда, в начале болезни, Андрей наврал дочери, что белую собаку забрали добрые люди. Дочь смотрела на отца отстранённо. Похоже – не поверила. Андрей купил щенка – йоркширского минитерьера. Стеша не выпускала его из рук. Но той радостной маленькой девочкой, какой всегда была, всё равно не стала. Она ушла в себя, как в кокон, и было ощущение, что постоянно носит в себе какую-то боль. Андрей всегда чувствовал себя хорошим отцом. Каждый вечер он поднимался в спальню дочки и целовал её перед сном. Она обнимала его, мило шутила и сама целовала многократно. Это был такой повседневный ненавязчивый ритуал. Теперь он целовал её, а она принимала поцелуй, как обязанность. Поцеловал и спасибо. Она отворачивалась и уходила в свой, только ей понятный, мир. Андрей нервничал, стал срываться на работе. Из-за своей нервозности потерял хорошую сделку. В гости приехала бабушка – мать Андрея. Она была в курсе этой истории ночных путешествий внучки. У бабушки и внучки были раньше очень доверительные отношения, но сейчас и бабушка почувствовала стену. Стеша закрылась. Её мало что интересовало. Из исполнительного и послушного ребёнка она вдруг превратилась в абсолютно равнодушно-ленивого. Съехала в учёбе моментально. И дело было не только в пропусках. *** – Но как это возможно, мам? Она полудохлая была. Мать о чем-то беседовала с Андреем, убеждала. А он никак не мог решиться. Он крутил в голове предложение матери, и всё больше понимал, что, вероятно, мать права. Тогда, под мостом, увидев старания дочери по благоустройству больной собаки, он не смог решить проблему так, как изначально предполагал: убрать, чтоб не мешала и дело с концом. Он водрузил её в машину, постелив предварительно туда картон со стен самодельного домика дочки, и отвёз псину в собачий приёмник, приют, как его называли. Собака не вставала на лапы вообще. Но Андрею было всё равно, он избавился от неё и забыл. Вернее, хотел бы забыть. Но печальные глаза дочери напоминали ему эту историю без конца. А мать сейчас настойчиво предлагала, просила съездить в приют и узнать – не жива ли собака? А если жива – забрать домой. Для Стеши забрать. Эта псина, обмазанная йодом, жутко воняющая, с засохшей кровью и калом, от запаха которой он ещё долго отмывал тогда машину, никак не вязалась с его благополучным домом. Он не мог представить свою дочь рядом с ней. Но мать убеждала и он сдался. В последнее время его жизнь, то есть внешняя её показная сторона заполнила всё пространство. Это стало наиважнейшим. Вот и сейчас, хвастаясь перед старым другом своими материальными благами, он, кажется, переборщил. Друг это в нём, вероятно, увидел. Андрей догадывался. Не потерять бы друга! Надо было поговорить с ним. Но сначала ... В приюте для бездомных животных его встретил приятный разговорчивый парнишка-волонтёр. Они зашли в большой вольер, собаки почувствовали чужого, но работник прикрикнул и лай собак успокоился. Белая собака, которую Андрей узнал сразу, лежала в углу общего вольера. Она была по-прежнему грязна. Весь зад псины был серым от пыли и того, чем бесчувственно ей приходилось испражняться. Молодой волонтёр вводил клиента, который, по-видимому, готов взять одного из их подопечных, в курс дела. Потенциальных будущих хозяев здесь любили, и уже немного умели предполагать – кому какая собака понравится. Этот приехал на очень крутой машине, выглядит респектабельно. Вероятно нужна сторожевая собака во двор. Но показать можно было всех. Клиент подошёл к очень больной собаке. Она никак не подходила для того, чтобы её выбрали. Андрей сразу узнал собаку. Работник сказал, что у неё сломан позвоночник, но она живуча, достаточно умна и в меру резва. – Её тут любят. Мы её Половинкой зовём. Умная и добрая. Жаль! Ей тут местный умелец каталку делал на задние ноги, но она сломалась. Неудобная была собаке. А настоящая дорого нам, мы вообще тут, не живём, а выживаем. Волонтёр старался: – А вы если собаку хотите взять, вон Берту посмотрите, такая породистая красотка и умница, или ... Сейчас мы с Вами в отдельные вольеры сходим ... Но клиент присел рядом с Половинкой. – Нее, не надо никуда ходить, я эту заберу. – Что? Ну ... Вы же меня поняли? Она с трудом передвигается и это не пройдёт, не вылечишь... – Я понял, – сказал клиент. Они оформили бумаги и погрузили собаку в машину. Парнишка волонтёр больше не отговаривал, хоть и был крайне удивлён выбору. Но перед тем, как машина тронулась, всё же не выдержал и спросил: – А может скажете: почему именно она? – Потому что это я её на дороге и сбил, – ответил странный клиент. Андрей уже завел мотор, но вдруг волонтёр окликнул его. – Постойте! А когда это случилось? – В конце февраля, – ответил Андрей. Парень разогнулся, сделал шаг от машины, его глаза заметались. Чувствовалось, что он сомневается: продолжать ли разговор или – нет? Но всё же решился: – Я может и зря это делаю, хочется, чтоб у Половинки появился хозяин, но ... Да, у неё были травмы, ссадины, порезы. Может Вы её и зацепили, но ... Поверьте, я хоть и будущий, но всё же уже ветврач. Позвоночник сломан у неё уже был давно, к тому же оперирован, с искусственными вставками уже. Видно её уже пытались поставить на лапы, но неудачно. Так что в том, что она не ходит, виноваты не Вы. Волонтёр, молодой ветврач ждал реакции. Вот сейчас. Чувство вины отпустит человека и вернёт он собаку в вольер. Эх! Дурак! Зря сказал. Но клиент мотнул головой, поблагодарил и тронулся с места. Собаку он не вернул. Андрей ехал домой. Он не спеша, никому ничего не говоря выгрузил собаку и вошёл в дом. Крикнул дочь. Она выглянула с лестницы. – Стеш, там во дворе тебя кто-то ждёт. Иди – посмотри. Дочь была избалована подарками отца, это её не удивило. Очень спокойно и достаточно равнодушно она спустилась, как показалось отцу, слишком долго переобувалась, и, наконец, вышла во двор. Андрей повёл её к гаражу. Следом уже шли мать и бабушка. Они тоже могли разве что догадываться, но не знали планы Андрея. И вдруг Стеша остановилась на секунду, а потом резко рванула. Она стремглав обогнула машину и как будто упала там. Мать с бабушкой опешили, быстро подошли и увидели свою девочку, в обнимку с грязной большой дворнягой, сидящей на плитке двора. Жена было подалась оттащить её, но Андрей остановил. Пусть! Важнее было увидеть счастье в глазах дочери. А они блестели слезинками неприкрываемой радости. – Ма, ба, Гретта! Это Гретта! Мне папа её привёз! Гретта! Гретточка моя! – Гретта? А я думал – Половинка, – Андрей улыбался, – Ладно обниматься-то! Задушишь подружку. Лучше покорми, и будем думать, как устроить её и сделать из Половинки нечто целое. А вечером, когда жена его в очередной раз поправила: – Не Половинка, а Гретта, привыкай давай! – Я думаю всё же это – Половинка. Надеюсь, половина утерянной теплоты и счастья с ней вернётся в наш дом. И вскоре уже минитерьер Вишенка никак не мог догнать Гретту, носящуюся по двору на своих двух передних лапах и специальной тележке вместо лап задних. А Стефания улыбалась, глядя на них. Стефания обожала отца. Андрей теперь точно понимал: не только дети учатся у взрослых, у детей можно тоже многому научиться. Им так много дано. Автор: Рассеянный хореограф. Спасибо, что прочитали этот рассказ 😇 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

Как ни странно, но его слова привели Светлану в чувства. Она всхлипнула, задышала, и скатилась с кровати. Рассвет только занимался, но в комнате было светло. Света опять забыла выключить на ночь свет во дворе. Достанется ей теперь от свекрови! Та женщина экономная. Следит за тратами на хозяйство. - Ох, мамочка, ну почему все так… Светлана хотелось прокричать это в полный голос. Так, чтобы мама услышала, где бы ни была. Но сон уже прошел, а реальность была слишком страшной, чтобы снова о ней думать. Мама не услышит… Ее больше нет… В дверь кто-то поскребся, и недовольный голос свекрови оповестил Свету, что новый день уже начался: - Встала? За дело принимайся! Скоро Кирюша встанет. У него сегодня дел невпроворот! Хватит бока отлеживать! Света накинула халатик, привычно перекрестилась на икону, висящую в углу, и вздохнула. Папа учил ее, что девочка должна быть милой, доброй и послушной. Мама говорила, что жить нужно так, чтобы другим людям рядом с тобой светло было. А у Светы ничего не получалось. Совсем… Не была она ни милой, ни послушной… Свекровь жалуется, что все не так по дому делает Светлана. Говорит, что белоручка и ничего не умеет. Муж ворчит, что ожидал от брака большего. Оно и понятно. Пять лет вместе, а детей не нажили. Это плохо. Какая семья без детей? Пустоцветом Свету уже кличут в поселке. А она и рада бы, да не выходит ничего. Даже в город ездила, чтобы обследование пройти. Но и это ничего не дало. Остается только недовольство мужа и свекрови терпеть, да молиться. Может, и сжалится Господь. Родители верили, и ее научили. Вот и ждет Света милости с неба. А пока старается угодить всем, чтобы не в чем себя упрекнуть было. Тихонько приоткрыв дверь в спальню, Светлана выскользнула в коридор, стараясь не разбудить задремавшего снова мужа. На цыпочках пробежала по коридору, спустилась на первый этаж и привычным жестом на ходу скрутив косу в узел, заглянула на кухню. Нина Тимофеевна, свекровь Светланы, сидела у стола и пила свой утренний кофе. - Что замерла? – неласково поприветствовала она невестку. – Завтрак уже должен на столе стоять, а у тебя еще конь не валялся. Знаешь же, что нервничать Кирилл будет! Света молча открыла холодильник и принялась за дело. О, да! Она знала все, что будет. Знала, как ее муж умеет показать свое недовольство и как придется ей потом налаживать мир в доме под насмешливым взглядом Нины Тимофеевны. В отношения сына и невестки она никогда не вмешивалась напрямую, но вздохнуть в нужный момент, покачать головой или даже слезинку смахнуть, умела мастерски. Для этого у нее теперь были все возможности. Жила Нина при сыне. А то, что в доме невестки, так это мелочи! Зачем ютиться в маленькой избушке на курьих ножках, в которой жили они раньше с сыном, если у невестки дом двухэтажный, от родителей в наследство доставшийся?! Всем места хватает. И с избытком! А была бы у нее невестка путная, так уже и дети бы по дому бегали. А так… Кому они нужны те богатства, которые родители Светкины наживали? И земля, и ферма, и дом. Никому! Да еще и Кириллу столько работы достается! А ну-ка за всем уследить?! Светка, конечно, изображает бурную деятельность, но толку-то от нее – пшик! Только и делает, что коровам хвосты на ферме крутит. Ветеринар же! Ишь! Работница! И добро бы, все это Кирюше принадлежало! Было бы справедливо и правильно. Так, нет! Отец Светкин подсуетился! Сделал так, чтобы никто не смог у дочери даже полпяди земли отнять. Только она всему хозяйка. Но это на бумаге. А по факту… Не должно быть в доме двух хозяек! Неправильно это! И если есть старшая, то младшая должна молчать да слушаться! На Светку Нине, конечно, в этом плане грех жаловаться. Уважительная и тихая. Но бесит ведь! Так порой бесит, что сил нет! Разве можно быть такой тихоней?! Ведь слова поперек не скажет! Уж на ее, Нинин характер, она бы тут устроила! Небу жарко бы стало! А Светка не такая. Молчит да плачет. Хотя и не знает, о чем. Нине-то ведомо, почему у сына детей нет, но Светлане об этом знать совсем не обязательно. Еще чего! Решит еще, не дай Бог, бросить Кирилла! И что тогда? Возвращаться обратно в свой поселок?! Нет уж! Нина уже привыкла здесь жить! Ей тут и почет, и уважение от односельчан. А в родном поселке все ее слишком хорошо знают. Она потому и отправила сына в город учиться, с наказом найти себе невесту побогаче да посимпатичнее, чтобы заткнуть рты тем, кому ее жизнь не по нраву пришлась. А она не золотой червонец, чтобы всем нравиться! Как могла – так жила! Устраивалась! Родители ничего не дали, кроме домика-развалюхи. Муж бросил, когда Нина сына родила. И всей надежды ей и оставалось, что на Кирюшу, мальчика любимого! А он не подвел! Нашел в городе Светку, которая так же, как и он, там училась, и окрутил ее. Этому Нина его хорошо обучила. Что сказать, да как посмотреть на девушку поласковее. А еще научила не трогать Светку до свадьбы. Вроде как уважение оказать. И все получилось! Сработало! Нина не зря трижды в родной Светкин поселок ездила и все про ее семью разузнала. Нужно было понимать, с какой стороны зайти к этой курочке. Уж больно она хороша была! Зато теперь – не жизнь, а малина! Кирилл жену гоняет, а Нине и дела нет. У нее все в ажуре! Невестка угодить старается, да еще и виноватится перед ней всякий раз, как речь о внуках заходит. Успокоила бы ее Нина, да недосуг. А ну, как узнает Светка, что не в ней проблема? Этого допустить никак нельзя! - Ты суп будешь варить – бульон процеживай. А то невкусный получается. Кирилл жаловался! – клюнула Нина невестку, и отставила чашку. – Пойду! Меня Ивановна в гости звала. А я все откладывала. Надо уважить. Света спрятала улыбку, когда Нина тяжело поднялась и потопала к двери. Хорошо же! Целый день теперь можно не оглядываться и не ждать, когда очередное указание ценное прилетит. Можно своими делами заняться. Стирки накопилось, да и прибрать в доме не помешает. Сегодня на ферме дядя Вася, друг отца, хозяйничает, а это значит, что Свете туда можно не появляться, если не случится чего. Все сделано будет в срок и лучшем виде. Кирилл Василия не любит. Не сошлись характерами. Но за дядю Васю, как и за других работников, Света стояла горой. Кирилл хотел уволить тех, кто работал с ее отцом сразу, как только взял дела в свои руки. Света не дала. В первый и последний раз за все время своего брака подняла голос в защиту тех, кого знала столько, сколько себя помнила. И получила в ответ такое, что даже вспоминать об этом ей было страшно. Больше Кирилл руку на нее не поднимал. Но и работников не трогал. Света понимала, что все это до поры до времени, но наивно надеялась, что, если все сложится и появится на свет ребенок, Кирилл смягчится. Некому ей было объяснить, что ее это мечта, а не мужа. Всех подруг Светы и соседок Кирилл от дома отвадил. Дом, выстроенный отцом Светланы, стоял на отшибе, а потому, контролировать, как и с кем общается его жена, Кириллу было проще простого. Светлана накрыла стол к завтраку, и вышла во двор. Ранняя весна будила землю в этом году теплом и дождями. Дом Светланы стоял на пригорке, и с этого места хорошо просматривался и поселок, и река, и поля вокруг. Дорога, ведущая к дому от поселка, была размыта. Уже неделю шли по ночам дожди. Отец все собирался отсыпать дорогу и привести в порядок, но не успел. А Кириллу, который ездил на машине тестя, хорошем, крепком джипе, который спокойно преодолевал любые лужи, было недосуг заниматься этим, как Светлана ни просила. - Зачем? Высохнет все. Чего деньги попусту тратить? Ты за домом следи. А сюда не касайся. Без тебя разберусь. Солнце поиграло немного, пробежавшись по лужам и брызнув в глаза лучиком засмеявшейся Светлане, а потом спряталось за тучку, словно предупреждая, что ночной дождь был только началом. Света прищурилась, когда солнышко коснулось ее ресниц и погладило по голове, совсем, как мама раньше по утрам, и глянула еще раз на дорогу. Всмотрелась, еще не понимая, что видит, а потом сорвалась с места. Она даже не подумала сунуть ноги в калоши, что стояли у двери. Напротив, скинула тапочки, в которых ходила по дому, и даже не замечая холода, полетела по дороге босиком, отчаянно боясь не успеть. - Господи! Откуда ты здесь?! – подхватила она на руки ревущую в голос крошечную девочку, которая топала по дороге в одних носочках. – Как ты сюда попала?! Светлана оглянулась на поселок, но никого из взрослых на дороге не было. Девочка обхватила ее ручонками за шею и притихла, всхлипывая. Она была очень легко одета. Шортики, маечка, и носочки, которые насквозь промокли и были такими грязными, что Светлана не раздумывая стянула их с ног девочки и кинулась обратно к дому. - Сейчас! Сейчас, маленькая! Потерпи! Влетев в дом, она пронеслась мимо удивленного мужа, и толкнула дверь в ванную. - Давай-ка, мы согреемся для начала! – она повернула кран и попыталась оторвать от себя ребенка. Но девочка вцепилась в Светлану так, что та поняла – малышка напугана до такой степени, что сладить с ней будет непросто. - Ну что ты? – Светлана потянулась за своим теплым халатом, который висел на крючке, и закутала в него ребенка. – Вот так… Чего ты испугалась? Это же просто водичка! Дверь в ванную распахнулась, и на пороге появился Кирилл. - Это что еще такое?! Откуда ребенок?! - Я не знаю, Кирилл! Она шла по дороге в сторону нашего дома. Ты посмотри на нее! Она же замерзла! Да и вообще, я не пойму, откуда она взялась?! На окраине всего три дома. И ни у кого таких маленьких детей там нет! - Есть, - неохотно отозвался Кирилл. – Дом бабы Гали купили недавно. Теперь там женщина какая-то живет. Наверное, это ее ребенок. Глаза Кирилла потемнели, но Света не обратила на это внимания. Она смотрела на девочку. Та вдруг чихнула раз, потом другой, и Светлана засуетилась. - Отогреть ее надо! Заболеет же! Дай таз! А то пока ванна наберется… Светлана не договорила. Кирилл шагнул к ней и почти вырвал из ее рук ребенка. - Нечего ей здесь делать! К матери отвезу. - Кирилл! – Света ахнула. – Ты что?! - Тебе делать нечего?! Так я тебе найду занятие! – Кирилл, не обращая внимания на ревущего ребенка, стащил с девочки Светин халат и швырнул его на пол. – Еще не хватало! Мать Терезу из себя строить будешь? Не в моем доме! Светлана, не понимая, что могло так разозлить мужа, шагнула было к нему, но тут же отлетела к ванне, схватившись за щеку. - Я сказал, угомонись! Или я за себя не отвечаю! И в этот момент словно что-то толкнуло Свету изнутри. Что это с ней?! Разве можно ей сейчас молчать и бояться?! Ребенок же плачет! - В твоем доме? – голос ее прозвучал так тихо, что Кирилл даже не сразу расслышал, что сказала жена. – В твоем доме?! Света выпрямилась, и снова шагнула к мужу: - Ребенка отдал! – она глянула на Кирилла так, что он невольно попятился. В этот момент Светлана была настолько похожа на своего отца, что Кириллу стало не по себе. Он прекрасно помнил, какого крутого нрава был его тесть. И никогда не видел жену такой. - Ты… - Я! И дом этот – мой! – Светлана ловко, одним движением, отобрала у мужа визжавшую от страха девочку. – Вон отсюда! Чтобы духу твоего здесь не было, когда я здесь закончу! - Ты совсем берега перепутала?! – взревел было Кирилл, но тут за его спиной раздался чей-то спокойный басок. - Буянишь, Кирюша? Не надо! – Василий, который приехал к Светлане, чтобы посоветоваться по поводу нового оборудования для фермы, шутить был не расположен. – Тебе, кажется, ясно дали понять, что больше не рады в этом доме? Вот, и дуй отсюда! Светка, помочь чем? - Спасибо, дядя Вася! Я сама! – Светлана едва перекричала голосящую девчонку, которую держала на руках, и закрыла дверь ванной, точно зная, что, когда выйдет, Кирилла в доме уже не будет. - Ты, милок, собирайся! – почти ласково посоветовал Кириллу Василий. – А я прослежу, чтобы ты ничего не забыл и лишнего не прихватил. Маменькины вещички тоже складывай. И еще! Не дай тебе Боже что-то в сторону Светки даже подумать! Точно буду знать, что, если вредительство какое, то это твоих рук дело! Не отвертишься! - Да я тебя… - Ничего ты мне не сделаешь! – отрезал Василий. – Такие, как ты, Кирюша, только с женщинами воевать и умеют. Против меня у тебя кишка тонка выступать! Делай, что велено! Или возражения есть? - Нет… - буркнул в ответ на обманчиво-ласковую улыбку Василия Кирилл. – Справились… А Светлана купала девочку… Крошечное тельце было таким грязным и худеньким, что она ревела, чуть ни в голос, осторожно касаясь ребенка. - Мама… Кроха, согревшись, притихла было, поклевывая носом в теплой воде, но услышав, как Света плачет, подняла голову. - Мама... Этого Светлана вынести уже не могла. Всхлипнула совсем по-детски, и прижала к себе ребенка. А потом укутала девочку в полотенце, и прислушалась к тому, что происходило за дверью. Там было тихо. Василий, выпроводив из дома Кирилла, отобрал у него ключи от джипа. - Ножками, дружок, ножками! Это Светика машина. - Попляшет она у меня! – буркнул было в ответ Кирилл, но тут же осекся. Его приподняли над землей и хорошенько встряхнули. - Я тебя предупредил, дружочек! А ты меня не понял. Если что случится, так весь поселок за Светлану горой встанет. Не только я. И как ты думаешь, что с тобой сделают мужички, если ты, милок, их работы лишишь и тронешь ту, чей отец никогда и ни в чем людям не отказывал?! Светка – душа нежная. А я – не очень! Могу и поучить по-свойски. Понял? - Чего уж тут не понять? Отпусти меня! - Гуляй, макрель! И чтобы я тебя здесь больше не видел! Кирилл ушел, волоча сумку с вещами, а Василий присел на ступеньку Светкиного крылечка, и задумался. - Дядя Вася… Тихий голос, который отозвался в нем болью и радостью, заставил его повернуться. - Что, козявочка? Управилась? - Дядя Вася, ты меня совсем, как в детстве… Козявочка… Ушел Кирилл? - Так, не больно-то ты и велика, - усмехнулся в ответ Василий. – Ушел. Передавать ничего не велел. Что делать думаешь? - Разводиться буду. Не знаю, о чем я раньше думала? Как глаза открылись… Дядя Вася, что со мной не так? - Все с тобой так, девочка! Все так… Просто ты весь мир готова душой обнять, а про себя все время забываешь. - Ты знаешь, чей это ребенок? – Света перехватила поудобнее уснувшую малышку. - Знаю. Ленки-молодухи. Недавно дом купила в поселке. Пьет она сильно. За дочкой не смотрит. Наши бабоньки уж жаловаться ходили на нее, а все без толку. Может, ты возьмешься? Тебя послушают. Отца твоего еще помнят, да и ты не последний человек в районе. - Я?! - А ты думала?! Уважают тебя, Света. За то, что не дала Кириллу ферму разогнать. За то, что отца дело продолжаешь. Все мы помним, как он старался, чтобы не развалилось все, когда власть сменилась. Как людям надежду дал. Как восстанавливал ферму после пожара, ухнув туда все свои сбережения. Все помним, девочка… А этой крохе мать нужна. - Так, есть же у нее… - Разве это мать, Светка?! Сама подумай! Хорошо ли с ней дитю будет?! А ты… Тебе, родная, детей иметь надо! С такой душой, как у тебя, только матерью и быть! Подумай! - Я подумаю… Маленькую Лизу Света удочерит через год. Все это время она будет биться за мать девочки, пытаясь уговорить ее лечиться, но та ничего менять не захочет. Вот тогда Светлана и возьмет все в свои руки. А у Лизы появится дом и мама. Не та, что, засыпая в пьяном угаре, будет напрочь забывать о дочери и порой путать ее имя со своим. Не та, которой не будет никакого дела до того, поела ли дочка или слоняется по двору голодная, воюя за остатки давно испортившейся каши с цепной собакой соседей. Даже злющий пес, в будку которого иногда забиралась Лиза, чтобы согреться, ни разу не тронул ее. А той, что дала ей жизнь, не было до девочки никакого дела. Но Света все исправит. Она пройдет весь сложный путь до удочерения, и станет Лизе настоящей мамой. И по закону, и по сути. И даже собаку, которую Лиза так полюбила, заберет к себе, договорившись с хозяевами. А вот мужа своего и бывшую свекровь Светлана больше не увидит. Они попытаются отобрать у нее хотя бы часть имущества, оставленного ей родителями, но эти попытки не увенчаются успехом. Свою же личную жизнь Света устроит далеко не сразу. Лизе будет почти десять, когда Светлана встретит хорошего человека и даст согласие на брак. Вот тогда у Лизы появятся братья и сестры. И каждый кружевной сверток на пороге роддома Лизавета будет встречать ласковым: - Привет, козявочка! Я – твоя старшая сестра. Меня тоже когда-то мама так называла, а теперь, видишь, какая я большая стала?! И ты вырастешь! А пока ты крошка, я буду тебя защищать! Пройдет еще немало лет, и маленькая девочка Лиза, станет врачом. И те, кто будет попадать к ней на стол в военном госпитале, сквозь боль и страдания невольно улыбнутся, когда услышат: - Нечего тебе бояться! Знаешь, кто тебя чинить будет? Козявочка! И не смотри, что молодая она! Это, брат, величина! Можешь не сомневаться! Так детское прозвище, которое с легкой подачи матери Елизаветы Ивановны, которая однажды проболтается ее коллегам о том, как называла когда-то дочку, станет визитной карточкой настоящего профессионала. - Козявочка, – кивнет Лизавета в ответ на вопрос очередного пациента, и улыбнется. – Мама меня так называла в детстве. А вас как мама ласково называла? Расскажете? И боль отступит на мгновение… И тому, кто будет ждать помощи, станет немного легче дышать... А Елизавета Ивановна глянет на часы, висящие на стене операционной, и кивнет строго тем, кто будет ей ассистировать: - С Богом! Автор: Людмила Лаврова.

Марии Константиновне недавно исполнилось семьдесят два года. Несмотря на преклонный возраст, старушка бойко управлялась с небольшим хозяйством и выращивала овощи в огороде. Спокойная жизнь женщины закончилась семь лет назад, когда сын, Вова, привел в родительский дом свою жену, Лидию. Как известно, на одной кухне не может быть двух хозяек. Невестка же резко и нагло вторглась в привычный для Марии Константиновны жизненный уклад и стала устанавливать свои порядки. Первым делом Лида, действуя через мужа, заставила свекровь переехать в самую маленькую комнату, а просторную спальню превратила в детскую. Старики не жаловались, им много места и не требовалось. Вова по природе своей был неконфликтным и ведомым. Лида крутила им, как хотела. Мужчина по требованию жены взял в банке большой кредит — деньги срочно понадобились на машину: с деревни далеко возить ребенка в город на кружки. Внук, названный в честь деда, занимался плаванием, подавал большие надежды. Дедушка и бабушка мальчишку любили, ничего не жалели. С пенсии часто покупали ребенку приятные мелочи для его хобби: очки, яркие резиновые шапочки, пушистые полотенца. Свекра, Геннадия Григорьевича, Лида побаивалась. Мужчина был бывшим военным, имел громкий «командирский» голос и сложный характер. При нем невестка с Марией Константиновной не конфликтовала — в семье последнее слово всегда оставалось за Геннадием Григорьевичем. Ситуация изменилась после его смерти: Лидия в доме почувствовала себя хозяйкой и стала планомерно изводить свекровь. Мария Константиновна поняла: за право жить в собственном доме придется побороться. Цель Лидии — завладеть недвижимостью. Оно и понятно, своего-то угла у нее нет. Лида со своими родственниками давно разругалась, они о ней слышать даже не хотели. Даже на выписку из роддома не приехали. Свекровь однажды услышала, как невестка уговаривала ее сына оформить дом на себя: — Вова, ты думаешь дом на себя переоформлять? Мать твоя ведь не вечная, восьмой десяток разменяла. Помрет внезапно — проблем не оберемся с этими бумажками! — Лидочка, солнышко, как ты себе это представляешь? Я же не могу маму силой к нотариусу отвезти и потребовать, чтобы она на меня дом переписала! — Зачем силой, Вова? Аккуратно нужно действовать. Ты объясни Марии Константиновне, что это для ее же блага. Что она доброе дело сделает, если при жизни дом свой тебе подарит. Представь, вдруг после ее смерти всплывет завещание, в котором она недвижимость своей племяннице, Зойке, оставляет? Не зря же она возле матери твоей все время вьется? Зоя, племянница Геннадия Григорьевича, была для Марии Константиновны как дочь. Рано осиротевшая девочка всегда тянулась к родственникам. После выпуска из детского дома жила у них почти четыре года, пока не выучилась и не вышла замуж. Зоя и сейчас часто приезжала в деревню к тете, привозила подарки. Недавно помогла с ремонтом, подарила Марии Константиновне новую кровать с удобным матрасом. Лиду Зоя не любила. Женщина насквозь видела гнилое нутро невестки Марии Константиновны. Именно в ней Лида видела главную конкурентку, поэтому ее и требовалось устранить в первую очередь. А потом потихоньку можно отвадить и «местных» подружек старушки. Звонила Зоя Марии Константиновне на сотовый. Несмотря на преклонный возраст, женщина умела пользоваться кнопочным аппаратом, знала, как набрать номер и куда надо нажать, чтобы пошел вызов. Лида, когда прибиралась в комнате свекрови, потихоньку положила сотовый в карман. Когда Мария Константиновна хватилась телефона, Лида мастерски сыграла удивление и постаралась внушить свекрови, что та сотовый потеряла. — Лида, ты мою звонилку не видела? Вроде на тумбочку у кровати клала… — Вы про мобильник спрашиваете, что ли? Нет, Мария Константиновна, не видела. Вы, небось, в огороде его обронили, когда малину подрезали. — Да не могла я его потерять… Я же помню, как на тумбочку его клала… — Мария Константиновна, телефон-то маленький. Нагнулись, наверное, и не заметили, как он из кармана выпал. Подождите, сейчас Генка со школы вернется, я его заставлю в огороде, в траве поискать. Сотовый свекрови Лидия перевела в режим «Без звука» и спрятала у себя в комнате. Дождавшись звонка Зои, подняла трубку. — Алло, я слушаю. — Лид, ты, что ли? — Я. Чего хотела? — Марию Константиновну услышать хотела. Ты чего ее телефон хватаешь? — Она мне велела трубку поднять и сказать тебе, чтобы ты больше сюда не трезвонила! Надоела смертельно просто, прилипала! — Не ври, Лидка! Не могла так Мария Константиновна сказать! — Приезжай да лично у нее спроси. — Я приеду через три-четыре недели. И за козни свои, Лидка, ты в этот раз точно выхватишь! Лида бросила трубку и отключила телефон. У нее был максимум месяц, чтобы заставить свекровь подарить ей или Вове дом. Пора было переходить к решительным действиям. Лида, под предлогом заботы о здоровье свекрови, перестала выпускать ее на улицу. На прогулки стала ходить с Марией Константиновной — еще не хватало, чтобы она соседям на нее жаловалась. Если кто-то из друзей свекрови подходил к калитке, Лида вежливо выпроваживала гостей. Вова о намерениях жены знал. Нельзя сказать, что он их поддерживал, но и против тоже не был. Мария Константиновна скучала по живому общению. Она неоднократно просила сына купить ей самый дешевый телефон, чтобы хотя бы с Зоей созваниваться. Вова все время отмахивался: то забыл, то салон сотовой связи по дороге не попадался, то денег не хватило. Лида уже напрямую просила переписать дом хотя бы на Генку, любимого внука. Но старушка держалась стойко. Генка как-то притащил домой котенка. Мальчишка рос жалостливым и добрым. Мария Константиновна сидела на скамейке возле крыльца и видела, как внук занес малыша в сарай. Бабушка подозвала ребенка и строго спросила: — Гена, ты кого принес? — Бабуль, ты только маме не говори… Я котенка у школы нашел… — И что мы с ним делать будем? У матери твоей ведь аллергия на кошачью шерсть. — Пусть в сарайке пока поживет… А потом я ему дом найду. Ты же меня не выдашь? — Не выдам, мой золотой. Только ты с поиском дома для котенка не затягивай, хорошо? — Хорошо, бабуль. На следующий день Мария Константиновна обнаружила в своем огороде крошечного щенка. Детеныш тихо поскуливал под кустом смородины, с опаской глядя на женщину влажными круглыми глазенками. «Ну что с тобой делать… Пошли со мной. Назову тебя Дружком», — проговорила Мария Константиновна и аккуратно взяла щенка поперек теплого брюшка. Скандала с Лидой она не опасалась, на нападки невестки женщина давно перестала обращать внимание. Щенка Мария Константиновна поселила в своей комнате. Оборудовала ему лежанку, выделила две миски под воду и корм. Лида, услышав тихое повизгивание, моментально прибежала и закричала: — Немедленно уберите эту гадость из моего дома! Немедленно! — С каких пор мой дом стал твоим? И сама ты гадость, Лида. Теперь это мой друг, он будет жить со мной. — Не будет он здесь жить. Я сейчас же вышвырну эту псину за порог! Еще не хватало, чтобы он здесь гадил! Мария Константиновна медленно поднялась с кровати и подошла к невестке. Глядя Лиде прямо в глаза, женщина произнесла: — Только попробуй тронуть щенка. В ту же секунду вылетишь из этого дома. Ты меня поняла? Лида осеклась. Взглянув в глаза свекрови, невестка поняла: не шутит. Генка, когда началась возня со щенком, быстренько сбегал в сарай за котенком и пронес его под футболкой в комнату к бабушке. Когда он аккуратно опустил малыша на кровать, Мария Константиновна всплеснула руками: — Генка, паршивец ты эдакий! Ты зачем его сюда принес? — Бабуль, ну чего он там один, еще и ночью? Мама теперь к тебе в комнату никогда не зайдет, она ж животных ненавидит. А Барсик с Дружком вместе спать будут. И играть. И тебе, бабуль, теперь скучно не будет! — Да уж… С собакой и котом в одной комнате точно не заскучаешь… Генка, как и обещал, искал дом для Барсика. Пока желающих взять котенка не было, но мальчишка не отчаивался. Лида в тот же вечер нажаловалась мужу. Тот вошел к матери в комнату и попытался убедить ее избавиться от щенка. Мария Константиновна даже слушать не стала, выставила сына в коридор и закрыла за ним дверь на ключ. Гром грянул через два дня. Вечером, перед ужином, Мария Константиновна вышла подышать воздухом на крыльцо и забыла плотно закрыть дверь. Любопытный котенок выбрался в коридор. Лида, накрывая на стол в кухне, громко чихнула. В носу засвербило, из глаз полились слезы. — Вова, в доме кошка! Немедленно найди ее и выброси, — не переставая чихать, проговорила женщина. Котенок был обнаружен под калошницей. Вова уже нес его к выходу, как с улицы зашла Мария Константиновна. Быстро оценив ситуацию, мать выхватила животное из рук сына и прижала к себе. — Не смей уносить Барсика! — Мам, какого Барсика? Ты и кота притащила что ли? Мало тебе собаки в доме? — Мой дом, что хочу — то и ворочу! Если надо будет, крокодила у себя поселю, и вас не спрошу! Чихающая Лида вышла в сени. Услышав последнюю фразу, она картинно упала в обморок. — Тьфу, актриса погорелого театра, — пробормотала Мария Константиновна. Не выпуская котенка из рук, женщина прошла в свою комнату. Лида полночи рыдала. Она кричала, что свекровь намеренно сводит ее в могилу. Что Мария Константиновна, прекрасно зная об аллергии, нарочно принесла домой этого блохастого кота, чтобы спровоцировать у нее анафилактический шок. Лида поставила мужу условие: если за три дня он не решит вопрос с домом и матерью, она подаст на развод, а после расторжения брака лишит его родительских прав на Генку. Вова, как всегда, подчинился жене. Он рассказал, что родной брат его коллеги работает в психиатрической клинике. Дмитрий мог сделать любую справку за деньги. Правда, заплатить придется много. Лида была готова залезть в долги, лишь бы избавиться от ненавистной свекрови. Животных она собралась ликвидировать завтра же. Барсика и Дружка спасло чудо. Когда Мария Константиновна ушла на почту, Лидия взяла крысиный яд, вошла в комнату свекрови и стала высыпать в миску с молоком порошок. Именно за этим занятием и застала ее Мария Константиновна, вернувшаяся за очками. Женщина с несвойственной ей силой оттолкнула невестку: — Ты что делаешь ? Отраву подмешиваешь? — Отраву! Как ты мне надоела, старая ведьма! Почему ты вслед за муженьком на тот свет не убралась?! — Не дождешься, я еще поживу! — Недолго тебе тут жить осталось! Вовка признает тебя недееспособной и отправишься ты в психушку! А я наконец-то поживу по-человечески! — Без суда не признает, рано радуешься, Лида. — Чтобы определить тебя в психушку, суд не нужен. На днях уже справка готова будет. А пока наслаждайся последними деньками. И с живностью попрощаться не забудь! Мария Константиновна дождалась сына с работы. Ей нужно было с ним поговорить. Женщина надеялась, что Лида со зла соврала про психиатрическую больницу, но Вова отнекиваться не стал. — Прости, мама. Лида права, ты нам жить мешаешь. — Сынок…Как ты можешь… Я же ведь мать твоя… — Мама, давай решим все без скандала. Ты дом на меня переоформишь и переедешь в пансионат. Знаешь, как там хорошо? Много других старичков, кормят отлично, досуг интересный. Обойдемся без справок, а? — Как ты, сынок, красиво жизнь в доме престарелых описал… Мария Константиновна разрыдалась. Вова, увидев слезы матери, поморщился и ушел в спальню. Гена бросился к бабушке на шею: — Бабуль, я тебя не пущу никуда! С тобой поеду! — Золотце, беги к бабе Варе. Попроси ее, пусть Зое срочно позвонит и скажет, что меня в дом престарелых забирают. Смотри, чтобы мать с отцом тебя не видели. Зоя, после звонка Варвары Никитичны, моментально выехала в деревню. С собой девушка взяла мужа и двух его братьев. Лиду и ее мужа-подкаблучника в тот же день выкинули из дома. Невестка грозилась, что никогда не позволит свекрови видеться с внуком, но Зоя успокоила Марию Константиновну: можно подать в суд на определение порядка общения с ребенком. Гене уже двенадцать лет, его мнение обязательно будет учитываться. Дружок и Барсик остались жить со старушкой. Решили, что дом Мария Константиновна перепишет на Зою, а та потом — на Генку, как только ему исполнится восемнадцать. Автор: Писатель | Медь Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 😇

Наталья глянула искоса на подругу, которая крутила в руках зажигалку, но говорить ничего не стала. Сорвалась все-таки. Почти три месяца не курила, а тут не выдержала. И немудрено! Ведь не так давно деда своего проводила, который ее вырастил... Два года болел, да еще так тяжело… Люся с ног сбилась, чтобы хоть как-то помочь ему. Даже кредит взяла и в Москву возила, но там тоже только руками развели. Давали не больше месяца, а он два года продержался. Таких не сломать! Подводник как-никак! Да и Люся у него свет в окне была всегда. Как ее бросить? Так и говорил: - На кого мою девочку оставлю? Разве могу? Наталья помогала Люсе с уходом в последние месяцы и видела, какая крепкая связь у нее с дедом. Бывают же такие семьи! Вроде и людей в ней всего ничего – двое, а любви столько, что на целый мир хватит и еще останется. Историю подруги Наташа, конечно, знала во всех подробностях. Еще бы! Ведь столько лет прожили рядом. С пятилетнего возраста вместе. С тех пор как родители Наташи разменяли родительскую квартиру и стали соседями Люсиного деда. Наталья улыбнулась, вспомнив их первое знакомство с Люсей. Угрюмую, неулыбчивую девчушку Наташина мама пригласила в гости, еще ничего не зная о ее семье. Познакомила с Наташей и оставила девочек играть в детской. Большие уже, сами разберутся. Они и разобрались. Сначала Ната пыталась расспросить новую подружку о том, кто у нее папа и мама, но Люся молчала. Она сидела за маленьким Наташиным столиком, где лежал альбом и были рассыпаны карандаши, и не хотела даже смотреть на хозяйку комнаты. Покрутившись немного рядом, Ната махнула рукой и принялась дальше строить замок из кубиков, который бросила было, когда пришла Люся. Отвлеклась-то всего на минутку, а когда повернулась к гостье, похолодела от ужаса. Ее новая немецкая кукла, которую папа привез из очередной командировки, уже лишилась половины своих роскошных пепельных волос, а Люся, старательно высунув язык, продолжала щелкать ножницами. - Что ты наделала?! – Ната кинулась вырывать ножницы из рук Люси и на ее крик прибежала из кухни мама. - Девочки! Отвечать, почему она это сделала, Люся отказалась наотрез. Она просто тихонько плакала до тех пор, пока за ней не пришел дедушка. - Извините нас! Я найду такую же куклу для Наташи. - Не надо! – Наташа ревела не переставая, поглаживая куклу по остриженной голове. Как только ее пальцы, скользнув по куклиному затылку, проваливались в пустоту там, где должны были быть шелковистые волосы, она принималась рыдать еще сильнее. – Такую вы не найдете! Мне папа ее привез! Ревела Наташа вовсе не потому, что ей было так уж жалко куклу. Нет. Ей было обидно. А все потому, что мама не отругала Люсю сразу, как обычно делала, если виновата была сама Наташа. Она молча наблюдала за девочкой, думая о чем-то своем. Маму Наташа очень любила, но знала – она строгая. И считает воспитание Наташи своей главной задачей, для которой ей и была дана жизнь. Она не раз говорила об этом дочке, и Наташа не понимала, как это у мамы нет никаких больше важных дел, кроме нее. Получалось, что дети – это самое главное в жизни? Тогда почему сейчас она не ругает Люсю, а только тихо поглаживает ее по голове, о чем-то говоря с соседом? Люся с дедушкой ушли, а мама Наташи тут же выключила «сирену» дочки, скомандовав: - Умойся! И иди за стол! Я блинчиков нажарила. Такое утешение сработало безотказно. Поесть Наташа всегда любила. А уж мамины блины… Это вообще была песня! Только вот «пела» ее мама нечасто, потому, что времени у нее на это совершенно не было. Елена, мать Наташи, работала педиатром в детской поликлинике и шутила, что у нее помимо дочки еще полрайона детей. Это не было преувеличением, ведь врачей не хватало и Наташиной маме приходилось заботиться не только о своем участке, но еще и о паре соседних. - А куда их девать? Они что, от того, что врачей не хватает, болеть перестанут? - Елена садилась на стул в коридоре, придя домой после работы, и вытягивала ноги. – Доченька, принеси мне водички! Наташа притаскивала стакан с кухни, вцепившись в него двумя руками, чтобы не разбить, и смотрела как мама жадно пьет воду. Маленькие пальчики пробегали по щеке уставшей женщины, и Наташа выдыхала облегченно. Вот она! Мамина улыбка! Значит, все хорошо… Наевшись блинов, Наташа решила, что дуться, наверное, уже хватит. Она не умела обижаться надолго. Даже в садике, когда вредный Сашка в сотый раз дергал ее за косичку, Наташа только грозила ему кулаком и тут же звала играть. - Мам? – Наташа допивала какао, старательно убирая ложечкой пенку. – А почему ты грустная? Елена, отставив последнюю вымытую тарелку на сушилку, вздохнула, вытерла руки и присела к столу. - Доченька, ты очень обиделась на Люсю? - Она вредная! И не хотела со мной разговаривать. - Понимаешь, малыш, она вообще ни с кем сейчас не разговаривает. Даже с дедушкой. Наташа поперхнулась. Как это?! - Она болеет? - Можно и так сказать. У Люси больше нет мамы и папы, Наталочка. И поэтому ей очень-очень плохо сейчас. - А куда они делись? – Наташа нахмурилась. Разве бывает так, чтобы у ребенка не было родителей? - Они ехали на машине. Все вместе. И случилась авария. Люся спала на заднем сиденье и ее просто выбросило из машины. Поэтому она осталась жива, а вот ее родители… Наточка, не обижайся на нее. Она вовсе не хотела тебя огорчить. Наташа вдруг представила себе, что это ее мама сидит рядом с отцом в машине и они едут куда-то… Она вздрогнула, сползла со стула и так крепко обняла Елену, что та охнула от боли, когда пальчики дочери потянули за выбившуюся из прически прядь. - Наталочка, солнышко, ты что?! Я с тобой! Я рядом! Они сидели так еще долго, обнимаясь и шепча друг другу какие-то глупости. А потом Наташа слезла с маминых колен, ушла в комнату, а, вернувшись через минуту с пострадавшей куклой и ножницами, спросила: - Мама! Можно я возьму твой журнал? Елена удивленно подняла брови, но ничего не сказала. Выдав дочке последний выпуск Бурды, она молча открыла входную дверь и позвонила в соседнюю квартиру. Михаила Иванович, дед Люси, открыл дверь и изумленно проводил взглядом промаршировавшую мимо него Наташу. - Вы не мешайте им пока. Пусть попробуют еще раз. – Елена приложила палец к губам. Наташа, безошибочно найдя дверь детской, распахнула ее, и, не обращая внимания на настороженный взгляд Люси, сунула той в руки многострадальную куклу. - Держи! А потом разложила на полу журнал, зашуршала страницами и ткнула пальцем в красивую молодую женщину на фото. - Смотри! Я поняла! Ты ей хотела такую прическу сделать? Как тут, да? Давай, тогда! Заканчивай! А то только половину обрезала! Люся, замерев от удивления, стояла, стиснув в руках игрушку. - Ну чего ты? Садись! – Наташа похлопала по полу рукой. – Давай ей красоту наведем! Мама говорит, что девочки должны быть красивыми. А где тут красота, если прически нет? Будем дальше делать? Или я домой пойду? - Будем… - голос Люси прошелестел так тихо, что Наташа его почти не расслышала. Но ножницы щелкнули, и девочки мигом забыли прежние обиды. И даже не заметили, что двое взрослых, которые прикрыли тихонько дверь в комнату, чтобы не мешать, украдкой смахнули слезы, таясь друг от друга и улыбаясь. Так началась дружба Наташи с Люсей. Кукла, которую они обкорнали так, что Елена долго хохотала, пытаясь найти на остриженной головешке хоть немного волос, так и хранилась у Натальи. Она гордо восседала на кухне, на специальной полочке, в нахлобученной на глаза красной шляпе, которую ей сшила когда-то Люся, решив, что мода на короткие стрижки уже прошла. Каждый раз, усаживаясь на свое любимое место между столом и холодильником, чтобы выпить чаю с подругой, Люся хмыкала: - Может парик ей купить? - Нет уж! – Наталья ставила перед подругой почти ведерную чашку с зеленым чаем. – Пей, водохлеб! И оставь в покое наше прошлое! Люся… Она была рядом, когда не стало Наташиной мамы. Наташа была тогда на пятом месяце и ей до последнего не говорили о том, что у мамы случился обширный инфаркт и ее больше нет. А, когда муж, очень осторожно подбирая слова, все-таки рассказал Наташе об этом, то подхватил ее, потерявшую сознание, и схватился не за телефон, а кинулся к соседям, чтобы позвать Люсю. Что могли сделать чужие в этой ситуации? А ничего! Люся же, для которой Елена стала родным человеком за эти годы, не мешкая, сделала Наташе сразу два укола, а потом просидела всю ночь рядом, держа в объятиях и покачивая, совсем как маленькую: - Наталочка, малыш тоже плачет… Тебе плохо и ему плохо. Давай успокоимся, а? Знаешь, а тетя Лена тебя бы выпорола! - За что? – Наташа, глаза которой уже похожи были на узкие щелочки от слез, всхлипывала. - Сказала бы, что ты ребенку здоровье портишь, а кому-то потом лечить. И всыпала бы тебе хорошенько! - Люсь, она его даже не увидит… - Зато, она знала, что он есть. Поэтому, давай не будем ее огорчать, а? Как думаешь? Первую свою дочку Наташа назвала в честь матери, а вторую – Людмилой. - Будет у меня еще одна Люська! – покачивая голосистую свою девочку, смеялась Наталья. - Какая же она Люська? – подруга осторожно отбирала у Натальи свою крестницу. – Она – Милочка! Посмотри на нее! Прелесть, а не ребенок! Ресницы метровые! Ох, готовь мать веники! - Зачем? - Женихов гонять! Люся, у которой после ухода деда не осталось на этом свете никого из родных, одинокой себя вовсе не считала. Да и как можно? Да, у нее не было своих детей. Но были же Наташины! И она любила их как родных, с удовольствием отвечая на детские поцелуи и тратя на подарки и игрушки так много, что Наташа ворчала: - Лучше платье себе новое купи! Или туфли! Никогда я так тебя замуж не выдам! - И не надо! Была я уже в этом замуже! Нечего там делать! В браке Люся, и правда, успела побывать. Но он оказался таким скоротечным, что она толком и не поняла, что это было. С Валерием она познакомилась в больнице, где работала. Молодой, перспективный хирург, придя в их отделение, мигом стал предметом девичьих грез для всего женского персонала. Очаровав всех, от молоденьких медсестер до пожилой санитарки, бабы Маши, Валерий не стал ходить вокруг да около и уже через пару месяцев сделал предложение Люсе. - Да это он из-за квартиры! Она же одна живет! – злой шепоток тут же смолкал, стоило Люсе появиться рядом со сплетницами. Она, конечно, эти разговоры слышала, но значения им не придавала. Пусть треплют языки, какое ей дело до этого. Она счастлива! Вот только счастье это продлилось совсем недолго. Почти сразу после свадьбы Люся стала замечать странности за мужем. Их смены не совпадали, и, возвращаясь после работы домой, Люся то и дело замечала, что дома беспорядок, вещи лежат не на своих местах и пахнет почему-то чужими духами. На ее вопросы Валерий только обнимал жену и, целуя в нос, говорил: - Что ты придумываешь себе, зайка? Тебе показалось! Я люблю только тебя! Все закончилось глупо и бестолково после того, как Люся, вернувшись как-то после особо тяжелой смены домой, накинула халат, предвкушая горячую ванную и хоть какую-нибудь еду, сунула руку в карман и застыла от удивления. А потом выудила оттуда кружевные женские трусики того ярко-алого оттенка, который Наталья называла: «роковые страсти». Валерий, который собирался в этот момент на работу, заметался было, пытаясь что-то объяснить, а потом остановился посреди комнаты и уставился на хохочущую во весь голос Люсю. - У тебя истерика? - Ага! Кружевная тряпочка взвилась в воздух и повисла на люстре, а Люся скинула халат, брезгливо отбросив его от себя, натянула джинсы и футболку, промаршировала к входной двери и скомандовала: - Когда вернусь, чтобы тебя здесь не было! Наталья, открыв дверь подруге, молча подхватила Люсю, и не задавая ей никаких вопросов, напоила успокоительным и уложила спать. - Потом поговорим! А спустя несколько часов они стояли посреди Люсиной гостиной и Наташа, задумчиво глядя на болтающиеся на люстре трусы, вещала: - Ты знаешь, где-то я читала, что красные трусы на люстру вешать просто необходимо! - Зачем? - Для привлечения чего-то там… Не помню! Они желания исполняют! - Трусы? - Ага. Только, это… Есть небольшая загвоздка. - Какая? - Они должны быть твои. - То есть, ты хочешь сказать, что я мало того, что чужие трусы на свою люстру повесила, так еще и счастье этой неизвестной даме нашаманила? - Угу! - Это… Наташ, а что это? Люся переглянулась с подругой, и они зашлись в таком хохоте, что остановиться смогли только тогда, когда Наташин муж, Саша, заглянул в комнату и испуганно спросил: - Девочки… Может, вам водички принести? Или чего покрепче? Вы уже всех соседей перепугали… Первую свою неудачную любовь Люся оплакивала недолго. Что толку рыдать по тому, чего почти и не было? Да, она Валеру любила, а он ее? Ведь, ни капли… А это значит, как говорил дед, что они шли разными фарватерами. И скорее всего, даже в разные стороны. Совсем не так, как дед с бабушкой. Люся, конечно, бабушку свою совершенно не помнила, зная ее только по рассказам деда. Зинаиды Константиновны не стало задолго до того, как Люся появилась на свет. Но улыбчивая девушка с длинной косой, смотревшая на нее со старой фотографии на стене дедова кабинета, была ей знакома так, словно всегда была рядом. Михаил Иванович вспоминал жену так часто, что казалось, она вот только что была здесь и просто вышла на минутку из комнаты. - Она меня держала на этом свете, Люсенька. Она и ее любовь. Я в поход уходил и знал, что она там, на берегу. Ждет. И молится. Тогда нельзя было. А она все равно молилась. Как умела, ведь никто не учил. И это сработало. Я жив, хоть и разное было. А потом ее не стало. И не стало меня… - А как же... Дед, как ты смог жить дальше? - Я и не жил вовсе. Существовал. Пока не появилась ты. Люся, ты так на нее похожа… не только внешне. - А как еще? - Сердцем, Люсенька, сердцем. Ты такая же нежная, какой была моя Зина. Люся, брезгливо швырнув чужую кружевную тряпочку в мусорное ведро, надраивала квартиру, приговаривая: - Нежная, говоришь, дедуля? Уже нет! С тех пор прошло почти полгода, и Наталья начинала беспокоиться. Люся почему-то стала напоминать ей ту самую маленькую девочку, которая сосредоточенно щелкала ножницами вокруг кукольной головы, пытаясь отрезать от себя свою беду. А уж когда Люська этого ночного дедушку увидела, Наташе и вовсе стало страшно. Люся аж побелела вся тогда. И было отчего. Старик, лежащий на каталке, которого привезли посреди ночи, был очень похож Михаила Ивановича! Просто одно лицо! Люся зашлась было, но тут же опомнилась, услышав окрик подруги: - Не смей! Он совсем плох! Не вытащим! Ночь была тяжелой, но старик выжил. И теперь оставалось только ждать, наблюдая и молясь, чтобы организм его справился. Все-таки не молодой уже, да и видно было что жить не хочет. Не тянется… На таких пациентов Наташа насмотрелась за годы работы в больнице. Бывает, привезут крепкого вроде мужчину, а он отвернется к стене и ничем его не проймешь. Не хочет бороться. А в соседней палате уложат на койку бабульку с такой кардиограммой, с которой не живут, а она через неделю на ноги встанет. А все потому, что дедушка ее будет приходить каждое утро, расставлять на тумбочке баночки с бульоном и паровыми тефтельками, и причитать над своей благоверной. - Ниночка! Еще ложечку! За меня! Тебе силы нужны! Наташа вздохнула. - Мне тоже дай! – она потянулась было за сигаретой, но Люся отвела ее руку. - Еще чего! - Тогда сама не дыми! – Наташа глянула на небо и заторопилась. – Поехали! Сейчас ливанет. Мало ночью было потопа, так опять! Они сбежали было по ступенькам, но Люся шарахнулась в сторону, испуганно взвизгнув, когда из-за куста вышел большой лохматый пес. - Мама… - Наташа, которая с детства панически боялась собак, застыла на месте. Люся, опомнившись, встала перед подругой, заслонив ее от пса, и скомандовала: - А ну! Иди отсюда! Бармалей! Пес с любопытством наблюдал за женщинами, но с места не тронулся. Он не рычал, не скалился, а просто стоял, широко расставив мощные лапы и чуть наклонив набок лобастую башку. От этого одно ухо у него повисло мягкой тряпочкой, а другое смешно встало торчком, придавая собаке немного комичный вид. - His master’s voice… - Люся усмехнулась и полезла в сумку за оставшимся нетронутым бутербродом. Поесть ей ночью так и не удалось и теперь она этому от души порадовалась. - Чего? – Наташа недоуменно глянула на подругу. - Ты забыла, что ли? У деда на патефоне похожая собака нарисована была. Помнишь? Только этот побольше и полохматее. Иди сюда! Как тебя звать? Колбасу будешь? Пес с места не двинулся. Он потоптался немного и сел, аккуратно разложив на земле пушистый хвост. - Домой мы сегодня не идем, как я понимаю? – Наташа осторожно высунулась из-за плеча подруги. – Люсь, как думаешь, он меня съест? - Не знаю. Вроде не голодный. От колбасы же отказался. Хотя, ты такая аппетитная, что может и польстится. Люся фыркнула, а Наташа ткнула ее локтем в бок и проворчала: - Посмейся, ага! Вот родишь двоих, тогда я на тебя посмотрю! - А я не буду тогда ждать понедельника! – Люся рассмеялась и увернулась от возмущенной Натальи. Желание похудеть у Наташи возникало сразу, как только они с Люсей отправлялись по магазинам. Прибавившая ровно два размера после рождения детей, Наташа пыталась натянуть на себя юбки и брюки, ориентируясь на старые параметры и возмущенно пыхтела, глядя на смеющуюся над ней подругу: - Да возьми ты свой размер с вешалки, упрямая женщина! Принести? - Вредина! Какой была – такой и осталась! Вот начну бегать с понедельника и куда что денется! А ты так и останешься щепкой! У меня хотя бы есть за что подержаться! Люся от души потешалась, зная, что очередной понедельник не станет для Натальи точкой отсчета в борьбе за лишние килограммы. Да и что там было лишнего? Наталья всегда была худой, а после рождения дочерей расцвела так, что Саша ревниво хмурился, глядя на тех, кто оборачивался вслед его жене. Пес, глядя на шутливую потасовку, отодвинулся чуть в сторону, но с дороги не ушел. Пролетевшая мимо, к крыльцу приемного, скорая чуть не задела его, но он даже ухом не повел, а только насторожился, вглядываясь в то, что происходит. Люся мельком глянула на бригаду, которая без особой суеты выгружала очередного больного, и скомандовала: - А ну! Подвинься! Нам домой пора! У Наташки дети плачут, а у меня… Неважно! Мне тоже пора! Так что, давай-ка, лопай свою колбасу и проваливай! Пожилой усатый водитель выбрался из машины, застегнул молнию на куртке и пробасил: - Ишь, ты! Не ушел! Люся с Наташей синхронно обернулись. - Кто? - Так, пес! Это же дедов пес. Ну, того, которого мы ночью привезли. Все в машину рвался, а потом за нами бежал всю дорогу. Хорошо, что везти было всего ничего. Не потерялся. Верный! - Тоже мне… - Люся совсем иначе глянула на собаку. – Хатико… И что теперь с тобой делать? С Люсей пес идти категорически отказался. Залез обратно в кусты, уложил морду на лапы и вздохнул так горько, что она невольно улыбнулась. - Ладно тебе. Не страдай! Поправится твой хозяин. А, знаешь, что? – Люся достала смартфон из кармана. – Мы ему сейчас видео запишем. Пусть знает, что ты здесь. Пес удивленно смотрел на странную коробочку в руках Люси, но не возражал. Быстро сняв небольшое видео, Люся убрала телефон, застегнула молнию на сумке и спросила: - Чем ты питаешься, Бармалей? В нашей больнице диета для собак не предусмотрена. На следующий день Люся нашла собаку там же, где и оставила накануне. - Охота тебе была мокнуть! – она развернула сверток, который принесла с собой и выложила мясо на картонную одноразовую тарелочку. – Ешь, давай! А потом я пойду к твоему хозяину и покажу ему, какой хороший у тебя аппетит. Чтобы он не волновался за тебя, понимаешь? Ему нельзя. Вредно! Пес выслушал Люсю очень внимательно, а потом принялся есть, да так аккуратно, что она только ахнула. - А ты, оказывается, аристократ! Вот что, дружочек, сегодня я тебя здесь не оставлю. Там дожди обещают всю неделю, да и холодно уже. Поживешь пока у меня. Я девушка одинокая, мне защита нужна. Побудешь моим охранником? Пес молчал, но не огрызнулся, когда Люся, протянув осторожно руку, тихонько погладила его. Хозяин Бармалея, как нарекла пса Люся, дремал, когда она заглянула в палату. - Кирилл Петрович? - Я за него… - Меня Люся зовут. - Я вас помню. - Вот и хорошо. Смотрите, что у меня есть для вас! Люся поднесла смартфон поближе, и робкая улыбка расцвела на бледном лице старика. - Грей… - Бармалей! - Как? Как вы его назвали? - Неважно. Ваша собака? - Моя! Единственное живое существо, которому до меня есть дело. - Кирилл Петрович, он со вчерашней ночи сидит под вашими окнами. А на улице ливень и холодно. Да, подождите вы, не волнуйтесь! Я хочу вас попросить. Скажите ему, чтобы со мной пошел. Вас он точно послушает. Я его звала, но он отказывается. А если вы ему скажете… Эй! Да вы что! Плакать-то зачем?! Люся засуетилась, пытаясь успокоить старика. - Люсенька, зачем вам это? Зачем молодой красивой девушке чужие хлопоты? - Как зачем? – опешила Люся. – Ему плохо. Холодно и сыро. И вам плохо. Вы – волнуетесь. А этого, я как медик, допустить не могу. Пусть побудет у меня, пока вы не поправитесь. Только вы мне расскажите, чем его кормить и все такое. У меня никогда собак не было. Поэтому, что с ним делать, я не знаю. Ой! – Люся, словно вспомнив что-то, охнула. – А он не кусается? Видео, которое Люся записала в палате, пес смотрел очень внимательно. А потом встал, отряхнулся и пошел за Люсей, поминутно оглядываясь на больницу. - Не переживай! Он скоро к тебе вернется! Ты бы видел, как он обрадовался, когда понял, что с тобой все хорошо! Две недели после этого Люся каждое утро приезжала в больницу, в те дни, когда не было ее смены, или заходила после работы в палату к Кириллу Петровичу, и доставала смартфон из кармана. - Как самочувствие? Вам послание! Записав ответное, она демонстрировала его дома Бармалею, и уговаривала лаять потише. - У Наташки дети спят! Имей совесть! Кирилл Петрович перед выпиской дал Люсе ключи от своей квартиры и попросил съездить туда и привезти вещи. - А то меня забрали в пижаме, как был. Людей пугать на улице не хочется. Люся, зайдя в маленькую однокомнатную квартирку, огляделась по сторонам, вздохнула и засучила рукава. Она домывала пол на кухне, когда в дверь позвонили. - А вы кто? Молодой мужчина, стоявший на пороге, удивленно смотрел на растрепанную Люсю. Бармалей, который даже не повернул голову в сторону гостя, лежал на своей подстилке так спокойно, что Люся поняла – парня этого пес точно знает. Значит, не чужой. - Я – Люся. - Очень исчерпывающая информация. А я Сергей. Кирилл Петрович дома? - Он в больнице. А я там работаю. - Что с ним? – парень не на шутку встревожился. – Я вчера только домой вернулся из командировки, а его нет. - Простите, но я задам вам встречный вопрос. А вы кто? - Я? Его ученик. Кирилл Петрович мой научный руководитель, а по совместительству близкий друг моего отца. Мы договаривались встретиться, а тут вон какие дела… В какой больнице он лежит и как его найти? - Не надо искать. Его выписывают завтра. Так что, загляните поближе к вечеру, он уже дома будет. - Что значит, загляните? А кто его из больницы забирать будет? У него же никого нет. Во сколько выписка? Кирилла Петровича выписали утром. Люся, которая с утра заступила на смену, махнула на прощание «своему пациенту» и пообещала заехать на следующий день, чтобы выгулять Бармалея. А год спустя Кирилл Петрович подойдет к невесте, церемонно поклонится, соблюдая этикет и пригласит Люсю на танец. Сергей улыбнется, шагнет в сторону, уступая место и погрозит, теперь уже жене, пальцем: - Я ревную! - Ты еще к Бармалею меня поревнуй! – Люся, покажет язык мужу и сделает такой церемонный реверанс отвечая Кириллу Петровичу, что фотограф зацокает от восторга. - Ах, какая красота! Наталья, утащив после танца подругу «подышать», шепнет ей на ухо: - Надо же! Работает примета! - Какая? Про люстру? - Балда ты! Другая! Сделаешь что-то хорошее и оно к тебе потом вернется. Не подобрала бы тогда Бармалея своего и что? Не встретила бы Сергея! И деда еще одного себе бы не заимела. Хороший он все-таки. Кирилл Петрович твой. Для души полезный. Я давно тебя такой спокойной не видела. Все-таки, знаешь, что я тебе скажу, Люська? - Что? - Что бы там не говорили, а дед твой за тобой присматривает! Его это работа, не иначе! - А я в этом даже не сомневаюсь! Люся послала воздушный поцелуй в окрашенное закатом небо и улыбнулась: - Спасибо! Автор: Людмила Лаврова. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 👍

Что не говори, а готовит Люська отменно, многим поучиться ещё так готовить надо, даже мама так не умеет. Постелив газетку на предусмотрительно захваченный из кухни стул, Василий, в предвкушении вкусно потрапезничать, начал доставать из карманов и выкладывать на стул добычу. Котлетки, помидор, огурец, какая -то булка, мдааа, не густо. Надо чай...забыл. Пошёл уже не скрываясь , включил чайник, открыл шкаф, тааак чай или кофе? Чай, а то, что-то давление зашкаливает... Воровато оглянулся, а что это он будет свой чай тратить? У Люськи какой-то импортный, с птичкой, быстро вытащил пакетик, потом подумал и ещё парочку стянул, впрок. Когда наливал в кружку кипяток, на кухню кораблём вплыла Люся. Окинула его взглядом, открыла шкаф, задумалась, Василий поспешно ретировался благоразумно не заваривая при Люсе чай, а вдруг он ароматизированный и пока ещё супруга, учует запах своего чая? Ну уж нет, от греха подальше Василий, схватив свою кружку с кипятком поспешил в свою комнату, Люся даже не удосужила его взглядом. В комнате, Василий достал пакетик из кармана халата, остальные запрятал под подушку... Запах действительно был, Люська бы сразу поняла, что он её чай прихватил, достал из другого уже кармана три кусочка рафинада, тоже у Люси гребанул и отправил их в кружку. С удовольствием начал болтать ложкой, стуча о края стакана, зная как ненавидит этот звук Люся, а потом с удовольствием швыркал, сёрбал, тянул, пыхтел, шумно втягивал в себя чай, в общем делал всё то, что Люся ненавидит. Не заметил сам, как выпил весь вкусный чай, пошёл демонстративно на кухню, где Люся поедала котлеты, с кислой отчего-то миной. Вскипятил ещё раз чайник, налил в кружку кипятка, прошёл гордо подняв голову, мимо Люси, не сказав ни слова. Пришёл, сел и наконец -то принялся за завтрак, сначала откусил булочку, потом котлету, что за... Котлета какая -то несъедобная, что это? Морковь? Котлета из моркови? Так вот почему Люська с кислой рожей сидела. Ну уж нет, пусть сама давится своими котлетами, отодвинул "деликатес" в сторону. С опаской рассмотрел помидор с огурцом, вроде ничего, но на всякий случай обнюхал, лизнул, потом только начал есть, вкусно. Да уж, скудненький завтрак. Поел, полежал... Встал, в животе бурчало, хотелось есть. Прошёл не скрываясь на кухню, открыл холодильник, нет, ничего не добавилось, пошарил по шкафам, тоже пусто вздохнул, пошёл в комнату. В животе происходила какая -то реакция. Видимо на эти котлеты дурацкие, думает Василий. Ну, Люська, вот же жадность до чего довела...Помешалась на деньгах, они же поэтому и поссорились, и разводиться собрались. Это всё из-за Люськиной жадности, да-да всё из-за неё. Берёзкины, ну, то есть они с Люсей, копили деньги на дачу, загорелось Люсе дачу заиметь, чтобы как у подружки Польки — цветочки там, мангал, травка с качУлями, кофе распивать на веранде и про жизнь говорить. Долго Люся вздыхала, а как сорок пять исполнилось, всё...Загорелась той идеей — дачу иметь... А Василий много лет мечтал о мотоцикле, он прям представлял, как сядет на него, заведёт с подножки, обязательно с подножки, мотор будет работать как часики, точно как у Славки Петрова в далёкой Васиной юности... Наденет гермошлем, кинет взгляд на стоящую в калитке Люсю, что машет ему платочком и поедет... Да в калитке, потому что дачу -то они купят, а иначе для чего мотоцикл... И вот, нужная сумма набрана, Люся ищет дачу, да что там искать, возле Полинки, подруги её продают. А Вася...Вася за месяц до этого нашёл мотоцикл, хороший такой, почти новый, у деда одного в гараже стоял, деда не стало, а бабушка продавала. Ну Вася и купил...мотоцикл тот...договорился с бабушкой, что у неё пока постоит... А тут эта дача...а денег-то не хватает...ну, как не хватает...их нет. Да потому, что Вася гараж по дешёвке купил, три дня до того, как Люся эту дачу нашла...Хороший гараж, капитальный, Люсе бы понравился. На что он рассчитывал? Ну, думал, что премию дадут, он вложит, да так, где закалымит, чтобы Люся не волновалась, он вложит. Бабушкин домик в деревне, мать ему отдала, на продажу выставить хотел... Но, как говорила бабушка- покойница. человек предполагает, а Господь, располагает. Так и получилось, сунулась Люся в кубышку, денежки посчитать, а там шиш... Как она кричала, Вася даже прослезился и погладил Люсю по голове. Она то думала, что их ограбили, вот в чём дело... А их и не ограбили вовсе, Вася ж не знал, что эта чёртова дача так быстро на продажу попадёт... Вооот. Таким образом Люся заявила, что Вася ей не муж теперь, а самый, что ни на есть враг. Доводы никакие не слушала, посоветовала мотоцикл свой, с гаражом вместе в одно место Васе затолкать, раз сию секунду продавать не желает, чтобы деньги вернуть и дачу купить. Готовить перестала, продукты отдельно покупают, не разговаривает, молчит. А он же для неё старался, вот допустим, сдачи продукты где хранить? На балконе? Так полопаются все банки. А там гараж с ямкой специальной, Вася там полочки видел. всё там у бывшего владельца сделано для этого. Да в конце-то концов, пойти с мужиками Мишкой и Валеркой...посидеть в гараже, почему нет? Почему это Люся должна на даче, сидеть, кофе пить, а он с мужиками не может пива попить в гараже. К тому же деньги все- все, что там были Вася заработал, вот так...Да не подрассчитал, деньги должны были у Васи появиться раньше, чем Люся обнаружит их пропажу... Контры у них теперь. Разводиться Люся намерена решительно. Живот болел всё сильнее. Что такое? С голодухи что ли? Василий лёг на диван, свернулся клубочком нет, не проходит... Надо чай попить, легче будет решает Василий. Он идёт на кухню столкнувшись по пути с раскрасневшейся Люсей, она идёт в комнату. Василий наливает кипяток, подумав достаёт ещё пакетик Люсиного чая кидает в стакан, вдруг резкая боль скручивает его живот и складывает пополам. Едва разогнувшись, прихлёбывая на ходу чай, Василий пытается дойти до комнаты, но на полпути понимает что ему надо в другую сторону и бредёт медленно к туалету хватаясь за стенку. Дёргает ручку не открывается, что за...Дёргает ещё и еще, с силой чуть не вырывает дверь наконец дверь распахивается, оттуда выходит Люся... Не глядя на Василия Люся бегом бежит в комнату. Василий занимает освободившееся место. Сделав свои дела и почувствовав облегчение, Василий открывает дверь и сталкивается нос к носу с красной Люсей. Не успев далеко отойти, Василий понимает, что ему хочется обратно. Он идёт, сначала ждёт, потом начинает нетерпеливо дёргать ручку... Так сменяя друг друга, Вася с Люсей едва один выйдет, хватаются за ручку двери и забегают внутрь. Они уже не расходятся по комнатам, а так и дежурят у двери сменяя друга друга на троне всевластия. Люся смотрит безумными глазами, Вася услужливо, жена же всё - таки, подсовывает ей кружку с чаем, которую держит в руке и тихонечко оттуда отхлёбывает. Люся хватает, делает большой глоток и тут же выплёвывает назад. -Ты...ты чай...мой... Не, ну вот женщина, а ?Нашла время, чаем попрекать...Они чем-то отравились возможно котлетами... -Да ладно тебе, лучше вспоминай, что в котлеты напихала? - Какие котлеты, - измученным голосом говорит из-за двери Люся. -Те самые, из морковки...или из чего там. -Ты...ты, что котлеты ещё мои воровал? -Так если ты ничего не готовишь... -А с чего это я тебе буду готовить? Мы посторонние люди. -Ну мы пока ещё законные муж и жена. -Я прямо сейчас...пойду и подам на развод. -Угу, ты отсюда отойди сначала и это...выходной там, суббота. Ещё побегали... Люся схватила и вылила Васин чай. Он пошёл заварить новый, но не смог далеко отойти. -Не пей чай... -Ну, Люська...травы пожалела, ну ты конечно молодец... -Тебя...дурака...пожалела...Не пей этот чай. -Это почему? Желание сделать на зло жене, росло с каждой минутой. -Потому...не пей...он для похудения... -Чего? -Того..."Полёт стрижа" называется...Не пей... -Ох, ёёё...а ежели много выпить? Что будет? Хотя и так понятно... -Ты...ты сколько выпил? -Три... -И я...три... -А ты то зачем три?Если знала что такой эффект. -В том -то и дело, что не знала...не думала что так очиститься всё. Побыстрее хотела...похудеть. -Ааа, ну понятно, - с грустью говорит Василий, - ты же теперь у нас дама незамужняя будешь...тебе надо привлекать к себе внимание мужчин. -Д у р а к, ты, - говорит Люся - я же для тебя ещё до того как это...Ну чтобы ты мной гордился. -Не понял, а что я...Я разве как-то ущемил? Что -то сказал? -Да...видела я как ты на Светку на дне рождения у Петьки смотрел...А потом шушукались с ней. -Тьфу на тебя, да...был интерес к Светке вернее не так ни к Светке, а к тому что у неё в ушах надето...Серёжки у неё видала какие? Я и заинтересовался где брала. Хотел тебе...на двадцатипятилетие...ну свадьбы. Светка мне дала адрес... А потом мотоцикл этот, гараж... Надо сказать, что всё это время, супруги разговаривали из-за закрытой двери, то один, то другой меняясь местами находился по ту сторону... -Ваась...Вася... -У... Ты это... -Я вот что подумал, Люся...продам я этот гараж, да и мотоцикл...звони Полинке, договаривайся насчёт той дачи... -Погоди Вася...как это продашь гараж? А где мы овощи и банки хранить будем? -Какие, Люся? -Я вот что подумала, на чёрта мне эта недодача около Полинки? Сам подумай, Вася...Ни грядку вскопать, ни тепличку поставить...Нее. мне такое не надо. Я вот, что подумала Вася, - меняясь местами с мужем, говорит Люся, - а давай, бабушкин домик не будем продавать, а? Сделаем там, как бы, летний дом, резиденцию Вась родовое гнездо...От Полинка от зависти зачахнет... -Ты же говорила далеко, Люся? -Да ну...Слушай меня больше..то ж я хотела, как у Полинки...а потом подумала...ну его, не хочу... Долго вели разговоры Люся с Васей... Помирились, да. Катает Вася Люсю на мотоцикле, что заводится с подножки. Возят банки и овощи с родового поместья...Полинка с завистью поедает помидоры с огурцами, а особенно муж её, который грозится трактор загнать и перепахать всё...к чёртовой матери... А если кто, в окружении, вдруг поругается, да дело до развода дойдёт, тут же ребята чайку предлагают примирительного "Полёт Стрижа", называется, хорошее средство, для перемирия. Автор: Мавридика д.